IX Генезис
католицизма
По какому пути двинулся
латинский вариант христианства? В III-V веках н.э.
Западная Европа все еще оставалась диким местом,
да еще и переворошенным великим переселением
народов. Только Италия оставалась более-менее
цивилизованным местом, хотя и она была наводнена
варварами и подчинена варварскому вождю. Но Рим
выжил, там остался римский папа, даже сенат и
другие учреждения республиканского Рима.
Остались и монастыри по всей территории Европы, а
в них - латинская грамота.
Великий период Римской
экспансии первого века до н.э. – первого века
нашей эры обессилил языческий римский Дух и
италийский народ. Только породнение с более
развитыми греками и их новым “изобретением” -
христианством, позволило Западной Римской
империи возродиться в III-IV веках и затем
трансформироваться в невидимую “империю”
монахов.
На каких же основных
ценностях было построено римское общество после
реинкарнации национального Духа в третьем веке?
Это ценность церковности, церковной иерархии. Но
вместо просто личной свободы (свободы, нашедшей
себя внутри личности человека, в его разуме, в
философии) доминирует чисто римская (не
арийская?) идея гражданской свободы (свободы
выбирать и контролировать власть, свободы
граждан собираться и обсуждать общественные
вопросы. Свободы, основанной на уважении к
авторитету римского права). Вместо ценности
самодержавия утвердилась ценность
политического баланса, будь это баланс между
властью императора и сената, баланс между
Восточной и Западной империями, даже баланс
между варварами и Римом, а также баланс между
Христом и Богом-Отцом, а лучше еще и с Богом-Духом,
баланс между человеческой и божественной
природой Христа, и т.д. Эту ценность можно еще
назвать ценностью веротерпимости или просто
терпимости. Причем, терпимость надо понимать не
как вынужденность, терпение, а как положительную
ценность, к которой активно стремились, если
видели в лице какой либо из сил угрозу узурпации
всей власти над обществом. Это великая и
созидательная ценность, которую создал
италийский Бог-Община в третьем веке нашей эры.
Она стала мощным стимулом в сохранении всего
культурного богатства, созданного народами
Империи в прошлые века. Возможно, это было
правовое чувство баланса интересов, но было шире
его, включая его.
Идея чистилища (чисто
западная идея) - это тоже идея баланса. Человеку
дают понять, что даже для много согрешившего не
все потеряно. Придется, конечно, рассчитаться с
Богом, но потеряно не все, пути в рай остаются
открытыми. Чистилищем римляне балансировали
крайности сладкого до тошноты рая и ужасного до
равнодушия ада.
Может быть, ахейская
культура, перенесенная греческими колонистами
на италийскую почву, утвердились в римской
гражданской общине и взяла реванш за свое
поражение в Греции, преобразовавшись в латинский
вариант христианства в III веке н.э. Иначе сказать,
историю Запада следует рассматривать как
историю борьбы между ахейским и арийским Духом.
Чем не гипотеза?
Поскольку среди
латинских ценностей не было имперских, то центр
Империи быстро переместился на восток, в
Византию, где императоры чувствовали себя
уютнее. Несмотря на развитие христианства и его
распространение, индивидуализм и
гражданственность цвели пышным цветом, а когда
пришли варвары, а пришли они не сразу – почти
весь пятый век был веком угасания Западной
империи, и прежние культурные формы потонули в
океане великого переселения народов, новые
ценности помогли островкам латинской культуры
приспособиться и к этой реальности – началась
незаметная созидательная работа по превращению
варварских народов в христиан-католиков.
В “темные века” VI-X
веков на Западе не создано новых идей и почти нет
великих имен христианства и философии, да этого и
не было нужно, культурная революция в это время
шла не вглубь, а вширь, шла великая борьба за
христианскую грамотность населения,правда,
несколько ослабленная в X веке, веке сильных
морозов “большой римской зимы”, веке разврата
папства и католического духовенства.
В XI веке (конец
“большой римской зимы”) работа по латинизации
(католизации) Европы была завершена. Начался
новый период. С какими ценностями вступила в него
католическая церковь и Италия?
