Урожденный в Астрахани

главная

Детство "среди горящего света социализма"

Детство мне почему-то крепко запало в память. Осознанно я начал себя помнить где-то с трех лет. По крайней мере, именно с этого времени я могу воспроизвести события своей жизни. Жили в тот момент в небольшом городке - Оранжерейном, в 40 км от Астрахани. В феврале 1950 г. родилась моя сестра, и мы с отцом на санях отправились забирать маму и сестру из роддома. По дороге у меня начал сползать один валенок. В конце концов, он соскочил, а я боялся сказать об этом отцу. Когда мы приехали в роддом, там с трудом растерли мою ногу, которая была почти отморожена. А за то, что я потерял валенок, отец меня заодно выпорол. Поскольку эту порку я связал с сестрой, то сразу невзлюбил ее, тем более что она пользовалась повышенным вниманием родителей. Первая попытка расправы с ней произошла через неделю. Воспользовавшись отсутствием мамы, которая ушла в магазин, я, не долго думая, выбросил сестру в помойное ведро. Торжествовать долго не пришлось, так как мама, внезапно вернувшись, успела вытащить ее из ведра, почти захлебнувшуюся. Получив очередную взбучку, я затаился, выжидая нового момента для расправы. На этот раз я изменил тактику, решив сменить дубинку на пряник, точнее на колбасу. Опять улучив момент, когда родителей не было дома, а соседская бабка, приставленная к нам, заснула, я впихнул грудной девочке полный рот ливера, после чего она присмирела. Видимо, необычная тишина разбудила старушку, и она успела вытащить колбасу у почти задохнувшейся сестры.

Очень хорошо запомнил март 1953 г. Мы уже вновь вернулись в Астрахань. Вместе с мамой я стоял в громадной толпе у памятника Сталину и навзрыд оплакивал его смерть, точно также, как и все вокруг. Когда через некоторое время один из моих дворовых приятелей шепотом сказал мне, что Сталин - враг народа, я с ним сильно подрался. Но прошло время, расцветала эпоха Хрущева, и многие постепенно свыклись с этой крамольной мыслью. И уже, когда в начале 60-х годов в народе забурлили против Хрущева, я решительно вставал на его защиту, особенно в спорах с нашими соседями. Что заставляло меня, да и не только меня, столь рьяно отстаивать Хрущева? Почему в условиях крайней нищеты, голода и холода, которые испытывала наша семья, я с негодованием воспринимал критику в адрес правительства, власти - вопросы, которые тогда просто не возникали. Дело не только в школьной пропаганде. Дело в общей культуре. Мы четко знали несколько "истин": капитализм - это ужасно, это Гитлер, война. Социализм - это хорошо, это - светлое будущее всего человечества. Хотя мы и жили бедно, но в то время все это не воспринималось как бедность. Мы были окружены точно такими же семьями, и никто не представлял, что кто-то жил лучше, богаче нас. По крайней мере, лет до 14-ти я полагал, что так живут все. Уже будучи в Ленинграде, а затем в Москве, когда я рассказывал друзьям о своей жизни в Астрахани, мне никто не верил, что такое могло быть. А было...

После возвращения из Оранжерейного в Астрахань поначалу мы жили в доме деда на ул. Казанской (сейчас Спартаковская). Дом был разделен на две части: в одной жила немая сестра деда со своим сыном-наркоманом, в другой жили мы. Мы - это дед с бабушкой, мои родители и я с сестрой, второй сын деда с женой и тремя детьми. В итоге одиннадцать человек на площади не больше 20-ти квадратных метров. Уму не постижимо, как мы размещались. Бабушка, дед и все дети спали на нарах, родители огораживались ситцевыми "перегородками". Запомнились мокрицы. Их была уйма из-за того, что дом частично уходил в землю. Когда случались дожди, дом заливало водой, и мы скопом откачивали ее. Но влажность, скорее даже сырость, постоянно сохранялась, сохранялись и мокрицы. (Что удивительно, я точно такие же дома видел в 1992 г. в районе Цирка и на Трусово). Летом, правда, было лучше. Дед с бабушкой переходили в "казан-и" (по-татарски - летний домик), который находился в небольшом дворике. Мы, дети, спали уже на дворовых нарах, которые были значительно просторнее. Родители оставались в доме.

