Междуцарствие
Третья четверть
большой германской осени 1233-1281 началась с
последними годами правления Фридриха II.
В это время он
конфликтовал со своим сыном, жестоко подавил
северо-итальянский союз городов, но в 1238 году его
итальянская политика потерпела, как позже
оказалось, окончательную неудачу. В 1239-1250 он был
вовлечен в ожесточенную борьбу с папами, лишь
прерванную двумя годами, прошедшими между
смертью папы Григория IX и избранием в1243 году
нового – Иннокентия IV.
Последние годы
Фридриха были омрачены избранием германских
антикоролей: в 1246 году графа Тюрингского, а затем
Вильгельма Голландского. Ослепленный страшным
подозрением Фридрих лишил зрения своего
ближайшего друга Петра де Винеа.
События все более явно
указывали на то, что наступает новая эпоха –
эпоха "осенней" паранойи германского духа,
когда германский партикуляризм на время
превратился в разрушительную силу.
Партикуляризм, бывший
социально-политической основной триады
германского духа, в это время выпятился,
выпучился, приобрел некое самостоятельное
значение, перекосившее все здание германской
государственности:
"Идея
государственного порядка проложила себе путь в
виде идеи независимых автономных городских
общин, в которых возродилась, в духе времени,
древняя немецкая народная община. Принцип
сообщества, связывающий всех городских
обывателей и создающий их "общину", показал
здесь свою созидательную государственную силу
заключением союзов между городами, их мирными
договорами, распространением правосудия и
порядка. Лежавшие в развалинах замки и крепости
разбойничавших рыцарей уже повсюду
свидетельствовали о могуществе, достигнутом
этими городскими общинами" (О. Егер).
Еще в последние годы
жизни Фридриха II организовались первые крупные
союзы германских городов, которые сразу же
начали отчаянную борьбу с аристократией,
духовенством и между собой. Королевская и
императорская власть тоже оказались под ударами
этой стихии. Аристократия организовалась в свои
союзы. Их основной "программой" была
"борьба за себя против всех". Позже
аристократические союзы сконцентрировались
вокруг семи курфюрстов, трех духовных и четырех
светских.
Избранные во время
междуцарствия королями Ричард Корнуэлльский и
Альфонс Кастильский, хоть и были незаурядными
личностями, но германскими королями являлись
только номинально. Власть все больше
концентрировалась в союзах городов и в руках
суперкнязей- курфюрстов.
После междуцарствия
власть германских императоров надолго утратила
высший авторитет и способность объединять
многообразное германское общество, а, вокруг
него, и негерманские народы.
Возрождение силы
императорской власти началось только в конце XV
века, при императоре Максимилиане. Это уже был
конец (четвертая четверть) большой германской
зимы 1333-1525.
Империя стала жертвой
первого инфаркта германской нации. Ее
уверенность в своем всемирном и универсальном
предназначении сломалась в период
междуцарствия.
Но надорвалось и
папство, сила которого, хоть и поддерживалась
растущей с середины XI века энергетикой
итальянской национальной общины, но не в меньшей
степени опиралась и на германских императоров и
германский партикуляризм.
Востребованность папы
в качестве противовеса между властью императора
и германским многообразием и порождала такое
"странное" явление, как упорное нежелание
германской Церкви обособиться.
Еще более
"странными", а также расточительными и
рискованными, а часто унизительными, были
итальянские походы германских королей за
императорской короной. Только в 1452 году
германские императоры отказались от венчания на
Империю в Риме, и только в 1530 году в последний раз
приняли корону Империи из рук римского папы.
Все это убедительно
показывает на преобладание в основании
национальной жизни духовности
("ценностности") над материальностью. Дело
совсем не в упрямом следовании мертвым
традициям.
Те времена и люди были
не менее практичными и, тем более, не менее
глубокими, чем наши. Предательств и преступлений
тоже было достаточно. Как и осознанных интересов.
Материальность жизни национальной общины не
была помехой ее духовности. У того и другого
начала – свое место. Но духовность, как ей и
положено, "выше". Она преобладает и
управляет.
Стремление к
универсалистской империи тоже было вполне
рациональным. Только эта рациональность
спрятана от нетерпеливого взгляда современности
в глубинах национального духа и в сложнейших
структурах социальных и политических отношений.
