СТУДЕНТ ЛЕНИНГРАДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА -                                          КУРС НА ИНТЕЛЛИГЕНЦИЮ

главная

ЗНАНИЯ ХРУПКИ - ИДЕОЛОГИЯ КРЕПКА

Наступило лето 1966 года. Я вновь приехал в Москву поступать в МГИМО. Прошел собеседование, но до экзаменов не дошел вновь из-за медкомиссии. На этот раз дело было уже не в очереди, а в самом "полубелом" билете. Совершенно растерянный, я, болтаясь по Москве, случайно встретил своего давнего астраханского знакомого, которого не видел лет пять. Он посоветовал мне ехать в Ленинград и поступать на Восточный факультет ЛГУ. Сказал при этом, что факультет готовит дипломатов в восточные страны. Как я был наивен: я поверил ему.

В Ленинградском университете почему-то не придали значения моему военному билету, чего я больше всего опасался. Мне надо было сдать один экзамен, так как у меня была золотая медаль, полученная в вечерней школе. И еще пройти собеседование. Я решил сдавать на японское отделение, совершенно не предполагая, что именно на это отделение шло большинство абитуриентов. Контингент поступающих меня насторожил. Все они были явно из высших слоев нашего общества, кроме того, очень хорошо подготовленные, со знанием двух-трех иностранных языков. Мой же "багаж" о Востоке был практически равен нулю, поскольку я готовился на германское отделение. На собеседовании я его и "продемонстрировал". Меня спросили, что я знаю о Японии. "Ничего. Вообще я собирался поступать на немецкое отделение в МГИМО, но меня не приняли", - честно признался я, чувствуя, что дело крах. "Может быть, вы читали художественную литературу о Японии, например, "Цусиму"? - продолжали допытываться преподаватели. - "Нет, не читал". После таких ответов я решил, что до экзаменов меня не допустят. Но допустили. Не знаю почему. Могу только предположить, что, во-первых, им могла понравиться моя откровенность, во-вторых, их, возможно, раздражало "всезнайство" других абитуриентов, в-третьих, и это, скорее всего самое главное, я - единственный абитуриент "из рабочих". В отчетах институтов было необходимо "для галочки" иметь студентов из разных слоев общества. Как потом оказалось, принцип "охвата" общества был осуществлен и в нашей группе. Были представлены все слои общества: я представлял "рабочих", еще один был "из крестьян", остальные - "из служащих".

Сдав немецкий на "пять", я был зачислен в японскую группу на кафедру истории Дальнего Востока. Кроме меня в группу попали: девушка, отец которой занимал пост директора Лениздата; парень, у которого мать была доцентом филологического факультета; еще один - отец директор комбината "Никель" в Мончегорске. И еще один парень - "сын полка", папаша которого сидел за какие-то махинации, о чем университетское начальство, судя по всему, не ведало. Как-то ему удалось это скрыть. Позже к нам присоединилась еще одна девушка из весьма аристократической ленинградской семьи.

Попасть в японскую группу для меня, человека из провинции, причем из самых низших слоев общества, было очень большой удачей. Как я узнал позже, конкурс на японское отделение составлял около 100 человек на одно место, среди них 25 медалистов. В основном это были ленинградцы, родители которых занимали высокое положение в обществе.

Большую часть не-ленинградцев представляли дети высокопоставленных руководителей, например, из Калмыкии, Чувашии, Осетии, Дагестана и Среднеазиатских республик, т.е. студенты так называемых национальных меньшинств. Они зачислялись, как мне говорили, без экзаменов в соответствии с квотой для нац. меньшинств. Приблизительно из 80 человек нашего курса, таких как я, т.е. без всяких привилегий и преимуществ, было человек 5-6.

Правда, надо иметь в виду, что восточный факультет считался элитарным. На другие факультеты поступить было значительно проще; конкурс был очень небольшой - около 2-3 человек на место. Тем не менее, в университете я редко встречал студентов рабочего происхождения. Студенты из рабочих обычно учились в учебных заведениях попроще, среди которых приличными считались Ленинградский политехнический и Ленинградский Технологический институты.

Студенческая жизнь бурлила, главным образом, за стенами университета, в основном - в общежитии. Так мне, во всяком случае тогда, казалось. Поначалу я жил в общежитии, находившемся в Старом Петергофе (пригороде Ленинграда). Постоянные попойки меня испугали. Ни на одну лекцию в утренние часы мы просто физически не могли попасть. И я снял комнату (5 кв. м) в Ленинграде на проспекте Героев за 25 рублей в месяц. Стипендия была 35 рублей, да мама высылала рублей 35-40. Тогда почему-то хватало. Правда, я покупал в студенческой столовой абонементы на обеды за 2 рубля 10 копеек в неделю. Пища была такая, которую избегали почти все студенты восточного факультета, кроме меня и "сына полка". Через год, когда "восточников" переселили в общежитие в самом Ленинграде, на Измайловском проспекте, я вновь переехал в общежитие.

