Урожденный в Астрахани

главная

Прощай Астрахань

Давая оценку 50-60-м годам с позиции сегодняшнего дня, надо иметь в виду следующее.

Я родился в особом провинциальном городе и жил среди той части населения, которая, по терминологии коммунистов, называлась "народными массами", причем среди самых ее бедных слоев.

Особенность города заключалась в том, что его жителей практически не коснулись сталинские репрессии. По крайней мере, живя в Астрахани, я не знал ни одной семьи, у которой кто-либо был бы расстрелян или репрессирован. Думаю, что причина заключалась в том, что Астрахань стояла на периферии всех политико-экономических событий тогдашнего СССР. Там не было ни грандиозных строек, ни политических столкновений. Не затронула ее своими разрушениями и Отечественная война.

Поэтому в мышлении астраханцев образ Сталина и идеи социализма не были связаны с террором или репрессиями. Наоборот - с порядком и созиданием, с борьбой против врагов страны. Политическое сознание людей формировалось успехами социализма: победой над Германией и Японией, запуском спутника в 1956 г., а затем полетом Гагарина в космос в 1961 г. Даже Карибский кризис 1962 г. воспринимался как победа над "американским империализмом", поскольку все знали только часть правды, а именно: американцы сняли блокаду Кубы. Никто не знал, что это произошло в ответ на вывоз советских ракет с территории Кубы.

Успехами социализма считалось также постепенное улучшение материального положения "трудящихся масс". Имелось в виду решение проблем питания: исчезали очереди за хлебом, затем сахаром, молоком и мясом. Очень много было овощей и фруктов и в неограниченном количестве черной икры, которая хорошо "шла" под водку. У людей стали появляться холодильники и телевизоры. Главной проблемой оставалась жилищная проблема, но постепенно решалась и она. Очень многие получили бесплатно землю под дачные участки, могли выращивать овощи и фрукты, а также строить небольшие домики. В принципе такие участки могли иметь все, кто хотел, а самое главное, кто умел на них работать. Помню, наша семья тоже приобрела такой участок, но у нас не хватило энергии привести землюв нормальное состояние. Зато мои родители получили от государства бесплатнуютрехкомнатную квартиру в 1966 г. в пожизненное пользование, когда я уже уехал из Астрахани. Т. е. квартира, по тем временам, да и по нынешним тоже, считалась очень большой. Все это воспринималось на подсознательном уровне как следствие развития социализма.

Я говорю о самых бедных людях. У богатых же и в те времена не было никаких проблем с питанием и жильем. К богатым, т.е. к буржуям, парадоксально, но факт, относили партийных руководителей, бюрократическую номенклатуру и руководителей предприятий. У них были очень большие квартиры (от трехкомнатных и больше), очень большие дачи (около гектара) с большими домами на дачах, спецмагазины, в которых был большой выбор продуктов.

Правда, в те времена я с ними не общался и не знал ни об их высоком материальном положении, ни о других привилегиях. Не знали об этом и "трудящиеся массы", что избавляло этот город от возможных социальных конфликтов.

Естественно, мы ничего не знали и о реальной ситуации в зарубежных странах. Честно говоря, никто и не стремился знать. Слишком велики были собственные заботы.

Те же, кто хотел знать, могли почерпнуть эту информацию из газет, которые внедрили в сознание несколько простых истин. На Западе есть очень богатые (рокфеллеры, дюпоны, морганы, гетти) и очень бедные, которых большинство. Самым ужасным было то, что у них была безработица. И поскольку нам был вбит лозунг: кто не работает, тот не ест, мы считали, что все безработные там обрекались на гибель.

Мы, конечно, понимали, что живем не очень хорошо, хотя могли бы жить лучше. Свои беды мы видели в кознях империализма против нашего "социалистического Отечества": то Отечественную войну (Great Patriotic War) нам навязали, то затем "холодную войну", начало которой в нашем сознании положила речь Черчилля в Фултоне в 1947 г.

