Сегодня ситуация в
России меняется не каждый год, а каждый месяц.
Министр российского правительства
Это событие стало
великой разрядкой напряженности XX века. 25
декабря 1991 г., на Рождество, президент Советскою
Союза Михаил Горбачев выступил по телевидению с
сообщением, что Советский Союз скоро прекратит
свое существование. Горбачев закончил свою
12-минутную прощальную речь и растворился в эфире.
Через шесть дней, 31 декабря 1991года. Советский
Союз последовал его примеру, исчезнув в ночи. Не
было никаких особенных торжеств, никто не трубил
в рог и не бил в колокола, воцарились лишь великая
тишина во тьме и неуверенность, принесет ли
что-нибудь рассвет.
Рожденный революцией,
закаленный гражданской войной, принявший
современные очертания, пройдя через жестокие
сталинские кампании индустриализации,
коллективизации и массовых репрессии,
выступивший союзником Америки и Англии в борьбе
против нацизма, лидер советского блока, ядерная
сверхдержава - Советский Союз ушел в небытие.
Остался народ, а вместе с ним - жилые дома,
экономические связи, оружие и многое другое.
После 75-летнего существования этого воплощения
утопических идей Маркса наступил неожиданный
финал.
Сегодня наследники
советских лидеров, ведомые Борисом Ельциным,
главным соперником Горбачева, оказались перед
пугающей перспективой: создать новую, основанную
на плюрализме, политическую систему в стране, три
последних поколения которой знали лишь
тоталитарное устройство, построить рыночную
экономику на базе командной и свыкнуться с
потерей веками создававшейся империи. Эти
сопровождающиеся потрясениями перемены и
составляют содержание новой русской революции.
Уход Горбачева и
усилия, предпринимаемые Ельциным и другими
политиками со времени обретения независимости,
выявили трудности, с которыми сталкивается
Россия в переходный период, а также показали, как
трудно будет управлять страной на поворотном
этапе ее развития. Конечно, в это нелегкое время
надежды будут чередоваться с отчаянием.
Революция делает лишь первые шаги. Страсти кипят,
а силы, ее питающие, столь многочисленны и
разнообразны, что никто не может знать, но какому
пути, в конечном счете, пойдет новая русская
революция: будет ли она сдерживаться умеренными
силами либо, как это однажды уже случилось,
примет радикальные формы и поглотит своих
собственных детей.
Как и любое великое
историческое событие, она не поддается
однозначному толкованию. Однако основные черты
происшедшего все же можно охарактеризовать.
Отправной точкой
является развал советской экономики. Более трех
десятилетий назад один из западных
исследователей определил ее суть следующим
образом: «Тоталитарная система задалась целью
достичь ускоренной индустриализации и
экономическою роста». Экономический рост был
смыслом существования, оправданием системы.
До тех пор, пока система
обеспечивала рост, она могла претендовать на
лояльность. Однако жалкие потуги в области
реформы экономики подтачивали ее основание,
разъедали ее мистическую силу, разрушали ее
самоуверенность и, в конечном счете, ставили под
вопрос ее легитимность. Уже в 70-х годах система
начала загнивать, будучи не в силах отыскать
дополнительные людские и природные ресурсы,
чтобы оживить рост производства, как это
делалось все предшествующие десятилетия. Она
оказалась не способной к восприятию перемен в
области технологий, двигавших экономику на
Западе. В 50-60-х годах она еще гордилась своей
«героической» способностью из года в год
увеличивать производство стали и чугуна. Но это
был героизм начального этапа настоящей
индустриализации. В конце 70 -начале 80-х годов,
когда главную роль стали играть компьютеры и
электроника, страны Запада оставили Советский
Союз далеко позади. Истощенная советская
экономика продолжала работать на поддержание
гигантской военной машины, советской командной
экономики, создавшей перекосы и наносившей
огромный материальный урон. В довершение всего в
Советском Союзе стали все больше осознавать, что
ему уже не по силам сохранение своей
восточноевропейской империи.
Тем временем
политическая жизнь находилась в упадке, а
политическая система окончательно закоснела.
Все больше и больше людей относились к ней с
цинизмом и презрением. Брежневские порядки
высмеивались, но, конечно, не во всеуслышание, а
«на кухне», где по советской традиции велись все
откровенные беседы. Те, кто имел смелость
смотреть правде в глаза, видели, что система
катится в пропасть. Это понимал энергичный и
решительный Михаил Горбачев, сменивший у власти
Черненко. В марте 1985 года ему было всего 54 года, и
он обладают видением будущего, весьма
отличавшимся от общепринятого.
Горбачев полагал, что
система вырождается, однако ее можно
реформировать, возвратив ей «человеческое лицо».