* * *

Выше я писал, что в Таллинне, точнее под Таллинном, в поселке Калавере жила мать моего старого друга еще с Астрахани - Алика Ахундова. Алик, не закончив одиннадцатый класс в Астрахани, уехал к матери, поскольку его отец, с которым он оставался после развода родителей, застрелился. Окончив вечерку уже в Калавере, он поступил в Тартуский университет. Через год его забрали в армию. Вернувшись, он восстановился в институте, где занимался у знаменитого профессора Лотмана, крупного филолога, семиотика и вообще необычного человека. Однажды на экзамене между Аликом и профессором вышел спор, а Алик "вышел из себя" и то ли ударил профессора, то ли хотел ударить. Короче, из университета его выгнали. Через некоторое время он поступил в Ленинградский университет на заочное отделение факультета журналистики. Приезжал пару раз на сессии сдавать экзамены, но, увлекшись картами, экзамены завалил. При всей своей взбалмошности и непрактичности Алик - человек необычный: писал, на мой взгляд, очень хорошие стихи, любил копаться в филологических дебрях русской литературы ХVI века, сам написал довольно интересный роман, но из-за "содержания" не мог его опубликовать. К особым его достоинствам следует отнести страсть к дракам. И вообще - быть на острие. Он участвовал в погребении Чернобыльской станции, в восстановлении Спитака, разрушенного землетрясением в Армении, и во многих других событиях, связанных с большим риском для жизни. Он был одним из немногих, кто был очень рано настроен критически к социализму, из-за чего у нас с ним постоянно возникали споры. Житие в Таллинне и, особенно, учеба в Тарту к этому располагали, поскольку антисоветские настроения там никогда не затихали, в чем я регулярно убеждался, общаясь с его друзьями. Через Алика я познакомился, например, с Лилей Скульской, дочерью известного в Эстонии писателя. Сама она, вроде бы, стала поэтессой. Кстати, все они учились у Лотмана. В компании тамошних диссидентов (это было в 1967-68 гг.) выделялся некий Миша Вайскопф, высоченный детина, который мне не понравился своими наскоками на русских и вообще на социализм. Он был явно кумиром компании, и о нем рассказывали, что в Тарту, когда после лекций они приходили в пивную, он имел обыкновение взбираться на стол и вести речи, которые начинал словами: "Друзья, мы рвали пасти аллигаторам, а теперь из нас вьют веревки. До коль"... и т.д. Впоследствии, уже году в 1971 или 1972 он выехал в Израиль, оттуда - в США, где устроился работать журналистом в какую-то приличную газету.

Эту эстонскую молодежь я воспринимал агрессивно-враждебно. Вместе с тем, именно общение с ними побудило меня обратиться к чтению книг вообще, и к западной литературе, в частности. Поскольку у меня в то время была привычка записывать прочитанные книги, я мог бы точно воспроизвести имена авторов и названия книг. Зафиксирую, однако, только некоторые имена: Гомер, Платон, Цицерон, Плутарх, Хемингуэй, Вольтер, Апдайк, Ницше, Монтескье, Камю, И. Бехер, И. Бредель, Б. Брехт, Андре Моруа, Стендаль. Особое место занимали Гете и Гейне. Я их читал много, а Гейне перечитывал регулярно. Тогда же я увлекся экзистенциализмом, причем не столько его французской разновидностью (Сартр, Камю), сколько немецким вариантом, представленным Ясперсом и Хайдеггером. Увлекал и Кьеркегор (его я прочитал в изложении) своей обреченностью, состоянием духа. В то время мне хотелось бы думать, что я нахожусь в таком же состоянии как Кьеркегор, или на худой конец, вообще в экзистенциальной ситуации.

Несмотря на хаотичность в чтении, постепенно формировался дух критического мышления. Шел процесс самообразования и самоосмысления. Наконец-то появились вопросы, на которые давались наивные, облаченные в философствующую упаковку ответы. Вот несколько страниц из дневника того времени, которые наглядно иллюстрируют уровень и характер моего мышления на тот момент. Но как бы не наивен был язык и желание походить на кого-то, это была очередная порция знаний, которая существовала как бы независимо от моего пролетарского сознания.

- Февраль 1969 г. ... В чем дело? Почему на Западе так много талантливых современных писателей, сопоставимых с их классиками прошлого? У нас же, кто, может быть, кроме Шолохова может быть соизмерим с Тургеневым, Толстым, Достоевским, Чеховым, с Горьким, наконец. Кто вы, писатели 60-х годов? Почему вас не слышно? Это же естественно, - говорят мои эстонские противники. - Нет свободы слова. Вряд ли в этом причина. Полной свободы слова нет нигде. Уверен, что на Западе тоже. Скорее всего, проблема в общем застое. Нет импульсов, нет жизни. Нет революционных событий, которые рождают целую плеяду гениев.

В 1987 году к этому куску я добавил следующее.

- "Революция - и целая плеяда гениев". Последний гений застрелился в апреле 1930 года. И далее 25 лет самой отъявленной диктатуры, повлекшей за собой гибель литературы, искусства. Парнас срыт до основания и на его месте проложена ровная столбовая дорога, на обочине которой редко можно было встретить засушенные деревца, почти не подававшие признаков жизни. А беспощадный каток сталинизма катился дальше и дальше. И как тут не вспомнить Гейне, с болью в сердце пророчившего: будущее принадлежит коммунистам. "Действительно, только с отвращением и ужасом думаю я о времени, когда эти мрачные иконоборцы достигнут власти: грубыми руками беспощадно разобьют они все мраморные статуи красоты, столь дорогие моему сердцу; они уничтожат все те фантастические игрушки и безделушки искусства, которые так любил поэт; они опустошат мои лавровые рощи и посадят там картофель; лилии, которые не трудились и не пряли, а все же одевались так, как не одевался и царь Соломон во славе своей, будут вырваны из почвы общества, если только не захотят взять в руки веретено; розы, эти праздные невесты соловьев, подвергнутся такой же участи; соловьи, эти бесполезные певцы, будут изгнаны, и - увы! - из моей "Книги песен" бакалейный торговец будет делать пакетики, в которые станет насыпать кофе и нюхательный табак для старух будущего. Увы! Все это я предвижу, и несказанная печаль овладевает мной при мысли, что победоносный пролетариат угрожает гибелью моим стихам...".