Уже говорилось о том,
что противостояние императоров и пап было
выгодно всем основным политическим субъектам
германского общества. Это сохраняло в нем
динамичное, но устойчивое равновесие. Именно оно
охраняло столь дорогую сердцу германца
фундаментальную ценность "многообразия –
партикуляризма".
Но после смерти
Фридриха II, Римская курия поклялась извести со
света "змеиный род Гогенштауфенов". И вполне
преуспела в этом.
Начавшийся в Германии
неуправляемый взрыв партикуляризма лишил
императорскую и королевскую власть сколь нибудь
твердой основы. Поэтому французы, при поддержке
папы – француза, быстро справились с этой
"исторической задачей". Сын Фридриха погиб в
сражении. Внук также был разбит, захвачен в плен и
поспешно казнен. Род Штауфенов, самый
могущественный в Швабии, пресекся. Его крушение
создало вакуум, в который ринулись новые
претенденты на богатство и власть. Более всего в
этом преуспели Габсбурги, пребывавшие до того на
вторых ролях.
Кризис
папства
По иронии судьбы, папа,
лишившийся мощного противовеса в лице рухнувшей
династии и самой императорской власти, стал
беззащитен против мелких хищников.
Но судьбу папства
определили крупные хищники. Огромная инерция
двухсотлетнего противостояния с императорами
первое время была определяющей в политике
"победителя". Тем более, что французский
король Людовик IX Святой был идеальным
католическим государем, продолжавшим
растрачивать остатки духовной и материальной
мощи "раннезимней" Франции в новых, уже
очевидно безнадежных и бесславных крестовых
походах. Поэтому папы проглядели надвигающуюся
опасность со стороны "послушной" в то время
Франции.
Духовная основа
папского авторитета – движение крестовых
походов, столь плохо, по сути преступно плохо,
организованных, продержалась еще несколько
десятилетий благодаря святому французскому
королю. Тем коварнее была ловушка, подставленная
папству историей.
Папы, продолжая
бороться с тенями прошлого, уже несуществующей
властью германских императоров, продолжая
бороться с ослабленным греческим православием и
ослабленными сарацинами, проглядели новые и
действительно серьезные угрозы себе и
христианскому миру.
Одной из папских угроз
была "французская угроза", в основе которой
было вполне осознанное и прочувствованное
национальное единство, опирающееся на галльские
ценности "централизованного государства" и
"партийности". Французские базовые
ценности, в отличие от германского
"партикуляризма" ("феодальной империи")
не предусматривали решающей роли папы в
европейских политических и даже внутрицерковных
делах (по крайней мере, на территории
французского королевства). Папы им были нужны
просто как некий сторонний духовный авторитет,
как нечто дополняющее, а не жизненно необходимое.
Французская угроза
реализовалась очень скоро. Пап сначала лишили
французских церковных доходов, а затем и
существенной власти над галликанской Церковью.
Затем, вскоре после того, как Гийом де Ногаре
отшлепал по лицу железной перчаткой папу
Бонифация VIII, последовало семидесятидвухлетнее
авиньонское ("вавилонское") пленение.
Другую угрозу, теперь
уже не только "папскую", а общехристианскую
– угрозу османскую, папы также проглядели. До
последних дней Константинополя папы мелочно
торговались с византийцами. Поэтому конец
Константинополя и утверждение в 1453 году османов
в качестве новой великой европейской силы стало
для пап, как и для всей Европы, великим шоком.
Как ни слаба была
"зимняя" Франция в XIV веке, папство, лишенное
опоры во внутренне зависимой от нее Германии,
попало в "вавилонский плен" и долго не могло
выбраться из этого плена.
Только начало эпохи
Возрождения и период максимального падения
французской силы во второй половине французской
большой зимы 1237-1429 снова вовлекли папство в
водоворот основных политических событий в
качестве одного из основных общеевропейских
политических игроков.
Возвышение Германской
империи в XVI веке снова, но в последний раз в
весеннем итальянском макросезоне, дало папам
возможность "возмечтать" о своей вселенской
роли.
Ослабление папства к
концу XIII века не было ослаблением Италии. Просто
лидерство в Италии перешло от пап и от Рима – к
Венеции, ломбардским и тосканским городам.
Началась эпоха Возрождения, которая наследовала
эпохе готической. Готика была преимущественно
германской эпохой, это была прежде всего
общеевропейская самореализация германского
духа. А Ренессанс стал европейской
самореализацией итальянского духа.
