X История России в
контексте эволюции национального
Духа и православия
Россия переняла
христианство у греков в начале “большого
греческого лета”, во время “средней зимы
большого русского лета”. В это время
свирепствовала “большая латинская и исламская
зима”, поэтому русские естественно переняли
христианство, и именно христианство греческое.
Но время принятия христианства было для Руси не
очень удачным, когда национальный дух уже
закоснел и начал клониться к упадку. Может быть,
поэтому христианство на Руси в первые века было
скорее внешним явлением, чем внутренним законом.
В таком эклектическом языческо-христианском
состоянии Россия подверглась монгольскому
вторжению.
Православие не смогло в
то время привить на Руси органичные
византийско-православные ценности самодержавия
(в XII веке Русь фактически распалась на удельные
княжества), соборности и христианского
мистицизма. Что же составляло сущность русского
Духа в то время?
В основе русского Духа
VII-XIII веков лежали ценности родовой общины,
обожествленной природы великой русской равнины,
представленной языческими богами, и ценность
военной иерархии, воспринимаемой как
государственная идея. Христианство, принятое
“не вовремя”, нанесло удар по гармоничной
языческой культуре (возникли многочисленные
“перуновы заклятья”), вместо здоровой лесной,
степной, природной сельской основы бытия
попыталась утвердиться городская
келейно-елейная сумрачная основа.
Церковно-славянский язык русской Библии несет
отпечаток какого-то насилия над природой
великого языка (до сих пор, кстати). Русский
человек Древней Руси оставался живым и
непосредственным, а церковная культура стала
первым насилием над его Духом. Несвоевременная и
ускоренная христианизация Руси стала
надругательством над его богами, изнасиловала
его язык, но помогла утвердиться зачаткам
русской самодержавной государственности и новых
русских ценностей.
В XI-XII веках возникли
довольно жесткие противоречия между властью и
народом (власть христианская и считающая себя
самодержавной, народ в основе языческий и
природно-вольный), между городом и деревней
(город у власти, народ в деревне).
Впрочем, с трудом, но
христианство все-таки прививалось к живому
русскому дереву, т.к. усложнение государственной,
социальной и экономической жизни вело к
естественному угасанию ценностей
обожествляемой природы и простой родовой общины.
Первая переходила в разряд несамостоятельной
ценности, ведь задача покорения природы была
решена как для народа, так и для отдельного
человека, человек уже не боялся так зверя и
природу, чтобы ставить их в центр своей жизни (а
основные ценности - это одновременно и
центральные проблемы бытия), обожествляя их лишь
по инерции. Вторая также все больше включалась в
сложные общественные отношения, уже совсем не
регулировала поведение горожан и не полностью
регулировала поведение деревенских жителей.
Поэтому христианство,
внедренное на Руси в основном не тихой
проповедью и примером, как в Западной Европе
периода пяти “темных веков”, а
по-революционному насажденное княжеской
властью, всего за два века прижилось, но
прижилось как кривое дерево. Ему далеко было до
гармонии византийской религии и имманентности
латинской. Наверно поэтому самодержавие не
утвердилось на Руси к моменту прихода монголов,
несмотря на огромные усилия великих князей.
Скорее всего оно было отторгнуто национальной
культурой именно как виновник насилия, его
источник и причина.
Поэтому Русь монголам
досталась обессиленная внутренней борьбой,
раздробленная и вступившая в “большую зиму”.
Причина тотального поражения не только в
сокрушительном военном поражении и разорении, но
прежде всего в том, что у Руси не хватило сил
восстановиться, она не смогла и ассимилировать
завоевателей. Все здесь сошлось против Руси,
кроме одного: монголы не были достаточно сильны и
многочисленны, чтобы ассимилировать русских. В
результате на огромных просторах великой
русской равнины сложилась уникальная ситуация,
чем-то похожая на ситуацию в древней Спарте, где
существовал народ господ и народ рабов, где
господа раз в год объявляли войну против своих
рабов и доблестью считалось в это время убивать
(своих!) рабов. То же сложилось и здесь: целый
народ стал рабом, и время от времени, кроме
регулярной дани, подвергался набегам, имеющим
целью “пустить судорогу” (выражение
Достоевского).
Церковь в это время
как-то приспособилась к завоевателям, моля Бога
за здоровье великих ханов, а великокняжеская
власть лакействовала перед Ордой. Князья за
честь считали участие в ханских походах друг
против друга, часто становились инициаторами
грабежей и разорений русской земли.
Но в конце XIV – начале XV
веков “большая зима” закончилась, и из этой
“зимы” Россия вышла не только с изменившимися
границами, но и с новым национальным Духом,
теперь уже истинно православным и христианским.