Политическая система, как и экономическая,
должна была измениться. Это была тяжелая задача,
и перспективы были отнюдь не радужными. Ведь в
течение 30 лет так называемые реформаторы тщетно
пытались добиться успеха.
У Горбачева не было
определенной концепции реформ, однако, он во что
бы то ни стало, хотел покончить со сталинским
прошлым. Он стал «чистить брежневские конюшни»,
начав с ослабления цензуры, позволив новым и в
какой-то мере более разнообразным суждениям
дойти до широких масс. В то же время Горбачев
сделал первые шаги на пути к «новому мышлению» во
внешней политике -сдвиг от неизбежности
классового конфликта с Западом к сотрудничеству
с ним.
ЧЕРНОБЫЛЬСКАЯ
КАТАСТРОФА
Затем произошло
неожиданное, но решающее событие. 26 апреля 1986 г.
операторы чернобыльского ядерного реактора на
Украине потеряли над ним контроль. Реактор
сгорел в результате частичного ядерного
расплава, а облака радиоактивных выбросов были
разнесены ветром по обширным пространствам
Европейского континента. Первой реакцией
советскою правительства были, как обычно,
умалчивание и отрицание.
В течение 17 дней
официальные лица продолжали отрицать сам факт
аварии. Зачем 14 мая Горбачев появился на
телеэкране и произнес речь в совершенно не
характерной для советского лидера манере, резко
отличавшейся от того, как обычно кремлевское
руководство обращалось к своему народу и
остальному миру. Он с серьезным и мрачноватым
видом признал тот факт, что авария, последствия
которой трудно предугадать, действительно имела
место.
Речь, произнесенная
Горбачевым, и последующее предание гласности
информации о последствиях аварии были настолько
непривычны для советских граждан, что многие
решили, что положение еще более серьезно, чем это
официально признано. Причиной для таких догадок
стала столь неожиданная откровенность. Хотя и на
самом деле, последствия оказались чрезвычайно
серьезными.
Чернобыльская
катастрофа была не просто очередным бедствием.
Она была символом самонадеянной
производственной системы, мало заботившейся о
здоровье и благосостоянии народа, служить,
которому была призвана. Кое-кто из советского
руководства позже скажет, что Чернобыль явился
решающим, поворотным моментом на пути к реформе,
к тому, что Горбачев назовет перестройкой и
гласностью. Вне всякого сомнения. Чернобыль дал
основной толчок и тому, и другому.
Распространение
гласности после чернобыльской катастрофы имело
последствия, в дальнейшем оказавшие решающее
воздействие на всю эпоху горбачевского
правления. Увеличивавшийся поток сведений о
состоянии окружающей среды в государственных
средствах массовой информации послужил толчком
к созданию на местах неформальных экономических
объединений и к попыткам решать экологические
проблемы собственными силами. Вскоре
неформальные объединения вышли за рамки охраны
окружающей среды и окунулись в политику. В
союзных республиках экология стала основой
национальной политики, направленной против
Москвы, и местные политические лидеры, быстро
сориентировавшись, примкнули к борцам в защиту
природы. В таких республиках, как Казахстан,
Эстония и Армения, партийные чиновники стали
поднимать вопросы загрязнения окружающей среды,
обвиняя во всем союзное правительство. На деле
они использовали проблемы экологии для
укрепления собственной власти. В самой России
некоторые местные руководители также попытались
представить себя защитниками природы. Влияние
набирающего мощь движения «зеленых» было
настолько ощутимо, что привело даже к закрытию
некоторых предприятий, загрязняющих окружающую
среду.
Короче говоря,
чернобыльская катастрофа и развернувшееся вслед
за ней экологическое движение способствовали
росту недоверия к системе, проведению реформ на
местах и ослаблению центральной власти.
КОТОРЫЙ МАРКС?
Однако Горбачев все еще
полагал, что способен оседлать реформы и что
систему можно оживить и обновить, не затрагивая
ее основ. В конце 80-х годов группа
высокопоставленных западных государственных
деятелей посетила его с частным визитом. Когда
они начали утверждать, что социализм потерпел
крах, Горбачев энергично принялся доказывать
обратное. После ухода гостей Горбачев все еще
продолжал приводить доводы в пользу
реформированного социализма, хотя к этому
времени его аудитория сократилась до двух его
собственных помощников. «Мы не могли понять,
почему он продолжают настаивать на своем, хотя
визитеры уже ушли, - вспоминал один из его
помощников. - Чуть позже мы поняли: он
действительно верил в то, что говорил».
Горбачев остался
верным приверженцем системы, несмотря на то, что
оба его деда были в свое время репрессированы. Он
был проповедником коммунистической идеологии,
принадлежал к поколению, пережившему тяготы
второй мировой войны, не мыслящему жизни без
советской власти, каким бы тяжелым ни было
прошлое. Горбачев прошел свой путь от грязной
комнатушки в общежитии до кремлевских кабинетов.