Кстати, Вторая мировая война воспринималась и преподавалась в школах как Отечественная война, т.к. Советский Союз фактические в одиночку вел ее с Германией с 1941 по 1944 г.. Союзники же вместо того, чтобы вступить в войну в 1942 г., как договаривались, вступили только в 1944 г., когда им стало ясно, что СССР выиграл бы ее и без них. Войны же на Тихом океане между США и Японией, а также в Африке, подавались как периферийные столкновения, не имеющие серьезного значения для хода всей войны. Я не думаю, что есть смысл осуждать тогдашнюю советскую пропаганду промывания мозгов. Она была не лучше и не хуже американской пропаганды по промыванию мозгов американцев, многие из которых до сих пор считают, что главными событиями во Второй мировой войне был Д-Дэй 1944 г., а главным эпицентром войны был Тихий океан. И США, и СССР работали в одном ключе: преуменьшить заслуги другой стороны в этой войне.

Как бы то ни было, свои проблемы мы видели не в изъянах социализма, а в постоянном давлении империализмана нашу страну.

Самое же главное, наша вера в социализм базировалась на догме, которая планомерно вбивалась в школе -- социализм есть неизбежный закономерный этап в развитии человечества после капитализма. Ни у кого даже в мыслях не было оспаривать эту "истину". И потому борьба против социализма для нас означала борьбу против поступательного развитияистории. Подтверждением этого постулата для нас было поражение 14 "империалистических государств", которые не смогли победить молодую советскую республику в годы гражданской войны, и поражение гитлеровской Германии.

На этом фоне убедительно звучал лозунг Хрущева, что "нынешнее поколение будет жить при коммунизме", который был "запланирован" ХХII съездом КПСС на 1980 г. К этому году мы заодно должны были перегнать Америку по всем статьям.

И хотя в те годы я сталкивался с критикой самого Хрущева, особенно из-за его денежной реформы 1960 г., когда один рубль превратился в 10 копеек, но я ни разу не слышал критику системы социализма даже в кругах астраханской интеллигенции, с которой начал общаться в 1965-66 г. Я уверен, что аналогичный уровень мышления был присущ всем провинциальным городам СССР, не говоря уже о деревнях.

В 50-е годы я часто бывал у бабушки с дедушкой по маминой линии в деревне Новоуспенка Курской области, в основном для того, чтобы немного отъесться. В деревне тогда с продуктами питания было значительно лучше. У моих дедушки с бабушкой был сад, большой огород, коза и пчелы. Разговоры велись чисто деревенские, я ни разу не слышал слов о политике. Бабушка, по-моему, вообще не представляла, кто правит страной.

Другими словами, 50-60-е годы страна переживала период подъема в экономике, постепенного улучшения материального уровня населения и роста международного авторитета Советского Союза (спутник, Гагарин). Мне кажется, именно в этот период массовое сознание населения было наиболее социалистическим, по крайней мере, в провинциях.

Совершенно естественно, главную роль в формировании сознания играла школа. Советская школьная система в значительной степени сохранила структуру предреволюционных гимназий, придав ей очень сильную идеологическую окраску. Общей для этих двух систем были учебники, одинаковые для всех школ по всей России, впоследствии Советского Союза. Другими словами, определенный одинаковый минимум образования имели все граждане страны, в какой бы части России или СССР они не жили. И надо сказать, этот общеобразовательный минимум был достаточно высок.

Возьмем, к примеру, литературу и историю.

В принципе каждый школьник в СССР знал классическую русско-советскую литературу 18-19-20 веков, куда входили все классики русской и советской литературы (это, как минимум, около четырёх десятков имен). Зарубежную классику изучали меньше, но ее знали тоже неплохо. Наиболее любимыми зарубежными писателями у школьников были, естественно, Жюль Верн, отец и сын Дюма, Майн Рид, Виктор Гюго, Фенимор Купер, А. Конан Дойл и Р. Киплинг (Rudyard Kipling) (Маугли). Мало кто читал Ч. Диккенса: он был скучен. В старших классах знали и читали В. Скотта, Оноре де Бальзака, Ги де Мопассана, Ромен Роллана, девочки почему-то любили Стендаля (Stendahl).

Я несколько отличался от большинства школьников, поскольку благодаря личной библиотеки Ц.З. Котляр, смог прочитать многих писателей и поэтов, которых в школьных программах не было. А из зарубежных писателей, помимо перечисленных, читал Т.Драйзера, Рейдер Хоггарда, Э. Хемингуэя, все главные пьесы Шекспира и особенно много Л. Фейхтвангера и Мария Ремарка.