Генрих Гейне. Ты оказался не прав. Пролетариат не угрожает твоим стихам. Извини, он тебя не знает. Не знает тебя и советский интеллигент. И, слава богу! Если бы он знал тебя, то возненавидел бы еще больше, чем твои противники - филистеры французские и филистеры немецкие. Более того, он тебя просто уничтожил бы. Россия, брат, Россия... Здесь даже со своими не церемонятся. Здесь на каждого Пушкина всегда найдется Дантес, а на Лермонтова - Мартынов. Традиции живучи.

В феврале 1987 года отмечали 150-летие со дня гибели Пушкина. На юбилее украинский писатель Б.И. Олейник сказал: "Система, которая в споре с поэтами такого масштаба прибегает к пистолету как к последнему аргументу, вступает уже в спор с самим народом. Следовательно, собственноручно расписывается в своей исторической несостоятельности. Ровно через восемь десятилетий это было решительно подтверждено в тот октябрьский день, когда народы, распри позабыв, в единую семью соединились".¹

Насчет "семьи" пока помолчу. Насчет пистолета тоже. В ход пошли винтовки. И пали Н. Гумилев, О. Мандельштам, И. Бабель и многие-многие другие. Но убить - это по-божески. Пастернак, Заболоцкий, Ахматова находились в худшем положении. Их не убивали, их не расстреляли. Им просто не давали писать, а значит и жить. И умирали они мучительно и медленно под грохот фанфар в честь гениального Иосифа. О боже! Ведь Ленин говорил, что править государством может каждая кухарка, но не каждый же сапожник. Тем более, сын сапожника...

В 1968-69 гг. на меня сильно повлияла фигура Руди Дучке, студента из ГДР, который какими-то путями умудрился уехать в Западный Берлин и включиться в студенческое движение на Западе. Известная волна студенческих выступлений, особенно сильная во Франции (май 1968 г.), потрясла всю Западную Европу. Тогда же я "полюбил" Герберта Маркузе за его поддержку студентов. Я не связывал эти выступления с чистой борьбой за социализм, но полагал, что их антибуржуазный потенциал способен перерасти в просоциалистическую направленность. Короче, у меня появился зуд осчастливить человечество. Мне казалось, что именно я и мог бы привнести новый заряд в это движение. Я начал искать вариант выезда в Европу.

Детально о своих планах я сообщил только Алику Ахундову во время встреч с ним в Таллинне и в Тарту. Он предложил вариант "побега" через Финский залив на лодке до Финляндии, которым часто пользовались эстонцы, убегающие от социализма. Я серьезно воспринял это предложение, но все застопорилось, когда я узнал, как много таких лодок задерживалось советскими пограничниками. Пока я искал другие варианты, студенческое движение пошло на спад, и идея как-то сама по себе умерла. Остались вот такие "мысли".

- Кажется, действительно, при социализме отчуждение более остро, более трагично, чем при капитализме. Там оно понятно, знаешь причины: они в самой системе "свободного предпринимательства". Здесь вроде бы система не при чем. Борьба внутри себя. Но борьба из-за чего и ради чего? А, может быть, суть в том, что, уверовав в свободу выбора при социализме, я ставлю себе такие цели, которые не соответствуют моим личным возможностям? Следовательно, противоречие между целью и возможностями. Приведи их в соответствие, и противоречие решено. Но что мешает мне сделать это? Вера в предначертание, в свой идеал? Жажда славы, тщеславие? Отбрось все, стань муравьем и трудись на благо коммунизма. Не задавай вопросов. Мало ли у нас муравьев? Да, в сущности, все муравьи. Счастливые, сытые, довольные, не испытывающие никаких противоречий. Бессмысленно? А может быть, их жизнь не так уж и бессмысленна, может, она благоразумна и даже мудра? И такая мелочная жизнь, служение прогрессу по мелочам и мелочишкам дает им большую устойчивость в этом неустойчивом и противоречивом мире. Своими буднями, заботами о хлебе насущном они оглушают себя, лишь бы не прийти в сознание, И такая жизнь несет им счастье? А я как странник, не знающий цели, продолжаю идти по жизни, пробираясь сквозь тьму неясных представлений о жизни, о себе...

У Б. Брехта я вычитал: "Разумеется, чтобы жить, нужно есть. Но оттого, что человек наелся, он еще не живет. Основная движущая сила человечества - это потребность выявить себя, иными словами - обессмертить свою личность". Каким образом?

... Короток день человека: от утренней до утренней зари. Огромен день мира, потому что наполнен он миллиардами человеческих дней. Как же утвердить себя в этом мире, да так, чтобы голос и дела твои отозвались в душе каждого. Какой след оставишь ты в сердцах людей?