Он начинал с нуля и стал лидером сверхдержавы. По
его мнению, социализм дал трещину, которую,
однако, можно заделать, но истинное величие
коммунистических идей осталось нетронутым. С чем
он действительно не мог смириться, так это с
цинизмом многих людей младшего поколения,
которые знали больше, и боялись меньше, и на
которых впоследствии должна была опереться
система в случае ее реформирования.
Однако для молодого
поколения марксистско-ленинская система была не
великой, а банальной: не более, чем пустым
ритуалом, грязной комедией с бесконечными
обещаниями. Десять лет назад один из экономистов,
принадлежащих к младшему поколению (до недавнего
времени он являлся членом правительства),
заканчивал кандидатскую диссертацию. Для этого
ему пришлось взять указатель ленинских работ и
выбрать из них дюжину цитат Ленина. Они не имели
никакого отношения к теме диссертации, однако,
включить их было необходимо. Куда именно - не
имело никакого значения, потому что, это была
всего лишь часть ритуала и, в любом случае, никто
не стал бы их читать. На экзамене по сдаче
философского минимума он свободно рассуждал о
произведениях классиков, которые почти не читал.
Экзаменаторы отпустили его с миром.
В 1979 году, уже в конце
брежневского правления, другой молодой ученый
(сегодня являющийся главным советником в
правительстве) стал членом партии. По этому
случаю, он пригласил нескольких коллег в кафе
рядом с институтом, подняв бокал шампанского, он
произнес тост: «За Коммунистическую партию
Советского Союза! Она обречена, если принимает в
свои ряды таких, как я».
«ЩИ»
Гласность развивалась,
о чем регулярно напоминал сам Горбачев. Однако
экономику никак не удавалось оживить. Но тогда, в
первые два года своего правления. Горбачев,
помимо разве что, запрета на aлкоголь, серьезных
экономических инициатив не предпринимал.
Ситуация изменилась в 1987 году, когда были введены
в действие законы, ослаблявшие контроль
центральной власти над предприятиями и
разрешавшие тopгoвлю в частных магазинах и
кооперативах, а также создание совместных
предприятий с западными партнерами.
Государственный банк также утратил свою
монополию. Все эти реформы лишь усилили развал
экономики, сняв контроль, но, не изменив,
противоречащую здравому смыслу, систему
ценообразования и не уничтожив монополию.
Экономические условия ухудшались, и появился
новый дефицит. Дошло почти до смешного: с
магазинных полок исчезли мыло и стиральный
порошок, хотя производители клялись, что выпуск
товаров не сократился. Летом, по обыкновению,
продавцы мороженого выставляли табличку:
«Мороженого нет».
Политически Горбачеву
приходилось бороться как против тех, кто был за
реформы, так и против ее оппонентов. Осенью 1987
года первый секретарь Московскою горкома партии
Борис Ельцин на заседании ЦК гневно обрушился с
обвинениями на Егора Лигачева, лидера
консерваторов. За этот проступок, а также за
слишком явное неповиновение Горбачев вывел
Ельцина из Политбюро и снял его с занимаемой
должности.
Одновременно Горбачев
с еще большей решимостью осудил политику
репрессий, проводившуюся советским
государством, и впервые выдвинул предположение о
возможной утрате партией ее «руководящей роли» и
монополии на власть. Горбачев также поставил под
сомнение традиционные отношения между
государством и обществом в России. Он заявил, что
государство должно стать правовым. Новая
горбачевская доктрина явилась гигантским шагом
вперед по сравнению с тем, что было сделано его
советскими предшественниками, так как она
бросала вызов традиционному произволу
государственной власти.
Терпение консерваторов
лопнуло. Они стали заявлять, все более открыто,
что перестройка и гласность зашли слишком
далеко. Летом 1988 года на первой за долгое время
партконференции Лигачев вызвал бурные
аплодисменты тем, что подверг суровой критике
перестройку, вызывающе заявив, что заниматься
политикой - это не щи хлебать.
Горбачев сделают вывод
о необходимости решительных действий для того,
чтобы поднять экономику и одновременно нанести
поражение консервативной оппозиции в партии. Он
начал демонтаж системы, с помощью которой партия
осуществляла контроль над экономикой. Он также
заставил Верховный Совет избрать его
президентом: таким образом, полномочия главы,
государства перешли от генерального секретаря
партии к президенту страны. Однако все это
привело лишь к тому, что Горбачев ослабил ядро
советской системы - коммунистическую партию, не
получив взамен реальной альтернативы. Положение
усугублялось еще и тем, что вследствие
продолжавшегося развала экономики популярность
самого Горбачева стремительно падала.