Основные ценности нового национального Духа
были наследием не только первых веков насильно
внедренного православия, но и последних веков
тотального насилия. Самодержавие, как ценность,
стало парадоксальным сплавом гармоничного
византийского самодержавия и практики
монгольского чужеземного правления. Дикость,
какое-то изощренное зверство российской власти,
особенно в острые периоды борьбы “за идею”,
останутся в русской и мировой истории одной из
черных запоминающихся страниц. Вот один из
примеров этого чудовищного зверства русского
самодержавия в пору его расцвета. Читаем у
замечательного Н.И.Костомарова:
Новгород и Псков были в
большом страхе. В это время какой-то бродяга,
родом волынец, наказанный за что-то в Новгороде,
вздумал разом и отомстить новгородцам, и угодить
Ивану. Он написал письмо как будто от
архиепископа Пимена и многих новгородцев к
Сигизмунду-Августу, спрятал это письмо в
Софийской церкви за образ Богородицы, а сам
убежал в Москву и донес государю, что архиепископ
со множеством духовных и мирских людей отдается
литовскому государю. Царь с жадностью ухватился
за этот донос и тотчас отправил в Новгород искать
указанных грамот. Грамоты действительно
отыскались. Чудовищно развитое воображение
Ивана и любовь к злу не допустили его до
каких-нибудь сомнений в действительности этой
проделки.
В декабре 1569 года
предпринял Иван Васильевич поход на север. С ним
были все опричники и множество детей боярских. Он
шел как на войну: то была не только странная, но
еще и сумасбродная война с прошлыми веками, дикая
месть живым за давно умерших. Не только Новгород
и Псков, но и Тверь были осуждены на кару как бы в
воспоминание тех времен, когда тверские князья
боролись с московскими предками Ивана. Город
Клин, некогда принадлежавший Твери, должен был
первый испытать царский гнев. Опричники по
царскому приказанию ворвались в город, били и
убивали кого попало. Испуганные жители, ни в чем
не повинные, не понимавшие, что все это значит,
разбегались куда ни попало. Затем царь пошел на
Тверь. На пути все разоряли и убивали всякого
встречного, кто не нравился. Подступив к Твери,
царь приказал окружить город войском со всех
сторон и сам расположился в одном из ближних
монастырей. Малюта Скуратов отправился по
царскому приказу в Отрочь-монастырь к Филиппу и
собственноручно задушил его, а монахам сказал,
что Филипп умер от угара. Иноки погребли его за
алтарем.
Иван стоял под Тверью
пять дней. Сначала ограбили всех духовных,
начиная с епископа. Простые жители думали, что
тем дело и кончится, но через два дня по царскому
приказанию опричники бросились в город, бегали
по домам, ломали всякую домашнюю утварь, рубили
ворота, двери, окна, забирали всякие домашние
запасы и купеческие товары — воск, лен, кожи и пр.,
свозили в кучи, сжигали, а потом удалились. Жители
опять начали думать, что этим дело кончится, что,
истребив их достояние, им по крайней мере оставят
жизнь, как вдруг опричники опять врываются в
город и начинают бить кого ни попало: мужчин,
женщин, младенцев, иных жгут огнем, других рвут
клещами, тащат и бросают тела убитых в Волгу. Сам
Иван собирает пленных полочан и немцев, которые
содержались в тюрьмах, а частью помещены были в
домах. Их тащат на берег Волги, в присутствии царя
рассекают на части и бросают под лед. Из Твери
уехал царь в Торжок, и там повторилось то же, что
делалось в Твери. В помяннике Ивана записано
убитых там православных христиан 1490 человек. Но в
Торжке Иван едва избежал опасности. Там
содержались в башнях пленные немцы и татары. Иван
явился прежде к немцам, приказал убивать их перед
своими глазами и спокойно наслаждался их муками;
но когда оттуда отправился к татарам, мурзы
бросились в отчаянии на Малюту, тяжело ранили
его, потом убили еще двух человек, а один татарин
кинулся было на самого Ивана, но его остановили.
Все татары были умерщвлены.
Из Торжка Иван шел на
Вышний Волочек, Валдай, Яжелбицы. По обе стороны
от дороги опричники разбегались по деревням,
убивали людей и разоряли их достояние.
Еще до прибытия Ивана в
Новгород приехал туда его передовой полк. По
царскому повелению тотчас окружили город со всех
сторон, чтоб никто не мог убежать из него. Потом
нахватали духовных из новгородских и окрестных
монастырей и церквей, заковали в железа и в
Городище поставили на правеж; всякий день били их
на правеже, требуя по 20 новгородских рублей с
каждого, как бы на выкуп. Так продолжалось дней
пять. Дворяне и дети боярские, принадлежащие к
опричнине, созвали в Детинец знатнейших жителей
и торговцев, а также и приказных людей, заковали и
отдали приставам под стражу, а дома их и
имущество опечатали. Это делалось в первых
числах января 1570 года.
6 января, в пятницу,
вечером, приехал государь в Городище с остальным
войском и с 1500 московских стрельцов. На другой
день дано повеление перебить дубинами до смерти
всех игуменов и монахов, которые стояли на
правеже, и развести тела их на погребение,
каждого в свой монастырь. 8 января, в воскресенье,
царь дал знать, что приедет к Св. Софии к обедне.