Идеологичность образования в основном проявлялась на уроках истории. По учебникам и по фотографиям на стенах школьных коридоров мы знали всех героев Гражданской и Отечественной войн. Это довольно длинный ряд имен, совершенно незнакомый западному читателю. Я опять же в отличие от многих своих сверстников не просто знал эти имена по учебникам истории, но прочитал биографии практически всех героев и той, и другой войны. У меня вообще почему-то была страсть читать биографии героев и исторических деятелей.

Надо сказать, что учебники истории совсем не ограничивались только историей России и СССР. Мы, как я сейчас осознаю, довольно подробно изучали мировую историю, начиная с древнейших времен (с Месопотамской цивилизации) и кончая современной историей зарубежных стран. Причем эти учебники были значительно подробнее, чем аналогичные американские учебники для школьников. Например, историю США я запомнил по советской школьной программе, и практически мало что добавил к своим знаниям после прочтения ряда университетских учебников США по истории Америки.

Учебники обществоведения (нечто вроде предмета по политическим наукам) были наиболее идеологизированными, особенно та часть, которая посвящалась советской политической системе. Но части, которые касались соответственно философии и зарубежных политических систем, мне очень нравились, т.к. из них советский школьник впервые приобщался к мыслителям прошлого.

В последние два года, особенно после перелома шеи, я прочитал очень много книг по философии, физике, космогонии (с тех времен и до сих пор меня мучают проблемы бесконечности пространства и времени), и особенно много книг по истории. Поскольку я собирался поступать на германистику, я, естественно, прочитал несколько десятков книг о Германии.

Я пишу об этом с такой уверенностью, потому что с 5-го класса, т.е. с 1958 г. я почему-то завел тетрадку, куда записывал все книги, которые я прочел, и вел эту тетрадку аж до середины 1971 г. И она у меня сохранилась до сих пор, откуда я почерпнул вышеприведенную информацию.

Мое перенасыщенное чтение не осталась безнаказанным. Моя переинформированность начала осложнять мою жизнь с учителями литературы, истории и обществоведения, с которыми я постоянно вступал в споры. На многие мои коварные вопросы они не могли ответить. Учительница литературы, например, мучилась от вопроса о том, какая разница между эгоизмом Онегина (Пушкин, "Евгений Онегин") и индивидуализмом Печорина (герой повести Лермонтова "Герой нашего времени"). Учительница по истории бесилась от вопросов разъяснить суть идеологического спора между КПК и КПСС (в 1962 г.). Из-за этих вопросов часто срывались уроки. В конце концов, мне запрещали ходить на эти уроки, и я часто сдавал материал пропущенных уроков скопом в конце четверти или даже года.

Кстати, мой самый лучший школьный друг Лева Шатилин то же самое вытворял на уроках математики, физики и химии - предметы, которые он знал лучше учителей.

Как бы то ни было, уровень среднего образования в те годы был достаточно высок, по крайней мере, он был вполне адекватен потребностям тогдашнего общества. Но как это всегда было на Руси, как только ты выходишь за средний уровень знаний окружающей среды, ты становишься "шибко" умным, и таких общество начинает изгонять из своего круга. Извечная и неумирающая тема на Руси -- горе от ума. С другой стороны, и сам умник начинает терять контакты со своим окружением. Умник становится мавериком.

Хотя я в то время об этих вещах не думал, но только чувствовал, что по каким-то причинам я отдаляюсь от своих поначалу дворовых друзей, потом школьных. В результате я оказался как бы один. Что удивительно, меня это не огорчало, и я даже не особенно замечал это, поскольку в последний год из всех сил готовился в МГИМО. А когда я не поступил, то готовился еще целый год, одновременно участвуя в Факеле. Я рвался уже из Астрахани. Для меня она становилась слишком тесной, и я боялся в ней остаться на всю жизнь. Провинция меня перестала устраивать, а я перестал устраивать провинцию. В принципе я уже давно был за пределами этого города, по крайней мере, в мыслях. У меня были свои планы на жизнь, которые можно было реализовать только находясь в столице. И я ринулся ее покорять второй раз.

1996 г.

quote>