ВОЗВРАЩЕНИЕ
НАЦИОНАЛИЗМА И ПОТЕРЯ ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ
Нерусские народы СССР
начали вести себя все более требовательно и
вызывающе по отношению к Москве. Возможно, это
произошло вследствие того, что, в отличие от всех
своих предшественников, Горбачев никогда не
работал за пределами России и поэтому уделял
мало внимания проблемам республик. Возможно, еще
и потому, что глубоко укоренившееся недовольство
Москвой было столь сильным, что, как только
контроль начал ослабевать, национализм
превратился в мощную силу, вбиравшую в себя все
больше и больше людей.
Национализм охватил
даже тех, кто получил от советской системы высшие
привилегии. В мае 1989 года министр иностранных дел
Эдуард Шеварднадзе совершил неслыханный, в
советско-американских отношениях поступок -
пригласил государственного секретаря сша
Джеймса Бейкера на ужин к себе домой. Бейкер с
величайшим удивлением узнал о том, что жена
Шеварднадзе - ярая грузинская националистка,
заявлявшая, что Грузия должна быть свободной. Во
всех республиках националистические движения
все более энергично агитировали за автономию и
суверенитет, не имея четкого представления об
этих понятиях. На каком-то этапе их действия были
подавлены военной силой, которая, была ли она в
действительности санкционирована Горбачевым
или нет, подорвала его авторитет среди
реформаторов.
Пока Горбачев пытался
решить политические проблемы у себя дома, часть
советской империи в Восточной Европе вышла
из-под контроля. Советы вполне могли бы
предотвратить потерю, если бы применили силу. Но
мешали сомнения в целесообразности удерживать
Восточную Европу. Сохранение империи стоило
слишком дорого. Под грузом собственных серьезных
экономических проблем как можно было продолжать
потакать прихотям Эрика Хонеккера в Восточной
Германии? Кроме того, применение силы могло бы
поставить под угрозу экономическое
сотрудничество с Западом, а также оглашения в
области контроля над вооружениями, и то, и другое
считалось крайне важным для того, чтобы
остановить тенденцию экономического спада.
Горбачев вполне мог полагать, что социализм «с
человеческим лицом» может стать выбором
нарсудов Восточной Европы. Если он и думал так, то
дальнейшие события опровергли его
предположения.
В Польше прошли выборы,
на которых коммунисты потерпели унизительное
поражение, а «Солидарность», до недавнего
времени считавшаяся незаконной, одержала
триумфальную победу. На границе с Австрией
венгры устроили символическую церемонию по
перерезыванию колючей проволоки, а
коммунистическая партия Венгрии стала лишь
частью многопартийной системы. Однако все эти
перемены меркнут по сравнению с тем, что
произошло в ноябре 1989 года, когда рухнула
Берлинская стена. Символ разделенной Европы и
всей эпохи холодной войны более не существовал.
Столп европейской политики Советского Союза
(сохранение оплота коммунизма, подчиненность ГДР
и недопущение объединения двух Германий) рухнул.
ДВА
ПРАВИТЕЛЬСТВА В ЕДИНОМ ПРОСТРАНСТВЕ
А дома перестройка
превращалась в нечто большее, чем простая
реформа. Страна приближалась к той грани, за
которой следует революция. Власть постепенно
переходила от Горбачева к Ельцину, который,
начиная с 1989 года, стал возвращаться в политику (в
прошлом, это было бы совершенно немыслимо для
человека, выведенного из Политбюро). В 1990 году он
стал спикером российскою парламента, который тут
же объявил о своей независимости. Теперь
существовало два противоборствующих
правительства в одном государстве. Годом позже, в
июне 1991-го, Ельцин стал первым всенародно
избранным президентом России.
Поединок Ельцина и
Горбачева становился все более ожесточенным,
несмотря на то, что время от времени он
прерывался попытками сотрудничать. Летом 1990 года
Горбачев и Ельцин выступили с совместной
инициативой радикальной программы
экономической реформы, получившей название
«Пятьсот дней» и предполагавшей стремительный
рывок к рынку и перераспределение власти на
местах. Однако Горбачев отрекся от программы
почти так же быстро, как и поддержал ее. К отказу
его подтолкнули консерваторы, которые, в случае
ее осуществления, могли бы многое потерять. Тем
временем Российская Федерация выиграла битву за
налоговые поступления, которую вела с
центральным правительством. К середине 1991 года
советское правительство осталось без денег, что
стался одной из важных причин его краха.
Система терпела
поражение за поражением. Республики одна за
другой объявляли о том, что их собственные законы
имеют приоритет над законами СССР. Национализм
неизбежно расшатывал власть советского
государства.