Наша задача - строительство коммунизма. Но его в одном Союзе построить нельзя. Если победа социализма в одной стране была возможна, то построение коммунизма является вселенской задачей. Но пока существуют империалистические государства, существует опасность войн. Эта опасность и будет препятствовать строительству коммунизма до тех пор, пока не изменится строй наших военных противников. Следовательно, с ликвидацией антагонистических классов и утверждением морально-политического единства советского народа, острота борьбы за коммунизм для Советского Союза передвигается на международную арену. Но взгляните на эту арену! Мир корчится в войнах. Они везде. И как же мы относимся к этим войнам? Пассивно, созерцательно. Мы удовлетворены. Жизнь. Размеренность. Ясность. Мы учимся. Нас учат служению культурному прогрессу по мелочам. Готовят. Кого? Не важно. Мы чем-то заняты. Мирность. По Апдайку, у вокзала тоскующие кобылицы смерти и похоти ждут своих наездников. Удовлетворенность. Наслаждение. Пустота. Вопросы будут? Нет.

И все-таки нам интересно. Ведь иногда мы что-то пишем, кто-то защищает диссертации. А мне, а ему, а немцу интересно? Как помогут ваши работы изменить ИХ мир? Допустим, вы напишете книгу о Германии. И я соглашусь с положениями вашими. И еще кто-то согласится. А немец? Он же ее не прочтет. Вы чувствуете бесплодность вашей работы? О Германии надо писать немцам, об Америке - американцам. Как? Если вы зададите эти вопросы, вы найдете на них ответы. Но для этого на карту надо поставить все. На плечи каждого ложится самая ответственная задача - предотвратить третью мировую войну. Совесть современной эпохи, разум мира требует активности в решении этой задачи. Это и значит делать историю. Или кому-то кажется, что мы живем в эпоху Гегеля, когда мировую историю делал абсолютный дух? Или мы продолжаем жить в эпоху демагогии, столь бесславно зачатой Хрущевым. Демагогия - страшная вещь, она сильнее духа Гегеля. Демагогия заставляет нас взбираться к горной вершине надежд лишь только для того, чтобы низвергнуться в пучину реальной и отнюдь не идеальной действительности. Но чтобы знать эту действительность, перешагните пороги учебников, порог навязанного мышления. Разрушьте старые формы, разбейте их каноны, сожгите свои ложные представления в мозгу. Ведь вы же люди! Пока же в сердцах ваших покой и удовлетворение. Но знайте - это покой тревожный, это покой кладбищ, покой, который в любой момент может быть разрушен фейерверком ядерной войны...

Другу, видимо, под влиянием Кьеркегора, я писал:

- Мою надежду, сердца страсть неразрешимость тягостная точит. Повсюду слишком много света, он ослепляет меня. Я бродил по городам и весям, переходя от фантазии к реальности, меняя лишь небо и форму, но не душу и желания. Я пытался надеяться, но надежда мне мешала и мешает жить, а мое прошлое и настоящее уничтожает надежду. Когда я живу своим будущим, оно уничтожает мое сегодняшнее и прошлое; когда же я живу настоящим и прошлым, они убивают будущее. И все же я предпочту будущее, что посохом служит мне в пути. О, боги! сумею ль к нему я дойти? Где звездным сияньем сверкает мечта, где силы дает мне твоя чистота.

Вот такие вирши, полные цитат, чужих слов, но, несомненно, начавшие шевелить мое нутро.

* * *

Что же касается самой учебы, то она протекала как-то без особых впечатлений, за исключением нескольких эпизодов при сдаче экзаменов. За все годы у нас было два-три преподавателя, которых можно было слушать: один - по истории древнего мира, другой - по истории Греции и Рима, да еще один - по новейшей истории Европы. Нудно читались лекции по истории КПСС, по политэкономии капитализма и социализма, по философии. За исторические дисциплины по Японии отвечали двое: доктор исторических наук, профессор Д. И. Гольдберг ведал историей Японии и историей рабочего движения в Японии; кандидат исторических наук, доцент Л. В. Зенина вела экономику Японии и историю средних веков Японии.

Наш достопочтенный профессор в основном напирал на историю рабочего движения, которую он знал досконально и по которой в то время готовил монографию. Мы вынуждены были запоминать абсолютно все выступления японского пролетариата, вплоть до забастовок из 10-15 человек. Слава богу, мы дошли только до 1905 года, поскольку именно этим годом завершался первый том монографии. На следующие периоды у него не хватило времени, к тому же мы уже заканчивали 5-й курс. Что же произошло с рабочим движением после 1905 года, мы долго не знали, но предполагали, исходя из пафоса Давида Исааковича, что активная борьба японских рабочих должна была завершиться их неминуемой победой над собственным монополистическим капиталом. И были крайне разочарованы, когда впоследствии выяснилось, что славный японский пролетариат так и не совершил своей Октябрьской революции. Правда, значительно позже, попав в Японию и общаясь с японскими рабочими, я не почувствовал, что они очень уж сожалеют о неудавшихся революционных попытках. Судя по всему, для социализма они просто не созрели.