Ценность христианской
иерархии, как иерархии церковной жизни, чем-то
заменившей, а не только дополнившей идею
государственной иерархии, была преобразована в
ценность уже не просто церковной духовной
организации, но в ценность теократического
государства – Священной империи. Ценность
гражданской свободы осталась неизменной, но
ценность терпимости и рожденное ею чувство
баланса, позволяющее двигаться с шестом по
канату внешних противоречий, были утрачены –
католический мир стал достаточно сильным, чтобы
больше сил отдавать не творческому
преобразованию среды, а менее энергоемкой
экспансии.
Поскольку идея
теократического государства отделилась от идеи
церковности, то оставшаяся в осадке идея
христианской общины преобразовалась в ценность
католического ордена, т.е. некоего
общинно-общностного образования, имеющего свою
идеологию, программу, не сводимую только к идеалу
католицизма, а также свою иерархию, своих
авторитетов и, как правило, свое имущество. Орден
опирался на свои монастыри, имел тесные связи с
папством, имел также международный характер.
Фактически это было государство в государстве.
Орден возникал снизу, но добивался
покровительства папы и включался в иерархию
католицизма. Это была фактически основа
задуманного папством теократического
государства, но не сводилась к нему, имея в свой
основе как живую христианскую общину, так и
идеологию, объединяющую индивидуумов
значительно больше, чем их объединяла власть
папы. Поэтому третьей ценностью уже не раннего, а
среднего, так скажем, католицизма, была ценность
“орденства”. Несмотря на свой синтетический
характер, орден имел очень многое от партии,
объединенной общими идеями, т.е. шедшей от
индивидуума к обществу, а не от общины к
индивидууму, а затем к обществу.
В какой то мере
зарождение орденов было обусловлено стремлением
папства противостоять зарождающимся
национальным государствам: французскому,
германскому, британскому. Их надо было удержать
под властью римского папы. Но, как обычно это
бывает, начавшись с целей защитных,
охранительных, после успешного испытания идея
превратилась в агрессивную. Очень скоро
католические ордена станут основным
инструментом для экспансии на Восток.
В результате
дальнейших взаимодействий
католицизма-орденства и собственных духов
родившихся национальных культур основных
западноевропейских народов, а также в результате
закрепления в самом католицизме статуса как
общины, так и индивидуализма в лице Бога-Отца и
Бога-Сына, возникла богатейшая и динамичная,
внутренне противоречивая и внутренне увязанная
западноевропейская культура. Она дала толчок к
развитию всех основных форм как материальной,
так и “материальной”, т.е. конкретно-духовной (в
политических, экономических, социальных
системах) культуры, но была чревата торжеством
схоластики, развитием крайних форм
индивидуализма, атомизирующего людей,
приводящего к большим центробежным тенденциям в
самом обществе. В отличие от православия,
создавшего духовно-динамичную, но
общественно-статичную гармонию, католицизм
создал цветастое, иногда кипящее всеми страстями
общество; общество свободы как для великого, так
и низменного; общество, успокоиться для которого
– это значит умереть; общество, время от времени
направляющее всю свою активность то на крестовые
походы, то на борьбу с наступающими турками, то на
покорение Америки, Африки, Индии и обретшее себя
в экономической экспансии. Но для того, чтобы
родить “экономического человека”, католицизм
должен был подвергнутся реформации. Именно
реформировавшие его в XVI веке английская и
немецкая нации стали в последующие века
локомотивами экономического развития.
Примерно в это время (в
XVI веке) произошло другое важное историческое
событие – латинский Дух фактически потерял
глобальную миссию также, как веком раньше ее
утратил и греческий Гений. Именно в это время
началось массовое распространение Библии на
национальных языках. В протестантских странах
латынь быстро была вытеснена из церковной жизни.
Теперь Италии предстояло развиваться как
обычной стране, а не стране-мессии. Папство стало
чем-то вроде королевской власти в Англии –
главным источником его власти стал не живой
Бог-Община, а авторитет традиции. Впрочем,
возможно я не прав. Вопрос требует изучения.
Священная Римская
империя была реальностью на протяжении 800 лет
(может быть не случайно совпадение со сроком
“большого цикла”). Ее разрушение, ставшее
следствием утраты латинским языком
общеевропейской церковной роли и развития
протестантизма окончилось в начале XVII века
ужасной тридцатилетней войной, после которой от
населения Германии осталась третья часть, а в
целом население Западной Европы уменьшилось на
треть.