Через некоторое время мои родители сняли комнату в доме одной татарской семьи, запомнившейся мне тем, что хозяйка очень необычным способом боролась с курением своего сына: она запихивала горящую бумагу ему в рот. Крик стоял несусветный.

Когда мне исполнился год, все грудные дети и чуть постарше, жившие на нашей улице, заболели дизентерией и умерли. Я тоже заболел, но почему-то не умер, чем удивил всю улицу. Эта была эпоха, когда благоденствовали мокрицы, а грудные младенцы умирали от дизентерии.

Наконец, в 1955 г. мы получили свою комнату в двухкомнатной квартире на ул. Плещеева. (Любопытно: я как-то провел социологический опрос среди жителей этой улицы - никто не ответил мне, кто такой Плещеев). В одной из этих комнат жила дряхлая старушка, которая, правда, где-то через годик померла, и мы, таким образом, стали обладателями двухкомнатной квартиры площадью 18 кв. м на четверых. По тем временам - роскошь.

Жизнь шла своим чередом, и мне она казалась прекрасной. Помимо учебы в мои обязанности входило колоть дрова, носить воду, выносить помои, обеспечивать семью керосином (тогда у нас была керосинка и керогаз), покупать хлеб и ездить за молоком. Самое неприятное - покупка хлеба. Надо было вставать в шесть часов утра, занять очередь и ждать открытия магазина, то есть восьми часов утра. Очередь выстраивалась человек в сто-сто пятьдесят. В момент открытия начиналась жуткая давка. Вообще, очередь - это какая-то фатальная закономерность советского общества. Но в отличие от нынешних времен (1987 г.), когда громадные очереди в основном стоят за "дефицитом" (главным образом, за водкой и импортными вещами), в то время дефицитом были хлеб и сахар. Сахар - это особый разговор. Здесь нужна была и тактика, и стратегия, в которую включалась вся семья. Я помню, как в борьбе за сахар растоптали моего приятеля с соседней улицы. Но постепенно, где-то в 1961-62 гг. очереди за продуктами первой необходимости поубавились, а меня в них сменила сестра. Молоко, правда, оставалось на мне, и я любил его "добиваться", как говаривала одна старушка. Во-первых, у меня был велосипед, поначалу единственный не только в нашем дворе, но и на всей улице; во-вторых, чтобы купить молоко, надо было объездить три-четыре "точки", то есть приходилось много ездить.

Велосипед!.. В 1959 году! в Астрахани! Вряд ли какой-нибудь американец, европеец, а может быть и москвич поймет, что такое велосипед в Астрахани в те годы. Для владельца - гордость, для большинства окружающих - зависть. Иметь велосипед означало, что ты почти "буржуй". Среди дворовых мальчишек я стал первым обладателем велосипеда. Правда, моя гегемония длилась недолго: через год-другой ими обзавелись и остальные. На велосипеде мы творили чудеса техники: обуздывали его, как коня, катались на одном заднем колесе, делали на ходу стойки на руках, устраивали пирамиды и т.д. Кроме того, мы на нем совершали дальние поездки за город. В основном, для того, чтобы "грабануть" дачи.

Наличие дач - это была уже высокая стадия "буржуазности". Астраханские дачи отличаются от московских и ленинградских. Для последних дачи служат в основном местом отдыха, для астраханцев - местом выращивания фруктов и овощей, которые продавались на базаре, что, по нашему мнению, то есть мнению тех, у кого этих дач не было, вело к обогащению. Поэтому мы считали совершенно справедливым "урезать", как нам казалось, несправедливый доход путем "изъятия", а точнее воровства этих самых овощей и фруктов. Рассматривалась эта акция, как "экспроприация", а слово было знакомо по пропагандистским фильмам, в которых Ленин призывал к экспроприации буржуазии. Свое внимание мы сконцентрировали на дачах партийных работников обкома и горкома. Во-первых, дачи у них были большие, во-вторых, они охранялись, что придавало нашим акциям характер смелых налетов. Изыскивалась масса вариантов по нейтрализации сторожей и вывозу "продукции". После удачных налетов мы привозили добычу домой и по справедливости делили ее во дворе среди всех детей. Именно так в то время мы понимали задачи социальной справедливости.

Правда, к тому времени, у меня самого с точки зрения "буржуазности" было, что называется, "рыльце в пушку". Дело в том, что в 1958 г. мой отец наладил кустарное производство на дому. В этой связи несколько слов об отце.