По давнему обычаю, архиепископ Пимен со всем
собором с крестами и иконами стал на Волховском
мосту у часовни Чудного креста встречать
государя. Царь шел вместе с сыном Иваном, не
целовал креста из рук архиепископа и сказал так:
“Ты, злочестивец, в руке держишь не крест
животворящий, а вместо креста оружие: ты со
своими злыми соумышленниками, жителями сего
города, хочешь этим оружием уязвить наше царское
сердце; вы хотите отчину нашей царской державы
Великий Новгород отдать иноплеменнику,
польскому королю Жигимонту-Августу; с этих пор ты
уже не назовешься пастырем и сопрестольником Св.
Софии, а назовешься ты волк, хищник, губитель,
изменник нашему царскому венцу и багру
досадитель!" Затем, не подходя к кресту, царь
приказал архиепископу служить обедню.
Иван отслушал обедню со
всеми своими людьми, а из церкви пошел в столовую
палату. Там был приготовлен обед для высокого
гостя. Едва уселся Иван за стол и отведал пищи,
как вдруг завопил.
Это был условный знак
(ясак): архиепископ Пимен был схвачен; опричники
бросились грабить его владычную казну; дворецкий
Салтыков и царский духовник Евстафий с царскими
боярами овладели ризницей церкви Св. Софии, а
отсюда отправились по всем монастырям и церквам
забирать в пользу царя церковную казну и утварь.
Царь уехал в Городище.
Вслед затем Иван
приказал привести к себе в Городище тех
новгородцев, которые до его прибытия были взяты
под стражу. Это были владычные бояре,
новгородские дети боярские, выборные городские и
приказные люди и знатнейшие торговцы. С ними
вместе привезли их жен и детей. Собравши всю эту
толпу перед собой, Иван приказал своим детям
боярским раздевать их и терзать
“неисповедимыми”, как говорит современник,
муками, между прочим, поджигать их каким-то
изобретенным им составом, который у него
назывался “поджар” (“некоею составною
мудростью огненною”); потом он велел измученных,
опаленных привязывать сзади к саням, шибко везти
вслед за собой в Новгород, волоча по замерзшей
земле, и метать в Волхов с моста. За ними везли их
жен и детей; женщинам связывали назад руки с
ногами, привязывали к ним младенцев и в таком
виде бросали в Волхов; по реке ездили царские
слуги с баграми и топорами и добивали тех,
которые всплывали. “Пять недель продолжалась
неукротимая ярость царева”,— говорит
современник. Когда наконец царю надоела такая
потеха на Волхове, он начал ездить по монастырям
и приказал перед своими глазами истреблять огнем
хлеб в скирдах и в зерне, рубить лошадей, коров и
всякий скот. Осталось предание, что, приехавши в
Антониев монастырь, царь отслушал обедню, потом
вошел в трапезу и приказал побить все живое в
монастыре. Расправившись таким образом с
иноческими обителями, Иван начал прогулку по
мирскому жительству Новгорода, приказал
истреблять купеческие товары, разметывать лавки,
ломать дворы и хоромы, выбивать окна, двери в
домах, истреблять домашние запасы и все
достояние жителей. В то же самое время царские
люди ездили отрядом по окрестностям Новгорода,
по селам, деревням и боярским усадьбам разорять
жилища, истреблять запасы, убивать скот и
домашнюю птицу. Наконец 13 февраля, в понедельник,
на второй неделе поста, созвал государь
оставшихся в живых новгородцев; ожидали они
своей гибели, как вдруг царь окинул их милостивым
взглядом и ласково сказал: “Жители Великого
Новгорода, молите всемилостивого, всещедрого,
человеколюбивого Бога о нашем благочестивом
царском державстве, и детях наших, и о всем
христолюбивом нашем воинстве, чтоб Господь
подаровал нам свыше победу и одоление на видимых
и невидимых врагов! Судит Бог изменнику моему и
вашему архиепископу Пимену и его злым советникам
и единомышленникам; на них, изменниках, взыщется
вся пролитая кровь; и вы об этом не скорбите:
живите в городе сем с благодарностью; я вам
оставляю наместника князя Пронского”.
Самого Пимена Иван
отправил в оковах в Москву. Иностранные известия
говорят, что он предавал его поруганию, сажал на
белую кобылу и приказывал водить, окруженного
скоморохами, игравшими на своих инструментах.
“Тебе пляшущих медведей водить, а не сидеть
владыкою”,— говорил ему Иван. Несчастный Пимен
был отправлен в Венев в заточение и жил там под
вечным страхом смерти.
Оправданием и
ограничением такого вот самодержавия стала
другая базовая ценность – воля. Ее исторические
явления – в русских смутах и великой русской
революции XX века. Великий русский историк
С.М.Соловьев поможет нам понять, что же такое
русская воля.
