VIII. Осень
Напомним схему
"макроосени" в "средних" циклах:
1525 |
"М
А К Р О О С Е Н Ь" |
2293 |
1525 |
"большая
весна" |
1717 |
"большое
лето" |
1909 |
"большая
осень" |
2101 |
"большая
зима" |
2293 |
"Макроосенью" мы
видим сильную, иногда целеустремленную, иногда
бессильную Германию, рождение протестантизма,
классической немецкой философии, расцвет науки,
музыки, рождение и фиаско идеологий марксизма,
нацизма.
В это время немцы
теряют тонкое обаяние готики, перестают быть
всеевропейцами. Они экспансивны, обидчивы,
настырны, мистичны. Их уважают, но не любят, как
любили "летом". В этот период любят
"летних" французов и англичан.
В XVI веке начался новый
"осенний макросезон". Немцам уже не хватает
живой энергии, чтобы светить всем и торить
уверенный путь среди других наций. Нация
зацикливается на двух-трех идеях и несет их,
подобно факелу, освещая уже не путь, а только
место, в котором она находится. Нация упряма и
упорна, она слепо идет вперед, а другие, пользуясь
ее близорукостью и исходящим от нее светом,
решают свои задачи, не забывая бросить камень в
эту "нацию-светоч".
Первым
"макроосенним" деянием германцев стала
лютеровская революция. Реформация сделала
религию более рассудочной, рациональной,
"экономической" и экономной. Реформация
сбросила римско-папское ярмо.
В это время бездонно
глубокая готическая культура преобразовалась в
мятущуюся, но светящую отраженным светом прошлых
эпох культуру фаустовскую. Фауст Гете, как и сам
Гете - это уже не греко-германец и не всеевропеец,
это "просто" гениальный немец, ушедший в
свои мистические глубины, в которых почти все -
вторично.
В народе же:
"Реформация устранила светлый и полный
утешения готический миф: культ Марии, почитание
святых, реликвии, картины, паломничество,
дароприношение. Остался только миф о дьяволе и
ведьмах как олицетворение и причина внутренней
муки, возросшей теперь до крайних пределов. Для
Лютера крещение было актом экзорцизма, таинством
изгнания нечистой силы. Возникла великая, чисто
протестантская сатанинская литература. Из всего
богатства красок готики остался только черный
цвет, из всех видов искусства только органная
музыка. Однако на месте светлого мифического
мира, без которого народная вера не могла
обойтись, из давно забытых глубин снова
возродились фрагменты древнегерманских мифов.
Это произошло настолько незаметно, что подлинное
значение этого события до сих пор так и не понято.
Сказать, что это были только народные легенды и
обычаи - значит сказать очень мало. Это был
настоящий миф и настоящий культ, выраженный в
глубокой вере в гномов, кобольдов, русалок,
домовых, блуждающие души и проявлявшийся в
ритуалах и жертвоприношениях, сопровождаемых
священным трепетом. По крайней мере, в Германии
эти легенды незаметно вытеснили миф Марии, Марию
называли теперь Фрау Хольде, и на месте святого
оказался верный Экард, а в английском народе
возникло явление, которое именуется библейским
фетишизмом" (О. Шпенглер).
Реформация принесла в
Германию религиозные войны, раскол и
провинциализацию. В выматывающей Тридцатилетней
войне от меча, голода и эпидемий погибла половина
населения страны, многие части Германии ушли в
"самостоятельное плавание" или отошли к
государствам-соседям.
Но, несмотря на
унижения зависимой и раздробленной страны, войны
и голод, немцы совершенствовали экономику и
растили гениев: художников, философов, ученых,
музыкантов.
У немцев в это время
охотно учатся и перенимают опыт, но почему-то их
все больше не любят. Их ненавидят, когда они
сильны. Их презирают, когда они слабы. Это судьба
"осенних" наций. В свое время древние
германцы всею душой ненавидели римлян, хотя
учились у них и завидовали им вплоть до
формирования не только подсознательного, но и
осознанного национального комплекса.
За что же их не любят?
За отсутствие легкости.
Тяжелых и старых ведь не любят. А категоричных
старых, пусть, и тем более, если они правы,
ненавидят. Любят молодых не за их ум и моральные
качества, а за запах кожи и незавершенность. Это
справедливо как для людей, так и наций. Аромат
органичных культур также реален, как и аромат
духов. Он и определяет "любовь-нелюбовь".