Закончил он войну в чине капитана. Воевал, судя по наградам, неплохо. Достаточно сказать, что он был награжден крупными орденами - Орденами Отечественной Войны 1-ой и 2-ой степени, орденом Красной звезды и многими медалями. Но в мирной жизни оказался неудачником. Вначале вроде бы все шло хорошо. Был направлен в ОБХСС (отдел борьбы с хищениями социалистической собственности). Работы было невпроворот: спекулянтов и жуликов сколько угодно. И отец их активно вылавливал. Усердие было таково, что вскоре на заборах города появились надписи: смерть капитану .... Видимо, не выдержав постоянного напряжения, на одном из допросов в милиции он застрелил какого-то жулика. Дело приняло нехороший оборот. Ему посоветовали уволиться по собственному желанию. Специальности никакой у него не было, и его кто-то устроил заведующим базой. Ирония судьбы: именно на такое место, где всегда окапывалось жулье. Очень быстро после какой-то ревизии у него обнаружились большие излишки. И он вновь оставляет работу. Что делать? Специальности никакой, и он устраивается сторожем. Сторожем в 44 года! Но, как ни странно, на этом "посту" он почувствовал себя очень хорошо. Плохо чувствовали себя мы - семья, так как заработок его был уникален по своей мизерности, а мама в то время не работала из-за болезни, которая случилась после неудачно взятой пункции спинного мозга, вследствие чего она получила какую-то группу инвалидности. Наше голодное существование вынудило, в конце концов, прибегнуть к "кустарничеству", то есть к надомному предпринимательству. То, что стало сейчас поощряться, тогда было наказуемо. Отцу пришлось расстаться с партийным билетом. До войны он проучился пару лет в Астраханском художественном училище, что и позволило ему разрисовывать рамки для фотокарточек и продавать их на "толкучке" (нечто вроде стихийного базара).

Основной рабочей силой были отец и я. Он добывал материалы: стекло, жесть, картон, проволоку, краски и, естественно, вырисовывал на стекле разные розочки и прочие цветочки. В мою компетенцию входила техническая часть: работа с картоном, жестью и проволокой - это то, что закрывало стекло сзади. А в воскресенье мы с ним продавали на толкучке эти рамки, которые почему-то очень хорошо раскупались. Все это было законно, мы платили налог. Дела у нас пошли, появились деньги, и я, таким образом, заработал на велосипед сам. За неделю выходило где-то 300 рублей, в месяц - 1200 рублей (до денежной реформы 1960 г.; после соответственно - 30 и 120 рублей). Деньги по тем временам неплохие. Этот период жизни как раз и был отмечен признаками "буржуазности". Все было бы хорошо, если бы отец в это время не начал сильно пить. Дело в том, что всех денег он матери не отдавал. Минимум одну треть он утаивал. Она шла на "заначку", которая пропивалась.

Невозможно описать те ужасы и кошмары, которые мы переживали во время его пьянок. В отличие от соседей-алкашей, бивших своих жен и домочадцев, отец не занимался рукоприкладством то ли потому, что опасался меня, то ли по каким-то другим причинам. Он делал хуже: приходя домой, он начинал "умирать". Мы все с испугу "спасали" его, и когда нам казалось, что он действительно вот-вот помрет, кто-нибудь бежал за "скорой помощью". В этот момент он "оживал". Или у него был еще один прием - он падал с кровати, и нам казалось - насмерть. У него была уникальная способность долго не дышать. Испугавшись, мы бросались к нему - оживляли. Насладившись нашими мучениями, он приходил в нормальное состояние и засыпал.

Это только сейчас я могу предположить, что все эти концерты он закатывал от желания привлечь к себе внимание, даже таким варварским образом. Видимо, после войны, где он был командиром и состоялся как личность, а затем и милицейская служба, где он был очень активен, оставили в подсознание ощущение своей значимости. А гражданская жизнь сделала его серым человеком, с которым мало кто считался, даже дома. И он инстинктивно искал "внимания" к своей личности, не понимая ущерба, который наносил семье таким диким образом. (Сам он, правда, иначе воспринимает свою жизнь).

Вся эта нервная обстановка требовала кардинальных изменений. Я настаивал, чтобы мама с ним развелась, но она не решалась. Надо было как-то ломать эту жизнь, и мама взялась за трудоустройство отца. Она подыскала ему краткосрочные курсы, где готовили операторов-газовщиков. С маминой помощью он с трудом закончил их и проработал оператором на газовых котлах до пенсионного времени и какое-то время после него.

