IV Миссия
христианства
Дух эллинской
гражданской общины (демократии) исчез, но остался
один из его замечательных продуктов – дух
философии, индивидуальной творческой свободы,
замечательный путь к Богу – “путь снизу”. Этот
путь воплотился в образе Христа. Во Христе же
воплотился и “путь сверху”, так как Иисус
Христос, в отличие от философов, нашел не только
истину, бога Платона, но и Бога Живого, путь
смиренного обращения к Богу в поисках ответов о
жизни, обществе и человеке. Одиссей стал Христом,
но не возвращающимся в Элладу, а возвращающим
человечество к Богу.
Это все перевернуло.
Если раньше великолепные философские абстракции
все больше оттесняли живых богов, запутавшихся в
придуманных отношениях позднего язычества,
превратили их в пустые символы и способствовали
ослаблению связей индивидуумов с общинным
сознанием, то Христос открыл людям путь к новому
Богу, к новой вере. Новый Бог был создан
коллективным откровением, а Христос объяснил это
людям. Философия, уже три столетия
торжествовавшая над религией, оказалась под
новым Богом и в последующие три века привыкала к
новому для себя месту, то, сотрудничая с
религиозным сознанием, то бунтуя.
Пятьсот лет шли споры о
личности и месте Христа. Главной их темой был
спор об отношении Христа (Бога-Сына, Бога-Слово) и
Бога-Отца. Диапазон ересей был широким: от
полного отвержения Христа как Бога, до признания
Христа одной из ролей Бога, т.е. полного слияния
его личности с личностью Бога-Отца. Впрочем, обе
эти крайности сходились в своих последствиях.
О чем на самом деле был
спор? Это был спор о приоритетах и путях развития
греко-римской цивилизации. Если бы Христа
превратили в человека, в одного из библейских
пророков Бога, то новый христианский Бог стал бы
очень похож на Бога евреев. Но у евреев роль
Христа взял на себя сам “богоизбранный народ”,
со всем его Законом, четко прописавшим место и
взаимоотношения индивидуума и общины, народ, уже
переживший не только индивидуалистическую
эволюцию, но и совершивший общинную революцию
еще во времена Моисея, более чем за тысячу лет до
христианства.
Что такое общинная
революция? Это приход на смену первобытной
общине, и основанной на ней мифологии, общины
национальной. Это возникновение цельной
суперличности – нации, объединенной единым
языком (пусть в вариантах – наречиях) и единой
религией – верой в единого Бога – Нацию. Нас не
должен сбивать с толку казалось бы мировой
характер христианства, это такая же квазивещь,
как и дух единой нации в Элладе. На самом деле до
самого возникновения христианства афиняне
ощущали себя больше афинянами, чем греками,
спартанцы - больше спартанцами и т.д. Их нацией
были свои города-государства.
Поэтому евреям не
грозило утонуть в едином и неделимом Боге,
подпасть под безусловный, но главное,
единственный авторитет религиозно-общинного Я.
Грекам же это грозило и в этом случае
христианство стало бы по сути исламом. Но в
великую пору зарождения национального духа как
духа единого Бога, а не содружества и иерархии
многочисленных богов языческого пантеона,
общинным провидением было заложено, что в
последующие века в философских и богословских
спорах, в реальной борьбе, иногда в борьбе на
уничтожение, индивидуализм воплотится в новые
формы, органичные Я общины. Время ислама,
исламской революции, устранившей индивидуализм
как конкурирующую общинности систему, еще не
пришло, и там основа была совсем другая, другая
культурная почва.
Миссия первоначального
христианства – это сохранение огромного
культурного разнообразия, созданного греческой
цивилизацией, структурно организованного вокруг
баланса общинных и индивидуалистичных начал.
В первые века
христианство отвергло как крайность
деобожествления Христа, так и крайность его
полного слияния с Богом-Отцом. Обе эти крайности
вели к одним последствиям – “исламизации”
христианства. Вместо двух сверхавторитетов,
авторитета реальной национальной общины и
авторитета идеальной человеческой личности,
остался бы только один сверхавторитет. Единица
превратилась бы в ноль (за догадку - спасибо
Маяковскому).
Основной спор шел в
центре, довольно далеко от крайних ересей.