Две военные попытки в
ХХ веке окончились провалом. Третья,
послевоенная и мирная, стала вполне успешной и
сделала возможным создание единой Европы с
доминированием в ней немцев.
Но уже в ХХI веке немцев
снова ждет разочарование. В первой половине ХХI
века они встретятся не только со все более
сильным и успешным сопротивлением, особенно со
стороны испанцев и итальянцев, но и с тем
явлением, что созданные ими или под их контролем
структуры начнут работать на итальянцев и
испанцев, вытягивая, как и во времена папского
господства, из Германии все большие финансовые
ресурсы, парализуя ее силы и подчиняя ее волю.
И это лишь начало
германских проблем. Во второй половине ХХI века
"враг" придет на территорию самой Германии,
прежде всего в виде активного католицизма и
обострения отношений между югом, севером и
северо-востоком Германии.
Русский национальный
комплекс сформировался в годы монгольского ига.
Его суть в том, что богатеть опасно, а много
трудиться глупо. Наказание за излишние трудовое
усердие придет в виде татарского набега или
царского произвола, причем, чтобы ты не
возмутился, у тебя возьмут не только "не
твое" богатство, но и "не твоих" жену,
ребенка, жизнь! Поэтому русский комплекс можно
назвать антиэкономическим.
Германский
национальный комплекс сформировался в годы
борьбы с Римом. Несколько сотен лет безуспешной
борьбы с Римской империей сформировали комплекс
любви-ненависти не к идее богатства, как у
русских, а к идее государственного централизма.
Для "настоящего немца" любой централизм
плох, любой партикуляризм хорош:
"Германское влияние,
если оно заявляло о себе, всегда имело
индивидуальный характер. Всякий раз, когда
развитие Европы определяла Германия, она, так
сказать, отверзала свое чрево и, как в эпоху
высокого средневековья, непосредственно,
физически выпускала из себя своих детей,
одновременно сама обращаясь в состояние
сильнейшей раздробленности, либо создавала
индивидуального свойства идеи, представления,
которые, подобно идее Реформации, по своей
глубинной сути противились какому бы то ни было
унифицированию бытия или, как идеология
романтизма, возникали на основе индивидуального
исторического и к нему возвращались - если
только, на манер немецкого идеализма, сами не
делались предпосылкой всех конкретных форм
существования" (А. Вебер).
Древнеримские историки
особо отмечали свободолюбие древних германцев,
не желавщих селиться в тесных городских стенах.
По-видимому, их свободолюбие уже тогда носило
характер ценностного антицентралистского
императива: "Мы не будем жить, как вы, в тесных
стенах разросшегося города-спрута".
Римская империя
представлялась германцам как город-опухоль, с
метастазами крепостей и провинциальных городов.
Лимес (граница между римлянами и варварами), по их
понятиям - это "стена дьявола".
Не случайно немцы до
возвышения Берлина не имели полноценной столицы.
У них не было столицы и в период великой
европейской империи, а короноваться
императорской короной они предпочитали во
враждебном-любимом Риме.
Любовь-ненависть к
централизму - это и любовь-ненависть к самому
Риму, пронесенная германцами через два
тысячелетия своей истории.
Но, как и русские,
которые в ХХ веке решили "догнать и
перегнать", т.е. победить на чужом для себя
экономическом поле "экономичных"
американцев, англичан и немцев, и положили на
алтарь этой "великой" цели силы и здоровье
нации, так и немцы со второй половины ХIХ века до
1945 года решили "перецентралить" всех,
позволив создать уже "не свой", т.е.
эллинистический, а чуждый своей природе,
прусский рейх.
Две трагедии двух
великих народов, изменивших своей природе, своим
базовым ценностям.
Разгром Германии
вернул ее к гармоничному федерализму. Крах
советской империи возвращает русских к
гармоничному для них состоянию внутренней
демобилизованности, готовности к встрече с
неизвестным как с давно знакомым: "куда кривая
выведет". Что в общем-то и является адекватным
поведением на великой русской равнине, на
которой встречаются (через которую демпфируют)
четыре великих и чуждых друг другу культуры:
европейская, тюркская, иранская, китайская.