Немного о социальной среде, в которой я жил. Несколько деревянных домов окружали наш дворик. В них жили простые, бедные люди: грузчики, шоферы, рабочие и один майор - милиционер. Запомнился отец моего дворового друга, Володи. Его отцу было лет под пятьдесят, но все его звали Андрейкой. Работал он шофером, постоянно привозил что-нибудь ворованное. Жил он на втором этаже и однажды, сильно напившись, вывалился через балкон на землю спиной. Хряпнулся так, что нормальный человек должен был сразу же испустить дух. Мы так и думали, а Вовка даже обрадовался: больно уж сильно колотил он мать. Но Андрейка минут через пять встал, матюкнулся и пошел как ни в чем не бывало. После этого случая мы все его зауважали.

Несмотря на все бытовые неурядицы, двор жил дружно, старались всячески помочь друг другу, деля порой и продукты. Дети жили весело, бурно и деятельно. Лет до десяти мы все играли в буй мяч (нечто вроде американского бейсбола), в мослы или альчики (многовариантные игры с костяшками от бараньих или свиных ног) и в маялки (кусок кожи с пушком и небольшим кусочком свинца. Суть игры - кто больше набьет тыльной стороной ноги). По маялкам и мослам я был чемпионом не только двора, но и всего квартала. Лет этак с десяти-одиннадцати мы начали хулиганить. Называли нас шпаной. То ли от глупости, то ли еще от чего, нам нравилось разбивать лампочки на фонарных столбах, запихивать в трамваи "дымовушки" (подожженная фотопленка, завернутая в фольгу). Самое главное наше развлечение - драки.

Не знаю как сейчас, но раньше Астрахань была очень драчливым городом. На каждой улице были свои "шараги", которые объединялись в районные банды. Наиболее знаменитыми были банды с Косы, Криуши, с улицы Узкой и Плещеева. Бились на улицах, на мостах, на катках, на танцплощадках. Почти у всех были кастеты и ножи ("перья"). В драках участвовало до ста, иногда и больше человек. Многие из моих бывших друзей попали в тюрьмы, отсидели большие сроки, некоторые из них умерли в колониях. Мама моя до сих пор удивляется, как это бог меня миловал от тюрьмы.

На самом деле выручил меня не столько бог, сколько спорт. Именно спорт - с пятого класса я начал заниматься спортивной гимнастикой - спас меня однажды от длительного тюремного срока. Как-то мои друзья (это было в 7-ом классе) предложили мне "побаловаться" с одной девицей, которая сама "согласилась". Надо иметь в виду, что друзья мои были на три-четыре года старше меня, так как в те времена в школах оставляли на второй, третий и даже четвертый год в одном классе. Я долго колебался, но все же отказался: мне надо было идти на занятия по гимнастике, тем более что впереди намечались какие-то соревнования. Друзья пошли на "дело" без меня, были "застуканы", и в результате зачинщик получил пятнадцать лет, а остальные по семь-восемь.

Надо сказать, что класс, в котором я учился, состоял из отпетых хулиганов. На уроках в учителей стреляли из рогаток, а один, криушинский, даже умудрился подраться с учителем математики прямо на уроке. Другой, мой дворовой приятель Володя Филонов, прогремел на весь Союз в газете "Пионерская правда" благодаря тому, что угонял тепловозы со станции. Кроме того, у него было "хобби", которое нас очень забавляло: когда кто-то из учителей вызывал его к доске, он с "камчатки" кидал свой дневник, который, пролетая через весь класс, точно попадал на стол перед учителем или учительницей, и Вовка риторически спрашивал: "Разве это задание у меня записано в дневнике?" Кстати сказать, ни один из этих ребят ни в каких комсомолах не состоял. Зато все состояли на учете в милиции. Я тоже поначалу не собирался вступать. Но в 8-ом классе наша школьная секретарша замучила меня просьбами вступить в ВЛКСМ, поскольку я портил какую-то статистику. После долгих уговоров я согласился, так как мне ее стало просто жалко. Социальной значимости этого института в то время я совершенно не осознавал.