Вслушавшись
внимательно в эту длинную и однообразную песню
русского народа, которую он заводит от Киева и
Царя-города и ведет через Волынь, Галич, Чернигов,
Новгород, Москву к Казани, Астрахани и Сибири, мы
видим ясно, что это народ, проживший восемь веков
в одинаковых исторических условиях. Любимый
образ фантазии певцов — это богатырь-казак,
названия однозначащие. Как в X, так и в XVII веке
русский мир был на Украине, как в X, так и в XVII веке
человек, которому было тесно в избе отцовской, у
которого “сила по жилочкам живчиком
переливалась, которому было грузно от силушки,
как от тяжелого беремени”, отправлялся в
степь-поле, где ему легко найти, на ком
попробовать свою силу молодецкую Многое
переменилось в государственном строю России с Х
до XVII века, от времен ласкового киевского князя
Владимира до времен великого государя царя
Алексея Михайловича, всея Великие и Малые и Белые
России самодержца, но удальцы по-прежнему шли в
степь поляковать (от поле), на Дону
образовалось большое военное братство удалых полениц
(опять от поле), где каждому богатырю можно
было набрать себе дружину и идти на подвиг. Таким
образом, для народа была возможность через целый
ряд веков петь свою песню на один лад, потому что
содержание ее было живо перед его глазами;
богатырь не умирал в казаке, и наши древние
богатырские песни в том виде, в каком они дошли до
нас, суть песни казацкие о казаках. Знакомый с
этими песнями знает, что самое видное место между
богатырями занимает Илья Муромец; он обыкновенно
называется старым казаком и прямо донским
казаком, атаманом донских казаков: “Помутился
весь тихий Дон, помешался весь казацкий круг; что
не стало у них атамана, что старого казака Ильи
Муромца”. Разбойники, испуганные его силою,
просят его, чтоб взял их к себе в товарищи, в
донские казачонки.
Молодой человек
чувствует тяжкий груз силы, чувствует тоску по
степи и говорит матери: “Ай же ты, государыня моя
матушка! давай же прощеньице-благословленьице:
поеду я во далече-далече чисто поле, хочу
разгонять бурушка косматого, хочу поразмять
своего плеча богатырского, опробовать силы-удали
молодецкие. Долго ли мне жить во глупом во малом
во ребячестве, ходить мне дома по улице широкие, с
ребятами тешиться?” Пока молодой человек не
вырвется в чисто поле, все он будет жить в глупом,
малом ребячестве: от глупого ребячества до
возмужалости нет переходного времени
образования! Страшен бывал сильный человек,
вырвавшийся прямо из глупого, малого ребячества
на полную волю, в чистое поле, и начавший
разминать свое плечо богатырское. Песни
превосходно изображают нам эту расходившуюся
силу, которая не сдерживается ничем; эти
поэтические изображения объяснят нам не одно
явление не только в древней, но и в новой нашей
истории, которая не могла разом отрешиться от
старых условий. Илья Муромец, рассердившись, что
его не позвали на пир, стреляет по божьим церквам,
по чудным крестам и отдает золоченые маковки
кабацкой голи на пропив, хочет застрелить князя
Владимира с княгиней. Когда Василий Буслаев
расходился в бою с новгородцами, то не пощадил
крестного отца; мать, чтоб унять расходившегося
богатыря, заходит сзади и падает на плеча
могучие; богатырь говорит ей: “Ты, старушка
лукавая, толковая! умела унять мою силу великую,
зайти догадалась позади меня. А ежели б ты зашла
впереди меня, то не спустил бы тебе,
государыне-матушке, убил бы заместо мужика
новгородского”.
Богатырь-казак
представлял противоположность оседлому
земскому человеку, занимающемуся мирным
промыслом. Богатырь-казак, которому было грузно
от силушки, как от тяжелого беремени, не мог по
этому самому успокоиться, должен был находиться
в беспрестанном движении, подвигах, он гуляет
из земли в землю. Богатырь-казак может жить
только в широкой степи, в городе он жить не может:
“Отправлялись тут могучие богатыри что на поле,
на Куликово. Ведь в Киеве-то нельзя им жить;
разгуляются, распотешатся, станут всех толкать; а
такие потехи богатырские народу было не
вытерпеть, которого толкнут — тому смерть да
смерть”. Богатырь-казак не мог быть в городе и
воеводою: “Не дай, господи, делати с барина
холопа, с холопа дворянина, из попа палача, из
богатыря воеводу”.
Земский человек
работает, богатырь-казак гуляет по широкому
полю, полякует; но с понятием о гулянье было
необходимо связано понятие о зеленом вине, о
цареве кабаке, и степной богатырь-казак был очень
хорошо известен древнему русскому человеку,
известен как записной гуляка, охотник до зелена
вина. Илья Муромец, самый почтенный из богатырей,
пьет в кабаке вместе с голями кабацкими.