С XVII века не имеет
смысла говорить о латинском Духе, как духе
общеевропейском, с этого времени европейская
культура развивалась в полифоническом
взаимодействии национальных духов основных
европейских стран, находящихся на разных стадиях
“большого цикла”.
Но нам интересны
последствия очередной ценностной революции в
материнской стране западноевропейской культуры
– Италии. “Большая зима” здесь завершилась в
конце XVIII – самом начале XIX веков. Прежние
ценности теократической империи, гражданской
свободы и орденства претерпели новое
превращение.
В новом цикле
итальянской истории к настоящему времени прошла
только “весна”, и она принесла Италии
революционное движение, завершившееся
освобождением и объединением Италии, одним из
интересных феноменов которого было движение
карбонариев; рождение и фиаско фашизма, старшего
брата германского национал-социализма; попытку
создания большой европейско-африканской
империи; распространение по всему миру влияния
преступных итальянских кланов; хорошие
экономические успехи семейного, мелкого
итальянского бизнеса; менее удачный опыт
крупного бизнеса, подверженного, как и
государство, сильной коррупции; успех и влияние
коммунистов и христианских демократов; реформу
папства в 60-х годах XX века и усиление его
морального авторитета.
В чем смысл этих
процессов? Умер ли итальянский католицизм для
всемирной (или хотя бы
общеевропейско-американской) миссии или он, как и
после крушения Западной Римской империи,
“вспомнив” и ценность терпимости, вновь стал
тонким инструментом для тихого преобразования
современной реальности, представляющей собой
смесь технократического язычества и крайнего
индивидуализма. Ведь, согласно нашей теории,
общинный разум мудрее, прозорливее, богаче и
“правильнее”, чем разум индивидуальный, поэтому
необходимым является постоянное обращение
индивидуального разума к разуму общины, но для
этого надо поддерживать постоянное и
полноценное общение с Богом, невозможное вне
религиозного ритуала значительных групп людей.
Тело Бога – это и головы людей, собравшихся на
совместную молитву в церкви или другом
общественном месте. Все остальные формы бытия
Бога-Отца недостаточны, ущербны и должны
считаться скорее лишь подготовкой к совместному
ритуалу, средством поддержания тонуса, но не
средством излечения (откровения).
Протестантизм,
ориентированный больше на проповедь и
внутреннюю молитву, обедненный ритуально, давая
индивидууму инициативу в его познании и
“признании”, как бы держит Бога-Отца в “черном
теле”. Католицизм же, не подавляя индивидуума,
дает Богу полноценное бытие. Может быть,
католицизм дает индивидууму больше власти и
свободы, чем нужно, здесь идеально православие,
но это “больше, чем нужно” с точки зрения
эгоистичного Бога-Отца, вообразившего себя
первобытной общиной. Бог нации, однако, не может
влиять на мир вне индивидуального разума, он не
всегда прав в столкновении с индивидуальным
разумом, овладевшим огромным сверхличностным
аппаратом современной науки, он, наконец,
смертен.
Поскольку католицизм –
это уникальный сплав культуры, обеспечивший
свободное бытие общинного и индивидуального Я,
поскольку в его истории уже был период, когда
сверхценностью стала терпимость, заключавшаяся
в активном поддержании баланса между силами
этого мира и одновременным движением по канату
этого баланса к утверждению католического
мировоззрения, то можно предположить, что
современные итальянцы также реализуют ценность
терпимости и движутся по пути восстановления
католического ритуала и католических форм жизни,
как более цельных и многогранных, чем
протестантские.
Возможно, итальянцы
вернулись не только к ценности терпимости, но и к
ценности церковности - признанию авторитета
формальной церковной иерархии местных церковных
общин. Папа остается во главе этой иерархии
просто по древней традиции, он может быть плохим
или хорошим, но он “викарий” самого Бога, ведь и
отец может быть плохим или хорошим, но
нравственно почтение к любому отцу. Церковная
община и тесно связанная с ней, интегрированная в
нее клановая семейная община оказались живой
(неформальной) основой всего бытия большинства
итальянцев. Век австрийского господства,
пришедшийся на вторую половину итальянской
“зимы”, породнившись с французской
революционностью, дал на итальянской почве
богатые плоды тайных обществ и преступных
кланов. Ценность церковности, оставаясь живой
частью ценностей теократического государства и
орденности, по-видимому, преобразовалась в конце
XVIII в ценность кланово-христианской общины.