В конце седьмого класса я со своим другом Аликом Ахундовым прочитал повесть В. Аксенова "Звездный билет", в котором рассказывалось о том, как трое ребят и одна девушка отправились в Таллинн за приключениями. Мы решили воспроизвести этот сюжет. Правда, девушки у нас не было, а третий наш приятель, Руслан Сулейманов, испугался и с нами не поехал. Мы с Аликом вдвоем рванули в Таллинн, точнее в поселок Калавере - это в 20-ти километрах от Таллинна. Там жила и работала его мать - тетя Катя, уехавшая из Астрахани после развода с мужем. Она устроила нас на стройку. Однако трудовые будни завершились для нас неожиданно скоро: как-то в перерыве мы баловались спичками в строительной бытовке. Одна из зажженных спичек упала на просмоленную паклю, и все мигом загорелось. Мы выскочили, почему-то упали на животы и по-пластунски поползли в сторону леса. Убежать-то мы убежали, но сожгли эту бытовку и несколько десятков нивелиров (строительный прибор для разметки стройплощадки). Короче, нанесли ущерб рублей на пятьсот. Бешеная сумма для нас в то время. Наш бригадир, эстонец Рауцеп, не без оснований заподозрил в поджоге меня с Аликом. Выстроив всю нашу бригаду, он сделал неожиданное для нас политическое заявление: "Пока в Советском Союзе живут такие поджигатели как вы, из этой страны надо бежать". Но, видимо, сам испугавшись своих слов, добавил: "Или судить вас (т.е. нас) без пощады. И я этот суд обязательно организую". Все это было сказано хотя и со смешным акцентом, мы, естественно, запаниковали. Но Алькина мать, работавшая бухгалтером на строительном комбинате, все уладила. Тем не менее, мы срочно заторопились в Астрахань. Тетя Катя купила нам билеты на обратную дорогу, дала денег, которые мы пропили еще в Таллинне, и поэтому возвращались с одним рублем на двоих. Но эстонская жизнь на меня произвела тогда очень большое впечатление. По сравнению с Астраханью здесь была необычайная "цивилизация". Девочки курили и пили водку с пятого класса. Быстро научили этому и меня. Говорили какие-то странные вещи, ругали русских и даже (!) советскую власть. Мне это было в диковинку, поскольку в Астрахани такой крамолы я не слышал. Я был глухим провинциалом, так меня и воспринимали.

В девятом классе я попал в окружение самых успевающих детей школы. До этого учился не очень серьезно, хотя особых трудностей не испытывал. Я постоянно конфликтовал с учителями, особенно в пятом-шестом классах, во-первых, из-за того, что часто пропускал уроки, во-вторых, из-за того, что мы, "шпана", довольно регулярно били детей из "благородных" семей. Тогда я еще не понимал причину моей неприязни к ним, просто раздражало, что у них были деньги на "завтраки", которые мы, правда, у них нередко отбирали, и что они были уж больно "чистенькие" и "ухоженные". Но что удивительно, обо всех моих похождениях не знала мама. Как я сейчас догадываюсь, она настолько была занята работой и постоянной заботой прокормить семью, что ей было просто не до меня. Тем более что домашние обязанности я нес исправно.

Итак, по какому-то стечению обстоятельств я попал в этот привилегированный девятый класс. Окружавшие меня одноклассники происходили из иной страты - в основном, дети партийных и хозяйственных работников, сытые, хорошо одетые, такие умнички-отличнички. Красивые девочки и обеспеченные мальчики прилежно занимались учебой и влюблялись друг в друга. А один мальчик был вообще "заграничным": его отец долго работал в ГДР. Фантастика! Естественно, он был кумиром всех наших красавиц. Поначалу на "плаву" меня удерживало то, что я был спортсменом на все руки и ноги, особенно по спортивной гимнастике. Был неоднократным призером города и области. Спортивная судьба и слава были недолговечны, так как я сломал шею на этой гимнастике и пролежал полтора месяца в больнице без движения. Вышел с корсетом на шее, а когда его сняли, то моя шея по изяществу могла конкурировать с лебединой. После восстановления физической формы, спорт меня уже не интересовал. Заинтересовали науки. За время болезни я прочитал много книг, особенно популярную литературу по философии и физике. Через некоторое время я стал лидером в общественных дисциплинах. Отношение ко мне в классе изменилось, и я как-то растворился в среде моих одноклассников. Это был второй раз, когда спорт, вернее травма, полученная от занятий, дала возможность прочесть массу книг и повернула мою жизнь в ином направлении.