ВОЗВРАЩЕНИЕ
ИСТОРИИ
Еще одной не менее
важной причиной, по которой система теряла
власть и основы легитимности, было то, что многие
назвали возвращением истории. Созданная
Сталиным монолитная система в любой момент могла
стать механизмом террора. В 30-х годах,
просматривая список людей, подлежащих
уничтожению, Сталин, мучимый навязчивыми идеями,
суть своей политики изложил следующим образом:
«Кто будет вспоминать весь этот человеческий
мусор через десять - двадцать лет? Никто. Кто
сейчас помнит имена бояр, от которых избавился
Иван Грозный Никто... Народ будет думать, что он
избавлялся от своих врагов. Сама история должна
была быть погребена в неизвестных массовых
захоронениях.
Однако уже в самом
начале правления Горбачева отдельные энтузиасты
начали изучать архивные документы с грифом
«секретно» в поисках забытых имен миллионов и
миллионов жертв, уничтоженных без суда и
следствия. Перед глазами представал весь ужас
прошлого.
По мере того как
развиваются процесс гласности, ручейки слились в
мощные потоки, размывавшие неприступные стены
тайн сталинского режима: от судеб арестованных
среди ночи до секретных протоколов
Советско-германского пакта о ненападении.
Возглавлял комиссию по выявлению фактов
прошлого Александр Яковлев, который был главным
советником Горбачева и идеологом перестройки в
первые годы его руководства. Впоследствии он,
однако, отдалился от Горбачева из-за нежелания
того более решительно порвать с прошлым.
Система,
основывавшаяся на всеобщей жестокости и лжи,
полностью утратила авторитет. Даже мифы о
Великой Отечественной войне не смогли
противостоять потоку гласности. Все меньше людей
верили в систему.
НЕ ТА ЦЕЛЬ
Теперь Горбачев
понимал, что реформа стремительно продвигалась в
направлении, весьма отличном, от намеченного. В
своем желании остановить события, чтобы они не
зашли «слишком далеко», он все чаще прибегал к
поддержке консерваторов и все больше отдалялся
от своих убежденных соратников. Однако к 1991 году
консерваторы уже начали готовить заговор против
Горбачева, убедившись, что он ведет Советский
Союз к катастрофе и что применение силы - это
единственный шанс на спасение. 18 августа 1991 г. они
нанесли удар, арестовав отдыхавшего в Крыму
президента СССР. Но ирония судьбы заключалась в
том, что они сосредоточили свои усилия не на той
мишени. К середине 1991 года их истинным врагом уже
был Борис Ельцин.
Заговорщики быстро
поняли, что их организация не способна успешно
развернуть контрреволюцию. Отпор был
повсеместным. Они не смогли, прервать
коммуникации или не подумали об этом; заводы
Санкт-Петербурга поддерживали связь с Ельциным по
факсу. Не все военные поддержали заговор, а
лидеры ГКЧП вначале побоялись отдать приказ о
применении силы, чтобы изменить ход событий.
Когда заговорщики,
наконец, решились на это, выяснилось, что войска
отказываются подчиняться им. По приказу сверху
генерал Павел Грачев привел десантников в боевую
готовность для штурма Белого дома, где
находились Ельцин и его соратники. Но
одновременно он поддерживал постоянную связь по
телефону с Белым домом. За три часа до начала
запланированною штурма он проинформировал своих
начальников, что десантники не пойдут против
Ельцина. И они этого не сделали.
Страх перестал быть
неотъемлемой частью жизни людей, - шесть лет
перестройки сформировали новое поколение, не
ведающее страха перед тайной полицией. Отцы и
дети, разделенные временем, соединились на
баррикадах.
А представители
Госбезопасности, по ошибке отправившись сначала
на городскую квартиру Ельцина и только потом на
загородную дачу, опоздали на полчаса. Несмотря,
на то что, официально Советский Союз прекратил
свое существование в полночь 31 декабря 1991 г., в
действительности он канул в вечность в августе
1991 года, когда Михаил Горбачев был отрезан от
внешнего мира своими бывшими союзниками и когда
Борис Ельцин, в пуленепробиваемом жилете, стоя на
танке у стен Белого дома, вел борьбу с
«захватчиками»
«Я ДОРОГО
ЗАПЛАТИЛ ЗА ЭТО»
Михаил Горбачев может
гордиться великим достижением: он сделал то, что
поначалу казалось недостижимым. Даже Борис
Ельцин, впоследствии называвший Горбачева своим
вечным противником, любителем полумер и
полушагов, скажет позднее: то, что он совершил,
конечно, войдет в анналы истории. Горбачев был
инициатором гласности, сделал попытку
демократизировать общество, ввести элементы
основы рыночной экономики и разрушил миф о
«героической партии». Он пытался укротить
систему, придав ей более мирные очертания. Но
этого было и слишком мало, и слишком много
одновременно. Горбачев ускорил разрушение
старого порядка, но не мог удержать
высвобожденные им же силы и не знал, как удержать
контроль над ними. «Я неправильно оценил
ситуацию, - рассуждал Горбачев впоследствии. - При
всей важности стратегии в политике необходимо
принять нужное решение в нужный момент. Это как
на войне. В той ситуации я должен был выступить
единым фронтом с демократами». «Я упустил
возможность, - добавил он, - и дорого заплатил за
это»
БОРИС ЕЛЬЦИН -
СТРОИТЕЛЬ
Сразу же после
неудавшегося переворота российское
правительство, возглавляемое Ельциным, поспешно
начало преобразовываться в нечто большее, чем
теневое правительство. Поскольку по своей
структуре это правительство не было
предназначено для управления, оно попыталось
быстро сформировать свои министерства и
персонал. Реформы Горбачева подточили старую
систему, но он оказался неспособным создать
что-либо взамен. Ельцину ничего не оставалось,
кроме как попытаться создать новую систему.