Постепенно, к четвертому веку, возобладал взгляд
на личность Христа как почти равного Богу-Отцу,
также вечного и лишь недавно в земной жизни
воплощенного, неразрывно связанного с Отцом,
который, в свою очередь, все свои действия
проводит только через Сына. Лишь Святой Дух
исходит только от Отца, но не Сына.
Кто такой Святой Дух,
который является третьим членом Троицы?
Это как раз те самые
судьи в душе человека, которые позволяют
отличить ему истинное от ложного, хорошее от
плохого, красивое от безвидного. После споров
первых веков греческое христианство ответило
однозначно: все истинное, постигаемое в душе
человека, исходит только от Я общины, но не от Я
индивидуума, даже если этот индивидуум (Христос)
считается частью этой Я общины. Только “путь
сверху”, только молитва, литургия и ниспосланная
благодать дают истину в последней инстанции,
обладают полным и непререкаемым авторитетом, но
не “путь снизу”, т.е. философия и разум, даже
“божественный”, теологический. “Путь снизу”
суждено было реабилитировать латинскому
христианству – католицизму.
Здесь возникает очень
интересный вопрос, на который я не нашел ответа.
Является ли Бог-Сын символом совершенной
личности, примером послушания Богу-Отцу и потому
лишь мифом, или же он является действительной
частью Бога, чем-то вроде его мозговой корки или
сознанием над подсознанием. Если верно первое, то
христианство представляется более как
хитроумная мифологическая доктрина, ставшая
ноевым ковчегом для индивидуализма, а ислам
представляется более истинной религией, четко
сказавшей о том, что нет Бога кроме Общины. Значит
и рабское положение индивидуализма в новом цикле
греческой истории после 750 года тоже
представляется закономерным. Интересно и такое
следствие из этого допущения, хотя оно мало
значит для рассматриваемой здесь исторической
концепции: вечной жизни личности не существует;
личность, индивидуум, душа человека исчезают,
растворяются после его физической смерти.
Если же в новой
суперобщине существуют не только Я-общины, но и Я
–индивидуум, подобное обычному Я человека и они
взаимодействуют между собой, подобно тому, как
взаимодействуют разум и душа: один говорит,
предлагает, воспринимает внешний мир, другая
отвечает, болит, окрашивает собственным
отношением все внешние события, тогда Бог мыслит
не только непонятным нам образом, позволяющим
видеть суть вещей и прозревать будущее, но и
мыслит как человек - словами, понятиями,
рассуждениями: “если, то…”. Признав это, с
некоторым усилием можно признать и то, что
человек после смерти обретает в Боге ячейку для
своей личности. А физически что это значит? Это
значит то, что наш мозг вмещает не только Бога, но
и миллиарды умерших душ, но это уже философская
фантастика, вещь не для данной статьи. Тем более,
что можно предположить и другую физическую
модель, идя от поля, а не вещества. Поэтому
вернемся к нашей теме.
Если правильной
является вторая точка зрения, что Христос не
символ, а, как и Бог-Отец, является Богом Живым, то
христианство даже не открыло, а создало
уникальный синтез в новом общинном духе, оно
впервые создало разумного в человеческом
понимании Бога. Хотя уже на первых страницах
Библии мы читаем о сотворении человека, как
подобия Божия на шестой день творения (Христа,
Логоса?) и человека из праха земного (собственно
человека?) – на седьмой день! Значит, иудаизм уже
"открыл” Троицу?
В ходе дальнейших
рассуждений примем все же за основу первую точку
зрения, так как проще признать, что природа
общинного Я осталась неизменной. Я общины
осталось Я общины, а не сочетанием двух Я: общины
и сверхиндивидуума. Очень возможно, что это
неправильно, но это поможет сохранить нам
примерно равное отношение к той и другой точке
зрения, а, следовательно, и критическое отношение
к той и другой доктрине.
Вернемся к авторитету
Бога-Сына. Бог-Сын (Бог-Слово) не излучает Святого
Духа от себя лично, но через него Отец излучает
Дух. Такова формула, в конце концов, принятая
христианством после исканий и споров первых
веков. Это означало признание не только
сверхавторитета Сына, но и того факта, что его
сверхавторитет оказался все же ниже авторитета
Отца. Он (Отец) сущий. От него все идет, а все
остальные – посредники. Христианство сохранило
жизнь индивидуализму, но поставило ему условие –
полное послушание, посредничество, но не
самостоятельная роль. Это был основной
культурный код, развившийся в последующем в
многообразные формы материальной и
“материальной” культуры. Этот код что-то вроде
первого фрактала, который затем, многократно
удваиваясь, родил великолепные культурные формы.