Наконец, сила перестает
по жилочкам живчиком переливаться, от нее уже не
грузно более, как от тяжелого беремени,
богатырь-казак стареет. Приближается смерть, суд,
надобно будет расплатиться за то, что смолоду
было много бито, граблено, надобно душу спасти,
средство к тому — монастырь. Молодые смеются над
старым богатырем-казаком: “Пора ти, старому, в
монастырь идти!” И беда старому, если пропустит
эту пору, встретится в чистом поле с чудовищем,
которого не осилит, это чудовище—смерть; он
замахнется острой саблею, но рука застоится в
плече, не согнется, сабля выпадет из руки; тщетно
взмолится богатырь, чтоб смерть дала сроку хоть
на три года, хоть на три часа, чтоб имение по
церквам разнести, золоту казну по нищей братии;
смерть ответит: “Не дам я тебе сроку: твое имение
неправедное, золота казна не заработана, и твоей
душе не будет помощи”. Зашатается богатырь на
добром коне и упадет -на сыру землю.
Воля в русской культуре
заняла место византийской соборности, которая
так и осталась заглохшим начинанием XVI-XVII веков,
не осуществившейся мечтой русских мыслителей
последующих веков.
Наконец, третьей
ценностью стало терпение, приспособляемость к
любым социальным и политическим институтам, к
любым соседям. Эта ценность является почти
антиподом западной терпимости, так как та
направлена на преобразование мира под
католической доктриной, через нахождение
баланса, нулевой равнодействующей действующих в
обществе сил, то есть терпимость активна,
деятельна, созидательна, направлена вовне.
Терпение пассивно, его цель собственное
приспособление под внешние условия,
приспособление поведения человека и общины к
чужеродным ему институтам государства и
социального устройства, к инородному окружению.
И даже не приспособление, а уход, вот более точное
слово. Как во время ига, русские при приближении
монголов бежали в леса, так и во времена
самодержавия русские “убежали” - уступили
власть иностранцам: грекам, немцам, французам. И
делали это не по трусости и неразумению, а по
глубокому презрению к должностям и деньгам,
презрению, обратной стороной которого была
черная зависть. Ведь и сейчас зачастую главная
цель “новых русских”- как можно быстрее и
“эффектнее” промотать состояние, пустить его на
ветер. Дело опять не в неумении удержать, а в
подсознательном презрении к богатству, ставшему
карой божьей для их предков во время ига. Стоило
тогда только чуть разбогатеть - тут как тут
являлся татарин за данью. Первые цари продолжили
эту традицию, не дав никакой защиты частной
собственности. Иван Грозный, чтобы отобрать
имущество Церкви, даже временно отказался от
престола, поставил на свое место марионетку –
Казанского царька, его руками отобрал имущество
Церкви и потом героем вернулся на трон, но
имущество Церкви не вернул. Вот византийская
хитрость и монгольское хамство – в едином
организме! Ужас ситуации не в поведении Грозного,
а в том, что русское общество принимало это как
должное и даже восхищалось этим.
Русское терпение – это
бегство, уход. Это и вынужденное переселение
народа в новые сферы деятельности, не только уход
старообрядцев в леса, уход крепостных в казаки,
уход в покорение Сибири, но и уход в Бога, уход в
черта, уход в авторскую и уголовную песню.
Русский Дух научился уходить от всесильного
государства, находить свою свободу. Но когда
государство теряло свою агрессивность, русский
народ захватывал освобожденные им территории, но
не для созидательной работы, а для разрушения.
Почему? Слишком дисгармонична вся система
российского бытия после ига, поэтому здесь
возможны только два устойчивых состояния, а
именно крайний деспотизм или анархия. Пребывая в
середине, российская система находится в точке
неустойчивого равновесия.
“Уход” как русская
сверхценность похож на византийский мистицизм,
тем более, что путь к Богу был для русских главной
дорогой ухода. Поэтому эту ценность можно
назвать ценностью Святой Руси. Сутью русского
православия, каким оно сложилось после XIV века,
было умиротворение человеческого духа с собой и
с миром, спокойное непубличное служение Богу и
людям преподобного Сергия Радонежского. В
единении с Богом в Церкви, молитве - сама жизнь
русского Духа. Практически повсеместно в XV-XVIII
веках соблюдались жесткие требования поста, была
распространена искренняя благотворительность и
жертвенность. Именно в идеале Святой Руси
источник русского терпения и главный адрес ухода
(другой - в волю вольную).
В самодержавии Россия
нашла форму существования на великой равнине,
всегда бывшей перекрестьем потоков великих
переселений. Именно эта машина способна была
сохранять целостность государства и
независимость народа, но тяжелой пудовой гирей
висела на его шее. В воле нашел себя русский
индивидуализм: “гуляй пока сила, потом замаливай
грехи”.