Ельцин привнес в
стоящую перед ним задачу нечто такое, чего не
было у Горбачева. Юрист по образованию, Горбачев
полагал, что систему можно оживить, вводя нормы
права, укрепляя законность и избегая при этом
кровопролития и гражданской войны. Однако
система не поддавалась реформированию. Ельцин,
напротив, был строителем в буквальном смысле
этого слова. Это стало отправной точкой для всей
его дальнейшей жизни: навыки строителя
пригодились ему при создании нового государства
и новой системы.
Однажды, будучи молодым
инженером, он забыл привести рычаг огромного
строительного крана в нужное положение. Ночуя, в
доме недалеко от стройки, он был разбужен сильной
грозой и увидел, что кран готов опрокинуться под
напором ветра. Ельцин выбежал полуодетым на
улицу и вовремя успел добраться до рычагов
управления. После этого эпизода ему годами
снились кошмары. Сегодня, будучи президентом, он
пытается отрегулировать рычаги управления
Российской Федерацией, которая, как нередко
кажется, вот-вот готова развалиться под напором
бури, вызванной крахом коммунизма.
Ельцин всегда был
строителем. Оглядываясь назад и вспоминая те
годы, когда он был партийным лидером в
Свердловске, он всегда с гордостью говорит о
построенной по его указанию 35-километровой
дороге, которая проходила по очень сложной
местности, соединяя две части области. От других
аппаратчиков Ельцин отличался большей
независимостью и несгибаемой волей к переменам.
Он все хотел сделать по-своему. «Даже
конформистская среда иногда рождает бунтарей», -
скажет один из его министров.
Однако надо забывать,
что Ельцин сделал блестящую карьеру аппаратчика
в коммунистической системе - от заведующего
отделом обкома до главы Московского горкома
партии. Вне сомнений, партия оценила его по
заслугам.
Однако худшие времена
для Ельцина наступили после его изгнания из
Политбюро в 1987 году. Он был физически истощен и
провел несколько месяцев в больнице. Он был
отвергнут системой, в которую влился, которой
отдал себя целиком и которая во многом
сформировала его. Он чувствовал себя так, как
будто лишился своего «я». Позднее он скажет, что
оказался «в пустоте, и вакууме» Самый тяжелый
момент наступил, когда Горбачев вопреки
протестам жены Ельцина и его врача, заставил его
встать с больничной койки и явиться на пленум
Московского горкома партии лишь для того, чтобы
выслушать в свой адрес поток обвинений и, в конце
концов, быть снятым с должности.
После месяцев изгнания,
погрузившись в самоанализ, он нашел новое
применение своей неиссякаемой энергии. Не было
смысла продолжать реформировать советскую
систему и спасать се от самой себя. Настало время
разрушить ее. Но взамен старой системы, нужно
было построить новую. Это была воистину
беспрецедентная «стройка».
КАПИТАЛИЗМ ЗА
ОДИН ДЕНЬ
После неудавшегося
августовского переворота Ельцин назначил
молодого экономиста Егора Гайдара
вице-премьером и, фактически, главой
экономической политики. Правительство Гайдара
полным ходом стало воплощать в жизнь радикальную
программу отказа от командной экономики и
скорейшего продвижения к рынку. Советы пытались
построить социализм в «рекордно короткие сроки».
Может ли капитализм быть построен так же?
«Шоковая терапия» была не способна дать быстрые
результаты в столь беспокойное и неустойчивое
время. Не существовало ни правовой, ни
институциональной базы рынка; основное
материально-техническое обеспечение экономики
было разрушено в результате развала Союза.