Как бы там ни было, именно профессор Гольдберг по каким-то неизвестным для меня причинам преисполнился ко мне симпатией и благожелательным отношением. Надо сказать, что нашу группу сразу как бы разделили на две части: одни - плебеи, это - мы с "сыном полка", другие - патриции - это остальные. Критерий был простой - доходы на душу в семье. У нас, плебеев, на человека приходилось около 50 рублей, у них, патрициев - около 300 рублей. Несмотря на это, Гольдберг постоянно защищал меня и, вообще, выделил из остальной группы. Я о нем сохранил самую светлую память, и до самой его смерти в 1982 году мы с ним переписывались. В принципе он и привил мне вкус к научной работе. Поначалу я выполнял его поручения по переводам с немецкого языка трудов немецких ученых об истории рабочего движения в Японии в начале ХХ века. Помню, в Ленинской библиотеке в Москве я раскопал статьи Хартмана о Котоку Сюсуй, которые и перевел для Гольдберга. Поначалу эти просьбы меня раздражали. Теперь же я осознаю, что они были полезны, так как я научился работать в библиотеках, освоился с картотеками, выяснил, где и какая литература находится в той или иной библиотеке Москвы и Ленинграда. Кроме того, я приобрел чувство исследовательского поиска и самого исследования. Впоследствии это облегчило мне написание курсовых работ и диплома. В первой курсовой о рабстве в Японии я осмелился не согласиться с самим академиком Конрадом, который в соответствии со сталинской концепцией пяти-формационного развития, доказывал, что Япония также прошла этап рабства. В противовес ему я доказал на японском материале, что в Японии рабство существовало всего лишь в зачаточной форме, так и не превратившись в формацию. То есть Япония эту стадию проскочила. Профессор Гольдберг, сам ученик Конрада, не без колебаний согласился с такой трактовкой. Кстати, за эту работу я получил Диплом 1-ой степени на конкурсе студенческих работ в Ленинграде. Аналогичный Диплом я получил и за дипломную работу, в которой я разрисовал историю и современное состояние японо-немецких отношений.

Кстати, о смешных эпизодах на экзаменах.

Сдаем историю Европы. В качестве дополнительного вопроса преподаватель спрашивает "сына полка": "Не могли бы вы рассказать о ста днях Наполеона?" Ответ: "После поражения Наполеона при Ватерлоо Наполеон создал организацию "Студни", которая стала его инструментом за возвращение к власти. Особенно активно эта организация действовала в Париже. Но там оказались предатели - противники Наполеона..." Мы все, в том числе и преподаватель, в изумлении уставились на "сына полка". Он же, все больше воодушевляясь, продолжал нести какую-то околесицу. Как выяснилось, "сын полка" вместо "ста днях Наполеона" расслышал "Студни Наполеона" и решил, что это какая-то организация в поддержку Наполеона. Преподаватель дал возможность нести эту чушь минут 15. И все это время наш студент без умолку придумывал различные события, инициатором которых была эта несуществующая организация "Студни". После завершения своей речи, он победоносно взглянул на преподавателя, который больше не мог сдерживать смеха, и мы все вместе просто скатились под стол от хохота.

В летние каникулы мы вынуждены были ездить на так называемую "целину", другими словами, на стройки, на которых происходило множество интересных событий. Я дважды был в Карелии, за Выборгом, где освоил специальность фундаментщика и специалиста по варке битума. Хотя многие из нас были не очень довольны этими целинными поездками, сейчас мне они представляются хорошей школой для молодых людей, вступающих в жизнь. На целине приобретался опыт работы, опыт общения, как бы сейчас сказали, социализации. И, главное, на целине люди раскрывались: становились теми, кто они есть. Я не жалею, что побывал там.

Многие из нас работали также в Ленинградском Интуристе переводчиками. Японский разговорный язык я в основном выучил именно в Интуристе. Эта работа была привлекательна также тем, что давала возможность приобщиться бесплатно к ресторанному питанию вместе с туристами. Плюс подарки-сувениры от туристов, которыми непременно одаривали переводчиков. Правда, наши начальники требовали, чтобы мы эти подарки не брали, поскольку они - ни что иное, как "оскорбление советского человека" (Как поется у Высоцкого: "...От подарков их сурово отвернись, мол, у самих добра такого завались"). Но мы все шли на эти "оскорбления" и после работы обычно выясняли друг у друга: кого на сколько "оскорбили".

В Интуристе же я столкнулся с феноменальным идиотизмом: после работы писать докладные записки типа доносов на туристов: что сказали, что спрашивали и прочую чепуху. То ли таким образом вылавливали шпионов, то ли выискивали людей для последующей вербовки. Уверен, что эффективность была нулевая по двум причинам: 1) невозможно обработать всю эту информацию чисто технически, 2) писались эти "доносы" сверххалтурно, поскольку переводчики понимали тупость этих заданий. Но, тем не менее, писали. Таковы правила игры.

* * *

После 4-го курса нас отправили в Москву на преддипломную практику. Формально мы были прикреплены к отделу Японии при Институте Востоковедения АН СССР (ИВ АН). Фактически же я работал в библиотеке Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО АН СССР), который тогда находился на Ярославской улице, недалеко от ВДНХ. Там-то я и познакомился с Д.В. Петровым - ведущим японоведом-международником, моим будущим начальником и научным противником.

Главная задача "практики" - это не диплом, а поиск работы. И здесь со всей остротой вставал вопрос о прописке. Этот вопрос все решали по-разному. У ленинградцев проблем не было: они оставались в Ленинграде. Из нашей группы таких было трое. Двое из них устроились в ленинградском филиале ИВ АН СССР. Один из них, хотя и ленинградец, но из-за того, что даже на пятом курсе не смог сказать ни одного предложения по-японски (это тот, у которого мать работала на филфаке в Ленинградском университете), был вынужден отправиться в армию, "загремев" куда-то на Дальний Восток. Мончегорскому парню все устроил отец: он с семьей переехал в Москву, получив назначение начальника Управления министерства цветной металлургии (позже стал министром). Это позволило его сыну поступить в ИМЭМО в сектор Петрова. "Сын полка" "женился" на своей двоюродной сестре-москвичке. Таким образом был решен вопрос с пропиской. Затем он с ней "развелся", и, когда она уехала в ФРГ, он и с квартирой проблему решил, которую его "жена" оставила ему. У меня же все было гораздо сложнее.