Италия, ставшая
провинцией Австрийской империи, потеряла
ценность гражданственности, эта древняя идея как
бы самоуничтожилась. Ценность орденности,
устремленной к торжеству католицизма во
всемирном масштабе, сильно “потрепанная”
крестовыми походами и практикой инквизиции,
преобразовалась частично в ценность клановой
организации. Но какова третья базовая ценность
итальянцев с XIX века, кроме терпимости и
клановости? Терпимость во имя чего? Во имя
утверждения клановых начал в устройстве
общества? Но клановые начала отвергают
индивидуализм, фактически их торжество – это
общенациональное торжество одной из самых
простых форм общинной организации – семейной
общины. Значит, третья базовая ценность должна
защитить начала индивидуализма? Нет среди этих
базовых ценностей и явно государственной,
консолидирующей общество идеи, как идеи
политической. Значит, в ней должно быть заключено
и политическое содержание. Может быть, это идея
тайного государства: масонского или государства
“Мафия”? Может быть, это идея корпоративного
фашистского государства, объединяющая не
индивидуумов и общины, а классовые общества и
социальные общности. Может быть, идея
корпоративного государства как раз и является
третьей базовой ценностью нового итальянского
Духа? Здесь как раз содержится и государственная
идея и идея индивидуалистская,
“государственность” ее очевидна (мы видели как
эти идеи двигали фашистами в Италии и нацистами в
Германии), а индивидуализм находит опору в том,
что общине противопоставляются общности, т.е.
сознательное объединение индивидуумов по
каким-либо признакам. В партийном государстве
это идеологии, идеи, в корпоративном - осознанные
интересы социальных и экономических групп,
конечно тоже принявшие форму идеологий, но
идеологий (простите за тавтологию) “не
идеологических”, а эдаких “квасных”,
“сермяжных” – “вот мой интерес, моя земля, моя
правда – и я сверну тебе шею, потому что ты мне
мешаешь (мешаешь моему классу, моей семье, моей
нации)”.
Идея корпоративности
была частью средневековой европейской культуры
(гильдии ремесленников), но тогда она играла
второстепенную, в основном экономическую роль. В
фашистском государстве она стала центральной
экономической, социальной и политической идеей,
впервые превратилась в основу конкретной
социально-экономически-политической формации.
Фашизм стал формацией, а корпоративизм явился
базовой ценностью, третьей базовой ценностью
итальянцев, ставшей одной из основ фашизма. Что
дальше?
В XXI-XXII веках
традиционные государственные формы будут
ослабевать под напором необычайной свободы
передвижения и свободы информации, перед лицом
роста организованной преступности. Вот парадокс,
еще не вполне осознанный обществом: Россия с ее
ядерными силами, способными многократно
уничтожить весь мир, беззащитна перед маленькой
фанатичной Чечней, а если не беззащитна, то
совсем не благодаря этим ядерным силам, на
которые до сих пор тратится лучшая часть
национального потенциала, как материального, так
и интеллектуального. Победа в информационной
войне становится главным фактором победы в любой
войне.
И это только начало
разложения традиционной государственности во
всем мире. Государственность XXI-XXII веков не может
оставаться современной формой
государственности, т.е. формой, претендующей не
на всего человека целиком, а лишь его часть:
“отработал - отдохни, забудь обо мне пока”.