Но дружил я все-таки с ребятами из параллельного класса, которые вследствие одинакового социального происхождения были ближе мне по духу. Различия с моими одноклассниками обнаруживались даже в том, как мы проводили летние каникулы. Если они имели возможность отдыхать в Крыму, на Кавказе или ездить по туристическим путевкам по городам Советского Союза, то мы таких возможностей не имели (в Крым и на Кавказ я вообще попал уже живя в Москве). Перед нами стояли другие задачи - заработать. Мы забирались на товарные поезда и уезжали в область на заработки. Одно лето мы занимались уничтожением овощей и фруктов. И за это платили. Да-да, я не оговорился. Дело в том, что климатические условия астраханской области благоприятны для выращивания арбузов, помидор, огурцов, яблок вишни и т.д. Но местные хозяйства не в состоянии были полностью снять обильные урожаи и сдать государству. Не хватало рабочих рук, не было тары, машин и еще многого, но - главное - не хватало организованной расторопности, а может быть, и желания наладить хозяйство. Как правило, около половины урожая пропадало. Я думаю, кардинально ничего не изменилось и сейчас. Эту "половину", чтобы она не гнила на корню, мы и закапывали в вырытые нами ямы. Уж и не знаю, сколько тонн яблок, помидоров, абрикосов на моем личном счету. Расценки на таких работах были очень низкие, и мы предпочитали работать на погрузке арбузов. Сколачивались бригады по пять-шесть человек и за двенадцать часов (работали по двенадцать часов в сутки) загружали в среднем пять-шесть пульманов (один пульман = шестьдесят тонн). Платили до сорока рублей за день. Очень неплохо.

Однажды, получив за неделю рублей триста, я решил на денек смотаться домой. Сел в проходящий поезд. Подходит ко мне парень, намного старше меня, и предлагает сыграть в карты, в "очко". Мне в карты всегда везло, и я с удовольствием согласился. Через час у меня не осталось ни копейки. Домой ехать было бессмысленно, я "пересел" в товарняк и вернулся в свою бригаду. Бригадиром у нас был профессиональный уголовник по кличке "Топор", сбежавший из лагеря. Таких "элементов" на арбузных работах было много. Из-за нехватки рук местные власти смотрели на это сквозь пальцы. Так вот, когда я рассказал, как продул в "очко", "Топор" обозвал меня "интеллигентом" и ушел. Не прошло и двух часов, как он, вернувшись, передал мне мои триста рублей. Оказывается, на этих железнодорожных линиях "работала" группа профессиональных картежников-шулеров, которые обчищали пассажиров. Попался и я. Но поскольку "Топор" был известной личностью среди этого мира, ему быстро нашли "моего" шулера, и тот вернул деньги. Кличку свою "Топор" заслужил благодаря тому, что в драке бил противника не кулаком, а ребром ладони, как нынешние каратэки, хотя о каратэ он, естественно, не слышал. С тех пор я никогда не играл в карты.

О работе на арбузах я вспоминаю, как об одном из лучших эпизодов моей жизни. Дело, конечно, не в деньгах. Там я приобрел жизненный опыт, который резко контрастировал с тем, о чем нам говорили в школе. Там стали появляться первые сомнения в идеальности нашего общества. Бесхозяйственность, коррупция властей, соседствовавшие с поразительной неграмотностью местного населения, ломали школьные штампы о жизни, о социализме, как самом распрекрасном обществе в мире. Ломали, но не сломили. Элементарный прагматизм требовал загнать сомнения вглубь. Дело в том, что любое движение с того дна, где я находился, и начинал осознавать это, а может даже не осознавать, а просто чувствовать, было возможно только при поддержке официальной политики, проводимой партией. В этом, возможно, главная причина смиренности духа советского населения.

Классе в десятом я увидел немецко-итальянский фильм "Кто вы, доктор Зорге?" Он произвел на меня ошеломляющее впечатление. С этого момента я утроил усилия в изучении наук и начал готовить себя к поступлению в Московский государственный институт международных отношений (МГИМО), чем вызвал искреннее удивление и недоверие всех своих одноклассников. Несмотря на их "бэкграунды", а может быть, именно поэтому, они не собирались уезжать из Астрахани, наметив себе поступление в местные институты, заранее обеспеченное влиянием их родителей. Я же вознамерился покорить Москву.