В Святой Руси русские
нашли общинный идеал, источник любви и
энергетической подпитки. Самое страшное
преступление Петра I – это указ, принуждающий
священников доносить на людей, перед ними
исповедовавшихся. Это был яд для Святой Руси,
разложивший ее в XVIII-XIX веках. Поэтому в XX веке
православия уже не было, был мертвый церковный
механизм, не способный предотвратить
осквернения оптинского храма Смарагдовым и
осквернения самодержавия Распутиным, а затем
большевистский эксперимент, завершившийся
“безбожной пятилеткой” (дальше была война,
оздоровившая русское общество, и началось
угасание большевизма). У русских остались только
воля и самодержавие, родившие чудовищный режим
самоуничтожения во имя мировой революции. Итог
закономерен – крах.
Что же дальше? Придет ли
Россия к православному идеалу органичного
самодержавия, соборности и восстановит ли идеал
истинной Святой Руси? Насколько этот идеал будет
соответствовать раскладу сил в конце XXII века?
Какие бури пронесутся над русской землей в XXI-XXII
веках?
Вспомним о новом
латинском идеале. Это корпоративность,
соборность (все же под вопросом), терпимость.
Профессиональные корпорации станут очень
могущественными во всем мире. Если это так, то и
Россия не останется в стороне и примет этот
взгляд на государство. Если соборность будет
принята как ценность и западным христианством,
то восточному, идущему к нему все время, как
говорится , сам Бог велел. Наконец, каковой будет
третья русская базовая ценность? Воля-вольная?
Святая Русь? Терпимость?
Корпоративность придет
на смену самодержавию. Соборность успешно
заменит ценность “Святой Руси”, может быть, став
идеей Святой Руси, но не пассивно-успокаивающей,
лечебной и компенсаторной, а активной и
политически действенной, объединяющей
корпоративное государство не террором и
тотальным контролем сверху, а “гармоничным
тоталитаризмом”, активной общинностью и
религиозной демократией. А вот судьба “воли” не
определена. Что ее может заменить? Ценность
экономической свободы, ценность политической
свободы, соответственно идеал “экономического”
и “политического человека”? Но в идее
корпоративности уже содержится идея
экономического индивидуализма, политический
индивидуализм вытесняется идеей соборности. Т.е.
индивидуализм уже представлен. Чего же не
хватает? Может ли общество ограничиться только
соборностностью-корпоративностью? Или эти
идеалы незаметно уже содержат в себе тот самый
третий? И, все же, куда денется воля-вольная?
Неужели исчезнет?
Чтобы ответить, надо
подробнее проанализировать это феномен. Мы
говорим о воле как другом полюсе полного
государственного порабощения, но, с другой
стороны, сама “вольность” народа приводила к
жестокой политической реакции. Воля – это
относительность любых моральных запретов для
личности. Это и болезненная реакция раба,
сбросившего цепи и растерявшегося перед
неожиданной свободой, Это торжество темных,
звериных начал в душе. Но все это частности. Воля -
это не только свобода, но и власть, это как поет
Лидия Русланова - “я опущусь на дно морское, я
поднимусь под облака” - буйство внутренней
стихии. Вот здесь наверное и суть. В отличие от
свободы, более разумной, чем душевной, часто
дисциплинированной холодной, но чаще красивой и
свежей, как вечная Ника Самофракийская, воля - это
буйство стихии, а не свежий ветер, это океан
страстей, а не спокойная речная зыбь разума.
Русские умеют жить “в воле”. Кто еще? Не знаю. Но
плыть в бушующем океане неразумно. А если океан
успокоится, то и душа тоже? Ведь обратная сторона
воли – это рабство, а ее результат часто
разрушителен?
Боюсь, что воля еще
“наломает дров” в XXI веке и это будет
заключительный аккорд завершающегося цикла
новой русской истории.
Что же придет ей на
смену? Что-то китайское? А что китайское? Путь Дао?
Храм Конфуция? Может быть, потоки китайских и
индийских переселенцев станут особой проблемой
России и она найдет путь к их ассимиляции с
помощью третьей идеи?
Характерно ли для всей
православной культуры такое явление, как
блуждающий авторитет Христа или это только
признак русского православия? Что такое
блуждающий Христос? От чего так получается?
Почему в католицизме Христос не блуждает?
В католицизме Христос
действительно сидит на сияющей вершине по правую
руку от Отца, у него на “посылках” Святой Дух как
и у Отца. На вершине места мало – блуждать некуда.
В православии Христос
только номинально на вершине, а раз не на вершине,
то может быть в разных местах, и, поскольку он
несет личностное начало, а личностное начало в
культурах Отца принижено, то возникает
приниженность и Христа, но не только
приниженность, но и зависимость его положения от
самого субъекта. В такой культуре место Христа не
установлено обществом, каждый помещает его там,
где его видит. Поскольку главная роль Христа –
это спаситель, заступник перед Богом, защитник от
дьявола, то Христос неизбежно, во-первых, близок к
униженному человеку, во-вторых, выполняет
посредническое служение, как на небе, так и в
преисподней (что-то вроде “челночной”
дипломатии). В апостольском символе веры Христос
после своей смерти на кресте опустился в ад.