Период духовной
экспансии Германии закончился во второй
половине XIII века. Германия ушла в свои проблемы,
но еще несколько столетий оставалась сердцем,
болящей душой Европы и основным центром ее
духовной жизни. Период "духовного
междуцарствия" в Европе продолжался недолго.
Начался период итальянского духовного
наступления, столь же благотворно повлиявшего на
Европу в XIV –XVI веках, как и период германской
духовной экспансии.
Если забежать в
будущее, то эпоху Барокко – Просвещения –
Социальных революций, начавшуюся после
отчаянной борьбы в конце XVI века, и продлившуюся в
XVII-XIX веках, можно считать европейской
самореализацией французского духа.
"Чей" период
начался в веке XX? Англо-американский? Или
итало-испанский? Или впервые Запад генерирует
духовную революцию сразу из нескольких центров?
Только англо-американцы начали свою теперь уже
не общеевропейскую, а мировую духовную революцию
еще в середине XX века, а итало-испанцы сейчас
только приближаются к её началу в XXI?
Кризис
Империи
Но вернемся в век XIII.
В период 1254-1273
германский дух пережил свой первый инфаркт. Он
утратил всеобщность и универсальность права и
силы, но не сердца и мысли. Потом эти средние зимы
станут роковыми для Германии.
В период уже весенний
зимы следующего большого цикла, т.е. в 1621-1669,
Германия переживет второй инфаркт. В жестокой
Тридцатилетней войне 1618-1648 Германия утратит
душевную всеобщность, дав начало и утрате
духовной центральности, постепенно превращаясь
в духовную периферию, становясь выморочными
"декуматскими полями" европейского
культурного пространства.
В период летней зимы
1813-1864 Германия переживет третий инфаркт после
позорных поражений и мелочных унижений
бонапартизма. В это время партикулярный дух
Германии сдастся на милость прусскому
унитаризму и собственной Тени, воплотившейся в
государственное тело антихристовой империи.
Эта Тень станет не
просто негативным отпечатком германского духа,
но и "босховской" карикатурой Римской
империи в том еще, древнеримском ее образе.
Образе жестокой и коварной силы, рассекшей во II -I
веках до н.э. единый
греко-фракийско-предгерманский мир Средней
Европы
Но почему инфаркты, а не
просто периоды упадка?
Потому что германский
дух – это дух имперский. Он не может жить в мире с
самим собой как изолированное существо. Ему
необходимы соседи, которых он вовлек бы в свой
мир, сам проникаясь их интересами и идеями,
пропитываясь их жизнью. Это дух экспансивный и в
тоже время жертвенный. Это дух служения. Если его
отвергают, то он ломается.
Таков же и русский дух.
Он тоже имперский. Он сформировался также под
влиянием внешней ломающей силы. Он тоже
стремится вширь, к служению, к примирению.
Но, если дух германский
стремится к дружбе на основе верности, долга,
чести, справедливости и народного собрания, то
русский стремится к взаимодействию на основании
постоянного соперничества в лихости, в силе. Он
основан на "гарцевании", а не на праве, он
основан также на силе и на любви.
Если германец
пристраивается "сбоку" и уважает правила, то
русский как бы охватывает "инородца" и
"сверху" и "снизу", соглашаясь
подчиняться сильному, в т.ч. сильному духом и
словом, но и принуждая к подчинению того, кто
слабее.
Русские не собираются
для решения вопросов по правде и справедливости,
они собираются для "базара", для испытания в
силе и твердости. Многонациональные казачьи
общины сразу же создавали четкую иерархию по
признакам лихости, смелости, удачливости.
Имперский надлом для
германцев – это внутренний надлом их
национальной психики. Такой надлом, по-видимому,
уже не излечивается даже во внутриутробной
второй половине большой зимы. Он становится
частью национального комплекса – антиценности.
Поэтому возрождённый к новому, теперь уже
макроосеннему сезону 1525 – 2293, германский дух
имеет на сердце рубцы и того, первого инфаркта.
До первого надлома
германские императоры считали себя верховными
правителями христианского мира, а всех королей,
включая и французского, своими вассалами. Хотя
сами французские короли, не без поддержки папы,
уже в конце XII века считали себя ровней
германским королям и императорам.