Несмотря на ученые
богословские хитрости, в массовом сознании, в
объективной реальности утвердился образ Христа
как полного подобия человека (“истинно человек,
только без греха”), человека не только верующего,
но и мыслящего, говорящего, чувствующего. Именно
его образ реабилитировал человека, осознавшего
себя личностью, а, не только частью общины.
Дух Святой, создавший,
как и все духи, человеческую общность, но не
вокруг идеи, а вокруг Бога-Слово, востребовал и
философию. Этой философией, подводящей разумный
фундамент под откровение, оказалась философия
неоплатонизма. Многие отцы христианства были не
меньше неоплатониками, чем верующими людьми.
Неоплатонизм дает очень похожую на христианскую
картину мира: есть непознаваемый и бесстрастный
Бог или иначе – мир идей (архетипов, генотипов),
есть Логос, который делает для человека
доступным восприятие этого мира идей и который
непосредственно творит воспринимаемый
человеком мир. И существует мир процессов, зыбкий
и преходящий мир, в котором мы живем. Собственно,
с того времени чисто философская (не научная)
мысль не создала ничего более гармоничного и
всеохватного.
В дальнейшем зерно
божественности Христа, как олицетворения
идеального индивидуализма, прорастет в
католицизме новым подъемом индивидуализма
вплоть до его раскрепощения в эпоху Возрождения,
а затем - закрепления его свободы в эпоху
Реформации. В католицизме еще в “темные века”
(500-1000 годы) утвердилась “маленькая” ревизия
Основного Догмата. Было добавлено слово
“филиокве”, означающее, что Святой Дух исходит и
от Сына. О значении этого шага мы уже писали.
Фактически это означало полную суверенизацию
“пути снизу” и открыло дорогу схоластичному
богословию, по сути, софистически издевающемуся
над верой, отсюда полный разврат папства в XVI
веке, но отсюда же и атмосфера духовных поисков,
приведшая к бурному росту светской культуры в
Западной Европе.
Католицизм еще примет и
идею чистилища, дав индивидууму путь к
отступлению и искуплению, дав ему, греховному,
надежду. И снова здесь проявился не столь
небесный, православный, а земной и практичный
характер западной ветви христианства. Грешникам
дали главную индульгенцию и сказали: грешите, но
помните, будете наказаны, каждый ваш грех
выкупите страданиями. Это приучало человека
вести счет своим грехам, а не кидаться без
оглядки в грех “пиши - пропало!”, или вымучивать
постную святость. Рационализм, счет, учет,
самодисциплина – берут свое догматическое
начало в идее чистилища.
Православие,
испытавшее в VII-IX веках мощное влияние ислама,
чуть было совсем не исламизировалось в VIII веке,
одно время отвергнув иконы. Между прочим, это
было время “большой зимы” православия, его
наибольшей слабости, время смерти или тяжелой
болезни Бога греческой нации. Но все-таки оно
сохранило в себе христианские начала,
законсервировав их. Православными богословами
не без основания считается, что только
православие оказалось по-настоящему верно
заветам отцов Церкви.
Но православие не
смогло и не захотело раскрепостить
индивидуализм, напротив, сделав жесткими выводы
первых веков, оно изгнало дух поиска этих первых
веков. Вместо поиска Христа, земного и небесного,
православие отдалось поисками коллективных
ииндивидуальных путей к Богу-Отцу. В этом
проявился не только его консерватизм, но и
творческий дух.
Православное
богословие сделало Христа абстрактной фигурой,
дублером Бога-Отца, а православное массовое
сознание превратило его в нечто вроде
предводителя божьих угодников. Поэтому в
православном богословии он как бы лишен
самостоятельного лица, православная иконография
статична, божественна, в то время как западная
личностна, индивидуалистична. В массовом
православном сознании Христос, лишенный
божественного сверхавторитета, стал лишь
отражением и продолжением сверхавторитета
Бога-Отца. В недрах византийского православия в
последующем развилось мистическое христианство,
учившее познавать Бога-Отца непосредственно, как
свет, как энергию.