В 1970 году у меня произошло знаменательное событие. Я женился. На студентке Ленинградской консерватории. Была Валентина тоже астраханкой и, что самое удивительное, еще в детские годы мы с ней дважды отдыхали в одном пионерском лагере, и уже тогда я в нее был влюблен. Но позднее, как-то встретив ее на улице, я был поражен ее одеянием, - эдакая расфуфыренная фря. Хотел было к ней подойти, но мой приятель, все тот же Алик, сказал: "На себя посмотри". Посмотрел. В отличие от нее, я был "одет" всего лишь в трусы (дело было летом), а мы, бедняцкая орава, до седьмого класса ходили в трусах по колено по городу. "Ну, буржуйка", - подумал я тогда. И как-то сразу все забылось. И вот именно на этой "буржуйке" я и женился.

История эта и удивительная, и интересная. Мы, хотя и жили в одном городе, дышали "совершенно разным воздухом". Валя занималась музыкой, что, вероятно, снимало с нее отпечаток "дворняжки". Хотя наши родители одного уровня развития, "ее музыка" как-то иначе "одевала" ее. Пришел я к ним в дом с моим знакомым, который учился с ней на одном курсе еще в Астраханском музыкальном училище, и который решил нас познакомить (она меня вообще не помнила по пионерскому лагерю). Хотя я был предупрежден, что у нее есть красавцы-ухажеры, и что здесь можно "только посмотреть". Это меня раззадорило еще больше. Пришел. После целинных работ. Лысый (из-за практичности на целине). Она что-то рассказывала о каком-то Марио Ланца, была веселой и необычной для меня. Тут я почувствовал, что "только посмотреть" для меня не подходит. Выходя из ее дома, я сказал своему приятелю: "Вот на ней я и женюсь", в чем был осмеян.

Узнав, что она едет пароходом до Москвы, я решил удивить ее. И удивил: когда, сходя с трапа в Москве, она увидела меня, с цветами, то была сильно потрясена. (Я, естественно, перелетел на самолете). Она что-то рассказывала про свои музыкальные проблемы, уже подыгрывая странной ситуации, рассказывала про "Град Китиж" и еще что-то. Тут я понял, что влюблен. Через несколько месяцев мы поженились.

С женитьбой у нас началась эпопея, которая продолжается и по сей день (1987 г.) - квартирная эпопея. Жили мы в разных общежитиях. Вместе не полагалось, так как учились в разных заведениях. Тогда мы сняли свою первую квартиру в районе Дачное в Ленинграде. На свадьбу приехали наши родители из Астрахани. Я очень не понравился ее маме, поскольку мои внешние данные резко контрастировали с данными тех красавцев, которые ухаживали за моей невестой до меня. Но делать нечего. Отпраздновали мы нашу свадьбу в ресторане "Нарва", куда мы, кстати, сильно опоздали из-за моей мамы. Она, наслышавшись о честности ленинградцев, договорилась с одним таксистом, чтобы он подъехал к назначенному времени и месту и привез нас на свадьбу. И, естественно, заранее оплатила эту несостоявшуюся поездку. Мама потом говорила, что ей и в голову не могло прийти, чтобы ленинградцы (!) так могли обмануть. Поскольку таксист не приехал, я бросился к стоянке такси. Человек десять ожидали своей очереди. Я пытался их уговорить пропустить меня без очереди, мол, свадьба, ждет невеста - бесполезно, меня не пропустили. Короче, мы с большим опозданием добрались до места. После свадьбы начались наши квартирные мытарства.

Когда у нас должен был родиться сын, мы снимали уже третью комнату на Васильевском острове на 16-й линии у одной старушки. Жена - в роддоме, бабка требует, чтобы мы съехали с ее площади, поскольку соседи не хотят, чтобы в доме жили с маленьким ребенком. Я начал метаться, но ничего не находил. Через неделю после выхода жены из роддома, бабка поставила ультиматум, и жена с грудным ребенком переехала к какой-то сумасшедшей тетке (действительно клинически больной женщине), но у которой можно было ночевать за то, чтобы давать ей самой лекарства и сидеть с ней, так как у нее навязчивое чувство страха. Я временно перебрался к себе в общежитие. Наконец, я нашел комнату на Московском проспекте, которую нам отдал все тот же Алик, приезжавший в Ленинград на сессию. Мы переехали туда, но через неделю-две, нас "попросили" и оттуда, поскольку, "купая ребенка, мы увлажняли и без того сырой воздух" крошечной ленинградской квартиры. Мы собрались уже ехать в Таллинн к друзьям, но тут Д.И. Гольдберг договорился с одним дачником, у которого летом он сам снимал дачу. Это - под Ленинградом, в Ольгино. Мы переехали туда, и там вроде бы было ничего, но начались холода, а дача не отапливалась. А, кроме того, там не было пианино, необходимого для занятий жены, чтобы закончить консерваторию. В ноябре Валя отвезла трехмесячного ребенка в Астрахань. Летом мы не могли этого сделать, так как в Астрахани разразилась холера. Через некоторое время жена вернулась, оставив ребенка на попечение своей матери. Надо было завершать учебу. Я за это время нашел комнату на ул. Воинова, где мы и жили до получения своих дипломов. Закончив университеты и получив "свободные дипломы"², мы направились в Москву.