До первого надлома
германские императоры стремились встроить
папство во внутреннюю структуру Империи. До
первого надлома германцы повсюду в христианском
мире видели признаки усиления влияния
германского духа: в готическом искусстве,
рыцарском кодексе чести, в феодальном праве,
повсеместных сеймах, в германских корпоративных
тканях общества, в самом "готическом
мироощущении".
После первого надлома
германский мир сузился до собственно Средней
Европы, но оставался еще сердцем Европы, ее
духовным центром и пространством сокровенного
опыта.
Важно было и то, что от
экспансии и неумолимого расширения он перешел к
стратегической обороне. Вот в этом один из
признаков психологического надлома – в
осознании того, что время работает не на тебя, а
против.
Второй надлом,
произошедший во время Тридцатилетней войны,
фактически означал потерю германским духом
общеевропейского значения. Феодальная и
корпоративная системы после войны оказались уже
не одним из универсальных политических и
социальных языков Европы, а просто
"пережитками".
Подымающийся
капитализм и торжествующий французский
монархический принцип отодвинули Германскую
империю в область пережитков.
Наконец, лютеранство и,
тем более, другие, более экстремистские
идеологические течения, не только раскололи
германскую нацию (а ведь французы, итальянцы и
англичане, пусть преимущественно репрессивными
методами, но такого раскола не допустили – лишь
явное меньшинство здесь оказалось в другом
религиозном лагере), но и, через лютеровские и
послелютеровские новации, лишили
немцев-протестантов живой духовной связи с
церковью-общиной, с Богом Живым.
Сильные люди, подобно
самому Лютеру, были обречены на страдания
самостоятельного поиска духовных опор, а слабые
просто деградировали, примитизировались
("одномерный человек"). Такие
"одномерные", а точнее "двумерные"
немцы стали в XIX веке посмешищем и пугалом для
всей Европы. Самодовольство, филистерство,
глупое чванство, тупой "картофельный дух"
стали ходячими образами немца в глазах его
"острых" соседей. Такой немец – это первый
вариант, а, точнее репетиция, немца, замкнутого в
своем "растительном существовании" будущей
макрозимы.
Если первый инфаркт
лишь надломил, то второй сломил германский
имперский дух, причем уже не только в надстройке
державных и идеальных стремлений, но и в основных
проявлениях души и тела нации. В человеке, в
общественных институтах он замкнул немцев на
самих себя, превратив большую часть элиты в
бессильных мистиков, а большую часть народа – в
филистеров и муравьев-накопителей.
Третий инфаркт,
случившийся после наполеоновских войн, направил
накопившуюся, но не находившую выхода, энергию
снова вовне, но не во имя империи согласия , а во
имя империи Тени.
Наверное, если бы
германской Тени удалось воплотить свою
"миссию", если бы, например, гитлеризм
победил в мировой войне, то цивилизация Запада
оказалась бы снова частично демонтированной до
тех времен, пока эта Тень, ставшая тенью во плоти,
т.е. Антихристом, не удовлетворила бы своей жажды
мщения. После этого она бы распалась и дала бы
начало новой жизни на выжженной земле Европы. Но
случилось бы это вряд ли раньше 50-60 годов XXI века.
Эта катастрофа отбросила бы Европу далеко назад,
действительно превратив ее уже к концу XXI века
лишь в большой полуостров континента
"Евразия".
Но случилось то, что
случилось. И, слава Богу! Германская Тень,
наливавшаяся плотью с 60-х годов XIX века и
воплотившаяся в тоталитаризме чудовищного
нацизма, "вдруг", всего через несколько лет
после разгрома во второй мировой войне,
оказалась лишь тенью. Даже как тень ее уже трудно
разглядеть.
Снова германский
партикуляризм выстроил отношения в экономике, в
социальном базисе и в государстве. Капитализм
стал социальной рыночной экономикой, а рейх –
федерацией земель.
Может быть, и утрата
большей части Пруссии помогла этому процессу?
Пруссия, судя по циклам
ее истории и проявлениям ценностей – архетипов,
это не германское, несмотря на язык, а славянское
общество, организованное не германским духом, а
духом одного из славянских народов (пруссов?
боруссов? лютичей?) лишь онемеченных, но
сохранивших базовый ценностный код одного из
славянских народов.
Как это произошло и
когда? Это "случилось" на следующем этапе
германской истории – истории макролетней
большой германской зимы 1333 – 1525.