“Блуждание” Христа отражает недостаточную
зафиксированность его авторитета в общественном
сознании, а также его роль посредника человека с
небесными сферами и преисподней. Следовательно,
“блуждание” Христа – это характерная черта
православия как такового, а не только русского
православия.
Но в русской культуре
диапазон его блуждания максимален, это
действительно все пространство между
Богом-Отцом и дьяволом, между “дном морским и
облаками”. Но что такое Христос, находящийся
рядом с дьяволом? Это Христос, оправдывающий
злодеяния Ивана Грозного как деяния самого Бога
(разрушение Новгорода как разрушение Содома).
Причем не только в
глазах Грозного (безумцы есть во всех обществах),
но в глазах большей части общества, ведь очень
многие русские в то время воспринимали гнев царя
как гнев божий, считая его справедливым. Это
эпизод в описании былинного казака, когда тот
чуть мать свою не зарубил и не сделал это только
потому, что она подошла сзади. Это дьявольское
проклятие патриарха Пимена благочестивому царю
Алексею и его роду за то, что тот защитил свое
царское достоинство от его притязаний. Это
черная злоба современных черносотенцев, которые
в любом непонятном для себя явлении видят
пришествие антихриста, а на самом деле лишь видят
отражение себя в своем Христе.
Российская
ненормативность (незакрепленность авторитета)
Христа, в отличие от католической нормативности
и протестантской сверхнормативности, рождает ту
самую волю и, если православие останется
религией русских в новом цикле истории, то и воля
должна остаться в качестве основной ценности. Но
может быть произойдет реформация православия
подобно реформации католицизма? Возможно, но
реформация эта будет не индивидуалистической
реформацией, а общинной революцией. Церковный
язык станет нормальным живым русским языком,
ритуал упростится, но символ веры останется
прежним. Россия избавится от старого Перунова
заклятия, от гнилостных интонаций своего
православия, сделав его радостным и гармоничным.
Россия преодолеет и последствия ига, избавившись
от идеи своего беспощадного ханского
самодержавия. Россия, по-видимому, создаст синтез
ценностей Святой Руси и воли-волюшки, обратив его
к Богу.
И все-таки, не
получается сформулировать достаточно
обоснованное и четкое предположение о формуле
национального Духа русских в третьем
тысячелетии. Сделаем заход не от латинской
формулы Духа и не от Троицы, а от предполагаемого
хода русской истории в XXI-XXII веках.
Обосновывая латинскую
формулу, я предположил, что основным
историческим событием второй половины двадцать
первого века станет устранение фактора
пространства в перемещении больших групп людей.
Будут созданы сверхскоростные и сверхнадежные
транспортные средства общего пользования (что-то
вроде магнитных “железных” дорог, уложенных в
трубу, которые позволят очень быстро развивать
скорость, превышающую звуковую в несколько раз).
В отличие от авиационного, этот вид транспорта не
будет зависеть от погодных условий, станции
будут похожи на станции метро, но будут
находиться над землей, причем непосредственно в
городах и поэтому по удобству будут скорее
похожи на обычные автобусные остановки. Этот вид
транспорта будет удобен и безопасен, не только
из-за бесконтактного способа перемещения в
магнитных полях, но и из-за системы многократной
защиты, в том числе и от террористических актов.
Корпорация работников Большой Трубы (так условно
назовем этот вид транспорта) станет в первой
половине XXII века самой могущественной
профессиональной корпорацией в мире, чем то
вроде Газпрома в современной России, будет одной
из немногих транснациональных корпораций,
“объединивших” мир в начале XXII века.
Следствием этой
технической революции станет, как я предположил,
отрыв не только отдельных групп людей, а всего
общества от территорий, быстрое размывание
государств. Представьте себе такие возможности:
человек, и не только человек, а семья и не только
семья, а целый коллектив (команда, большая группа
фанатов, даже толпа, захваченная какой то идеей)
утром садится в этот поезд и через час-другой
оказывается в любой точке земного шара, и так она
может жить постоянно (транспорт очень дешев).
Человек может жить в городе Уральске (Казахстан),
работать в Москве или в Стамбуле, вечером
развлекаться в Риме или Шанхае, ну а по выходным
ездить на дачу где-нибудь в Калифорнии или
Австралии. Фантастика? Да, но научная. Интернет
тоже фантастика, но реализованная.
Произойдет и другое
глобальное событие, даже два. Это резкое
удешевление энергии еще в первой половине
двадцать первого века, в том числе из-за создания
термоядерной электроэнергетики (еще одна
сверхкорпорация двадцать второго века) и
тотальная компьютеризация и автоматизация
экономики, которая, практически ликвидировав
рабочие места во многих отраслях и сферах
экономики, сделает производственный и
организованный труд не всеобщей необходимостью,
а делом избранных: предпринимателей,
талантливыхинженеров, экономистов, менеджеров, в
общем, творческих и активных людей.