1987 г.

* * *

Учёба и жизнь в Ленинграде (1966-1971 гг.) оказали на меня двоякий эффект, каждый из которого противоречил друг другу.

Ленинград окончательно оторвал меня от провинции, и самое главное, духовно от того слоя, в котором я родился, т.е. от люмпенов по двору и рабочих по заводу. В Ленинграде с рабочими я уже не общался, а когда приезжал на каникулы в Астрахань, то избегал встречи со своими старыми друзьями, которые почти все без исключения пополнили ряды "рабочего класса". Мне было не о чем с ними говорить. Так же скучно мне было общаться и с бывшими одноклассниками по школе, поскольку они учились в основном в рыбвтузе и мединституте, и политикой никакой не интересовались.

В Ленинграде кругом моего общения стали студенты-ленинградцы - дети состоятельных родителей, которые представляли, так сказать, цвет Ленинградской интеллигенции. Парадокс заключался в том, что общение с их родителями укрепило мою убежденность в преимуществах социализма. По их рассказам, они тоже происходили из бедных слоев, являлись выходцами из провинций, т.е. начинали жизнь с нуля, но благодаря советской власти, т.е. социализму сумели добиться высоких положений в обществе и материального достатка.

Мне после этих разговором стало казаться, что действительно эта система дает возможности для самоутверждения и развития, было бы желание. Востоковедческое образование было неплохой стартовой площадкой для достижения каких-то вершин.

В то время я как-то не задумывался над тем, что любая карьера в СССР была связана с бездумным служению партии, что на практике означало борьбу со всеми теми, кто эту компартию не признаёт, или тем более борется с ней. Значительно позже проф. Гольдберг писал мне, сколько людей погубил, например, зав. кафедрой Дальнего Востока в 30-е годы ради чистоты этой партии и собственной карьеры.

Также только в Москве я узнал, чему были обязаны своей карьерой многие студенты, мои знакомые по факультету, оказавшиеся в МИДе и в зарубежных посольствах. Это был в основном тот слой студентов, которые учились плохо, но занимали командные посты в комсомоле.

Даже в Ленинграде я еще не связывал комсомольские должности с дальнейшей карьерой. Меня несколько раз выдвигали на должность секретаря комсомольской организации курса, но я постоянно отказывался, боясь, что такой пост помешает учебе.

Как я теперь догадываюсь, партийные боссы факультета поначалу рассчитывали на меня как на комсомольского активиста с хорошей "рабочей" биографией. Но после моих отказов, а также после моих выступлений на целине, они махнули на меня рукой. Последнее было связано с тем, что на целине я в шутку выступал с речами Долорес Ибарури на немецком языке, а также пел песню (точнее орал) на стихи Маяковского "Левый марш", имитируя известного певца "рабочего класса" Германии Эрнста Буша, который ее пел на немецком языке.

Один из стукачей доложил об этом в Особый отдел Университета (отдел

КГБ при университете), интерпретируя это так, будто я воспроизводил речи Гитлера и пел песню гитлеровских солдат ("Deutchen Soldaten durch die Stadt marschieren..."). В этом отделе долго пытались выяснить, почему я так люблю Гитлера и пою фашистские песни. Я их с трудом убедил, что пел я другие песни и говорил речи, наоборот, направленные против Гитлера (Faschisten kommt nicht durch...). Это подтвердили другие студенты. Тем не менее, меня не отпустили на ЭКСПО-70 в Японию, куда я готовился в качестве переводчика. Между прочим, один из наших студентов, который все-таки попал на ЭКСПО в Японию, попросил там политического убежища в посольстве США. Им был Борис Редькин, который обосновался где-то в США. Кстати сказать, после того, как я уже закончил университет, я слышал, что немало студентов Восточного факультета курсов младше нашего оказались за рубежом: кто сбежал, кто уехал легально.

Эти случаи для меня были крайне удивительны и свидетельствовали о том, что среди студентов, видимо, было немало диссидентов. Я с ними не был знаком за исключением Бориса Редькина (я, правда, не знал, что он диссидент). Допускаю, что они со мной не откровенничали: уж больно я был настроен про-социалистически, а значит наверняка был, по их убеждению, стукачом. Повторю, наверное, их было немало, т.к. я вспоминаю разговоры о какой-то боевой группе антисоветчиков, намеривавших взорвать в 1967 г на Дворцовой площади место, с которой должен был выступать Брежнев по случаю 50-летия Октябрьской революции. Я слышал, что перед этим событием произошли аресты инициаторов, среди которых были и студенты нашего факультета, если мне не изменяет память, с кафедры Африканистики. В то время я не придавал значение этим слухам и не воспринимал эти группки как серьезную угрозу Советской власти. Точно также к ним относились и мои многие знакомые по университету.

Удивительно, но я не очень серьезно относился и к системе стукачества. Во-первых, я никого лично не идентифицировал как "стукача". Только в Москве я узнал, что в нашей группе из шести человек трое были стукачами. Во-вторых, я в открытую критиковал все, что мне не нравилось, и как мне казалось тогда, не имел никаких последствий за это. Только сейчас предполагаю, что моя критика не вызывала особого беспокойства у КГБ, поскольку она была направлена не против социализма, а против отклонений от социализма. Все мои споры, например, с эстонскими антисоветчиками как раз и были направлены на то, чтобы убедить их в справедливости фундаментальных принципов социализма. Более того, если большинство студентов весьма пассивно отнеслись к вторжению войск Варшавского договора в Чехословакию в 1968 г., то я сознательно считал этот акт совершенно справедливым и даже восхищался солдатами ГДР, которые в отличие от советских солдат более решительно подавляли антисоциалистическое движение в стране. Я исходил из простой логики: каждая система должна уметь защищать свои ценности. В этой связи у меня не вызывали возмущения действия США во Вьетнаме. Я полагал, что идет война между системами, и каждая система использует любой арсенал в достижении своих целей. Разницу я видел только в целях: социалистические цели - справедливые, капиталистические - нет. Так я тогда думал.