Государство XXI-XXII веков станет тоталитарным, но
не тем безжалостно и коряво тоталитарным
государством XX века: коммунистическим,
фашистским, франкистским или нацистским, а
государством более органичным, и, простите меня
за такую ересь, духовно-тоталитарным. Возможно,
возникнет эффект транзитного, “виртуального”
государства, потому что его носители будут жить
не на одной территории, территория почти
потеряет государственообразующий смысл. Группы
людей, объединенные “своим государством”,
будут, подобно цыганам, путешествовать по всему
миру, останавливаясь на месяц под Лондоном, на
другой – где-нибудь на Конго, на третий – в
Армении и т.д. Ведь для распространения
информации фактор расстояния уже исчез
(интернет). Очередь теперь за физическими
перемещениями больших групп людей. Если оно
будет удешевлено на порядок и сделано более
удобным, например, посредством сети
сверхскоростных магнитных дорог, не зависящих ни
от погоды, ни от чего, кроме идеальной
компьютеризированной, роботоуправляемой и
многократно защищенной технической системы и
корпорации, ее обслуживающей. Так что люди,
садясь в поезд в Москве в 7 часов утра, в 8-30
оказываются в Каире или Мадриде – (эдакое метро
конца XXI века!). Во второй половине XXI века
произойдет великая революция в передвижении. И
все это, благодаря последним достижениям науки и
техники, вполне реально. Дело лишь за
революционным удешевлением энергии и дальнейшей
миниатюризацией чипов. “Транзитные
государства”, прежде всего преступные империи
конца XXI века станут сильным катализатором
процессов корпоративизации, национализации и
религиозного возрождения, т.е. породят мощную
реакцию.
Но почему, несмотря на
такую свободу, восторжествует тоталитаризм?
Потому что слишком много демонов вырвутся
наружу. Человек просто потеряется, но не перед
лицом свободы, а перед лицом бездны. Порвутся
привычные путы, привязывающие человека к месту, к
семье, к государству, к учреждению, в котором он
учится или работает, все придет в движение,
возникнет множество дисбалансов, например,
массовое перемещение людей вслед за теплой
погодой, и, как следствие, обезлюдевшие зимой
огромные города и, напротив, вавилонское
столпотворение в них летом.
Ясно, что на весь этот
хаос и бардак последует реакция, упорядочивающая
и объединяющая. Реакция не будет примитивной, в
духе луддитов - разрушителей машин. Эта реакция
будет, скорее всего, в виде корпоративизации
государств, в виде создания стройной системы и
иерархии профессиональных и социальных групп,
которые создадут сложнейшие системы
регламентизации для индивидуумов. Именно в
тотальном контроле за выполнением правил и
ограничений будет проявляться пугающая
современного либерала тоталитарность, но
основания правил и ограничений будут обоснованы,
а не просто навязаны людям. Высшей мерой
наказания будет не казнь, и даже не тюрьма, а
изгнание из корпорации. Изгнанному из корпорации
придется отказаться от многих льгот и
привилегий, он вряд ли будет принят в другую
корпорацию, потому что принадлежность к ней
должна зарабатываться и соответствовать личным
способностям и знаниям. Изгнанный из корпорации
человек может вести жизнь отшельника, обычного
семьянина, члена клана или церковной общины, в
конце концов он может творить поэмы или писать
книги в надежде на признание его таланта, если
талант есть. Вот такая революция ждет, конечно, не
нас и наших детей, но поджидает наших внуков и
правнуков во второй половине XXI века.
Но причем здесь новое
торжество католицизма? Его новое предназначение
в том, что ни корпоративное государство, ни
клановость, как таковые, не смогут ответить на
вызов великой революции свободы передвижения,
если не возродится массовое движение к
христианскому Богу, примерно так, как это
произошло в XX веке в исламе. Иначе корпорации так
поделят мир, что рано или поздно начнется война
всех против всех, а кланы превратятся в
преступную машину, пожирающую людей. Поэтому
именно религия, чувство христианского единства,
дадут людям Запада реальное общеобъединительное
начало в условиях размывания национальных
границ, корпоративного размежевания и
отчуждения, разрастания раковой опухоли
клановой преступности. Протестантизм,
ориентированный на воспитание “экономического
человека”, окажется слишком беден для того,
чтобы понять, духовно освоить новое пришествие
средневековья. Православие окажется более
адекватным, но его реакция запоздает лет на 100 по
сравнению с католической.
Примем, что базовой
итальянской ценностью является не клановость, а
соборность как замена идеи теократической
монархии. Папа римский превратится в
международного спикера, а не вселенского
монарха. Вот более адекватная формула нового
латинского духа: соборность – корпоративность –
терпимость (баланс). И все же соборность под
вопросом.