Количественно здесь будет работать не более 10%
трудоспособного населения. Еще 10% будут их
обслуживать: секретари, охрана,
“поднеси-принеси” и т.д. Другая часть активного
населения (средний класс) будет работать в сферах
обслуживания многообразных личных потребностей,
там, где компьютер не сможет дать полноценную
услугу, прежде всего в сферах, где нужна
душевность и теплота, а не точное и дешевое
выполнение каких-то функций. Это, например,
гостиничный и ресторанный бизнес, хотя даже
женские парикмахеры постепенно “вымрут”, так
как робот будет делать прически лучше и быстрее.
Это деятельность, основанная на творческом
самовыражении человека: музыка, живопись,
организация массовых торжеств, которая станет
одной из самых доходных и больших отраслей, так
как жизнь многих людей превратится в сплошной
карнавал. В этих сферах будет трудиться еще 30%
трудоспособного населения. 20% еще будут
трудиться в архаичных отраслях менее развитых
стран, таких как Индия. Еще 5% станут
профессиональными политиками, духовниками,
монахами, пасторами и лидерами общин. Оставшиеся
25% станут бездельниками, бродягами, люмпенами,
вечными студентами и профессиональными
преступниками, охотящимися за доходами
устроенной половины человечества.
Консервативная реакция
в конце XXI- первой половине XXII веков на
разрушительную свободу перемещения будет очень
сильна. Ранее я уже писал о торжестве мягких форм
тоталитаризма, который будет “казнить” людей не
физически, а наказывать их изгнанием из
корпорации. Консервативная реакция проявится не
только в жесткой и повсеместной
корпоративизации, опасно разделяющей народы, и
не только в торжестве соборности, основанной на
небывалом росте авторитета и влияния
религиозных общин, особенно среди менее
благополучной и некорпоративной части общества,
но и в росте значения территорий, прежде всего
национальных. В разных странах возникнут большие
организации и политические движения, которые
начнут бескомпромиссную борьбу против
пилигримов, вплоть до того, что за ними начнут
охотиться. Кое-где вернутся к разрешительному
режиму на въезд.
Поэтому национальные
территории, быстро размываемые во второй
половине XXI века, в первой половине XXII века вернут
себе суверенитет.
“Зимняя” Россия
окажется в группе стран, наиболее пострадавшей в
XXII веке от революции свободы перемещения.
Социальная структура здесь окажется очень
жесткой и дисгармоничной. Небольшая и
преуспевающая корпоративная элита будет жить в
охраняемых и изолированных “царских селах”,
практически полностью отказавшись от контактов
с местным населением. Их работа будет
происходить в “царских селах” и на охраняемых
объектах, а жизнь в - Европе, Америке, Японии,
Китае. Не будет силен и многочисленен свой
“средний класс”, так как здесь будут
господствовать китайцы и индийцы, живущие в
своих странах и работающие вахтовым методом
понедельно-помесячно в России. Но в первой
половине XXII века многие из китайских и индийских
челноков осядут в России.
Самым многочисленным
классом станет класс люмпенов и бродяг. Но, по
законам контрастного общества, очень сильным и
многочисленным, гораздо многочисленней и
увесистей, чем на Западе, станет и класс монахов,
бродячих и оседлых, а во второй половине XXII века
этот класс станет центром начинающегося
духовного возрождения России. Именно тогда
Россия начнет подымать соборную политическую
систему, заставит корпорации открыться для
российского общества, как пылесосом втянет в
себя китайские и индийские духовные ценности.
Третьей русской
ценностью все-таки останется воля, иначе
русскому духу не вместить всего того духовного
богатства, которое придет на его землю вместе с
великим переселением восточных народов, иначе
ему не удастся сохранить баланс между
разнородными культурами, заселившими русскую
землю, иначе он сам утонет в этом океане. Если
русские примут ценность мистического
христианства, мечтательной Святой Руси, то
неизбежно уйдут во внутреннюю эмиграцию, так как
их церковки и иконы, их Софийский, воспаряющий в
небо храм, будут чужды гулкой душе мусульманина и
семейно-уездной душе китайца. Да и все это -
далекое византийство. Зато душа казака - это душа
чистого поля и тихого Дона, душа русской природы,
которую поневоле должны почитать те, кто
добровольно переселится в Россию. Это душа
человека, открытого любой неожиданности, как
хорошей, так и плохой, ведь ни поле, ни река не
защитят его, но не защитят и от него. Когда-то в
казаке слились монгол и русский, так и в XXII веке
произойдет новый синтез – синтез русского и
китайца, но произойдет это на русской земле и
потому на русской основе. Китайцы подарят
русским свой уютный китайский храм, который
займет в его душе место великой Софии и ограничит
крайние проявления его воли теплыми рамками
семейной общины.