В то время мне даже казалось, что мы, СССР, слишком мягко обошлись с Китаем, особенно в связи с военным конфликтов на острове Даманском. В этой связи я мучил профессора по истории КПСС вопросом, можно ли считать Китай социалистическим государством, если он использует военную силу против другого соцгосударства. Дело в том, что теория международных социалистических отношений провозглашала постулат о том, что между социалистическими странами не могут быть антагонистических противоречий, по крайней мере таких, которые решались бы военной силы. Поведение Китая ставило под сомнение этот теоретический постулат: если Китай остается социалистической страной, теория неверна, если теория верна, Китай не социалистическая страна. Конечно, профессор не мог выкрутиться из заколдованного круга. А я тогда еще не осознавал того, как мирно, не соприкасаясь друг с другом, могут существовать в СССР теории, противоречащие практике, а практика, не стыкующаяся с теориями. Так сказать, принцип мирного сосуществования несовместимостей.

Как бы то ни было, в Ленинграде я стал убежденным сторонников социализма, главным образом, благодаря общению с людьми, которые процветали при социализме. В меньшей степени я обязан этому университетскому образованию. Оно, конечно, носило идеологический характер, но не настолько сильный, как это может показаться. В принципе были только два "идеологических курса": история КПСС и политэкономия социализма. Остальные предметы -- это исторические дисциплины (история Древнего мира, Греции и Рима, история Европы: средневековья и новейшая), истории стран Азии, философия, политэкономия, логика, и естественно все по Японии (язык, история, экономика, литература). Учили мы также китайский язык. Но мы с "сыном полка" учили его по особенному. Уже на первой лекции мы не могли сдержать смеха от звучания китайских слов, поскольку они воспроизводили звучание "классического" русского мата. Преподаватель выгнал нас с лекции и сказал, чтобы мы больше его лекции не посещали. Мы обрадовались, но позже узнали, что экзамен по китайскому языку все равно сдавать надо. За четыре дня до экзаменов мы выучили около 70 текстов на китайском языке из двух учебников, точнее их китайское звучание, которое нам написали китаисты. Переводить же тексты были не сложно, поскольку мы знали значение иероглифов, в основном совпадающих с японскими. И самое удивительное мы сдали китайский на "пять", а те, кто регулярно посещал китайские занятия получили "четверки". Даже не знаю, почему так получилось.

Но, честно говоря, я скептически относился к уровню образования восточного факультета Ленинградского университета, завидуя тем, кто получил такое же образование в ИСАА при МГУ или на восточном отделении в МГИМО в Москве. Однако, столкнувшись с выпускниками этих Московских институтов будучи в Москве, я несколько переоценил и тот, и другой уровни.

Между этими учебными заведениями в принципе существует стратегическое отличие. Востфак Ленинградского университета концентрирует внимание на классическом широком образовании с упором на историю и литературу. Его мало волнует современность, кроме того, по той простой причине, что у него нет доступа к современной зарубежной информации. Студенты этого факультета по своим знаниям выглядят довольно архаично и не современно, но с хорошим фундаментом. Московские востоковедческие заведения фокусируются на практическом языке и узком круге предметов с акцентом на современность. Эту "современность" я освоил довольно быстро, "москвичи" же, как были без фундамента, так и остались. Правда, он им не нужен. Обходятся. "Фундамент" же в меня настолько въелся, что, например, курс истории Японии, которую нам вдолбил проф. Гольдберг, я сам могу прочитать сейчас, может быть, с самой минимальной подготовкой. По крайней мере, он ее нам дал более подробно, чем она расписана у Edwin O. Reschauer Japan: the Story of a Nation.

Честно говоря, я не знаю, какой тип образования лучше. (Лучше, конечно, классический баланс: знать много о немногом и немного о многом). Но знание мировой истории помогало мне анализировать международные проблемы не только по "горизонтали" текущего времени различных стран, но и по "вертикали", через "историческое время" развертывания событий.

1994 г.
Из: "Русские: обреченные на коммунизм

Алекс Бэттлер

---

1. Правда, 11 февраля 1987 г.
2. Дипломы были двух видов: "свободные" и "несвободные". В первом случае после окончания университета студент сам ищет работу. Во втором случае университет обязан трудоустроить студента на работу. Для университета это не было большой проблемой из-за нехватки "рабочих рук" в Советском Союзе. То есть университет мог направить любого студента на работу в любую точку СССР: в провинцию, в деревню, в Сибирь, на Дальний Восток. Поскольку большинство студентов хотело остаться именно в Ленинграде или в Москве, то они предпочитали получить "свободные дипломы". У тех, у кого была прописка в Москве или Ленинграде, проблем с поиском работы не было. У кого таких прописок не было, а без прописки на работу не брали, то единственным вариантом закрепиться в этих городах было поступить в аспирантуру для продолжения учебы.