Россия не имела собственной валютной политики,
поскольку Украина и другие бывшие советские
республики также печатали рубли. Более того,
несмотря на поддержку президента, у Гайдара не
хватило сил довести до конца им же начатую
программу. Он отпустил цены, но не смог
освободить их полностью. Он не сумел разрушить
монополии и ограничить им доступ к дешевым
кредитам и субсидиям.
Таким образом, Гайдар
не сумел построить капитализм «за один день», и
вряд ли кто-либо другой смог бы это сделать.
Однако он действительно обезглавил командную
экономику и добился ошеломляющих результатов.
Программа Гайдара применительно к экономике,
ослабевшей в результате половинчатых реформ,
проводимых на протяжении шести лет, и
одновременного развала советского
экономического пространства (т. е. объединенной
экономики 15 республик), буквально парализовала
российскую экономику. Инвестиции сократились
наполовину, промышленное производство резко
упало, темпы инфляции подскочили, сбережения
людей превратились в ничто, а враждебность и
недовольство в массах быстро возрастании. За
период с января 1992 года по лето 1993-го цены
подскочили почти в сто раз. К маю 1993 года Ельцин
был вынужден отойти от наиболее радикально
настроенных сторонников «шоковой терапии».
Правительство бросилось спасать тяжелую
промышленность при помощи субсидий и дешевых
кредитов. Оно сумело остановить волну закрытия
заводов и рост безработицы, однако сделало это
ценой дальнейшего увеличения дефицита и
инфляции.
Политики и
промышленные руководители, вышедшие из недр
коммунистической системы и продолжавшие
управлять экономикой, относились к Гайдару и его
команде свысока, воспринимая их как «мальчиков
для битья».
Человека, сменившего
Гайдара на посту премьер-министра в декабре 1992
года они приняли по-иному. Виктор Черномырдин был
одним из наиболее преуспевающих промышленных
руководителей в стране. Он стоял у истоков
зарождения советской газовой промышленности в
70-начале 80-x годов, которое было выдающимся
достижением в масштабах страны. Его назначение
несколько успокоило промышленных руководителей.
С его приходом реформы
продолжались, но уже в более умеренном темпе, с
особым упором на производство и занятость. Часть
радикальных пунктов программы реформ Гайдара,
была свернута. Но главный ее элемент -
приватизация, - тем не менее, остался в силе.
Десятки тысяч мелких предприятий, в основном
рестораны и магазины, быстро перешли к частным
владельцам. Многие крупные предприятия вскоре
также стали частными. Несмотря на все сомнения и
споры и на весьма туманное представление о самих
путях развития России, частная собственность
становилась реальностью.
Однако полемика вокруг
реформы и «шоковой терапии» в экономике только
усилила борьбу Ельцина с российским парламентом.
Соперничество было всесторонним: на карту были
поставлены выбор между сильным президентом и
сильным парламентом, равновесие между центром и
регионами, сам характер экономической политики.
Конфликт фактически
привел к тупиковой ситуации. На апрельском
референдуме 1993 года Ельцин заручился
достаточной поддержкой для созыва
конституционного собрания в целях замены
«лоскутной» брежневской конституции. Однако
противная сторона вскоре свела эти усилия, на
нет.
Стране грозила
опасность развалиться на части, поскольку
российские провинции принялись провозглашать
себя независимыми республиками лишь для того,
чтобы добиться привилегий, предоставляемых так
называемым автономным образованьям. К лету 1993
года провозглашение независимости вошло в моду.
Борьба между регионами
притормозила процесс выработки проекта новой
конституции. Настоящей проблемой было
отсутствие согласия в основных вопросах
политическою и экономическою устройства.
Опираясь на законодательство, парламент
предпринял наступление, с тем, чтобы отобрать у
президента контроль над всей программой реформ.
Он попытался свернуть приватизацию, начать
осуществление убыточных программ, которые бы
увеличили уровень инфляции, и ограничить власть
и полномочия президента.
И вновь, как это уже
было в 1991 году, образовались фактически два
правительства в едином пространстве. Однако
теперь исполнительная власть Ельцина была
загнана в угол парламентом, некогда избравшим
его своим спикером и состоявшим в основном из его
бывших союзников, превратившихся ныне в
непримиримых врагов. Это соперничество стало
возможным по вине старой конституции, в
соответствие, с которой и президент, и парламент
стали независимы, но которая не предусматривала
соответствующего механизма для разрешения
неизбежно возникающих между ними конфликтов.
К сентябрю 1993 года
парламент, казалось, был полон решимости, принять
целый свод постановлений, направленных на
подавление реформы, а Ельцину отвести роль, лишь
номинального лидера. Однако Ельцин опередил
парламент. 21 сентября он распустил как Верховный
Совет, так и вышестоящий Съезд народных
депутатов. Он не отрицал того, что существовавшая
конституция не предусматривала возможности
совершения подобных действий. «Будучи гарантом
безопасности нашего государства, я был обязан
предложить выход из создавшегося тупика, -
объявил он. - Необходимо было разорвать этот
губительный порочный круг».
Парламент, руководимый
вице-президентом Александром Руцким и спикером
Русланом Хасбулатовым, решил оказать
сопротивление. Он «сместил» Ельцина и «ввел»
Руцкого в должность президента. В ответ Ельцин
приказал войскам окружить здание парламента -
Белый дом, с тем, чтобы заставить членов
парламента освободить здание.
Осада Белого дома в
сентябре - октябре 1993 года явилась мрачным
повторением событий августа 1991 года, не лишенным,
однако, скрытой иронии. Большинство людей,
находившихся в здании парламента, были теми, кто
два года назад бросил вызов заговорщикам, а
главный участник сопротивления, возвышавшийся
некогда на танке перед Белым домом и ставший для
всего мира символом защищающейся русской
демократии, теперь был на другой стороне и
руководил операцией.
Кто первый прибегнет к
силе? Ответ стал ясен, когда Хасбулатов и Руцкой
призвали вооруженных сторонников захватить
здание мэрии, а потом и телевизионный центр в
Останкине. Тем самым они, казалось, полностью
подтвердили свой переход на позиции крайне
правых формирований и коммунистов - сторонников
жесткой линии. Это стало их роковой ошибкой.
Правительство быстро мобилизовало более крупные
военные силы и посылало танки через всю Москву к
Белому дому, обстреляв орудийным огнем огромное
здание парламента, и принудив, таким образом,
осажденных сдаться.
Этой второй осадой
Белого дома закончился начальный этап новой
русской революции. В предшествующие 25 месяцев
применение силы как инструмента внутренней
политики исключалось. Однако в дальнейшем ни
один политический вопрос не сможет решаться без
хотя бы скрытой угрозы применения той или иной
стороной силового сдерживания, а лояльность сил
безопасности на всех уровнях станет насущной
повседневной заботой политиков.
После сражения Ельцин,
казалось, крепко удерживают власть в своих руках,
до тех пор, пока не стали известны результаты
голосования на выборах 12 декабря. Результаты
всколыхнули страну. Ельцин сосредоточил спои
усилия на проталкивании новой конституции,
основанной на французской модели, с упором на
сильную президентскую власть. И ему это хотя и с
трудом, но удалось.
Что действительно
поразило многих, так это результаты выборов в
Государственную Думу. Коммунистам они принесли
победу, для реформаторов стали поражением.
Однако настоящий шок вызнали печально известные
либерал-демократы, которые набрали почти 25%
голосов. Демагог Владимир Жириновский, лидер
либерал-демократов, делал упор на «униженность»
России, призывал заново присоединить к ней
бывшие республики и сыпал множеством странных
угроз, включая планы продвижения российских
войск к Индийскому океану и присоединения к
России Аляски, проданной Соединенным Штатам в
1867году. Он заигрывал и с неофашистами Западной
Европы. Жириновский, не переставая, критиковал и
до сих пор критикует влияние на Россию Запада,
особенно, Соединенных Штатов.
Однако результаты
выборов не означали, что россияне вновь вступили
на путь экстремизма: народ скорее голосовал
против преступности и хаоса, а также
конфликтующих между собой демократов. Выборы
отразили озабоченность россиян экономическим
упадком в стране и чувство неуверенности в
завтрашнем дне. Иными словами, это были выборы
протеста. Они также свидетельствовали о
появлении партий как политических сил России.
Решающими средствами рекламной кампании впервые
стали телевидение и частные вклады.
Выборы сразу же
отразились на российской внешней политике. Почти
все политики поспешили стать сторонниками
защиты национальных интересов и занять более
критическую позицию в отношении Запада.
Российская внешняя политика стала более жесткой,
особенно в отношениях с государствами «ближнего
зарубежья». Однако если Жириновский вышел
победителем на выборах, то не отстал от него и
премьер-министр Черномырдин, который заметно
укрепил свое положение и власть. Он усилил
возглавляемое им центристское правительство и
объявил о конце «рыночного романтизма». После
некоторых колебаний он вновь встал на путь
продолжения реформ. Он даже объявил о начале
земельной приватизации, несмотря на сильнее
давление со стороны тех, чьи интересы были
затронуты. Тем временем Государственная Дума на
своем первом заседании столкнулась с
грандиозной проблемой разработки законов и
постановлений, необходимых для функционирования
рыночной экономики.
Разрушение старой
советской экономики продолжалось. К 1994 году ВНП
был на 40% ниже аналогичного показателя 1990 года.
Капиталовложения сократились еще больше, в то
время как уровень инфляции оставался высоким.
Тем не менее, рыночная экономика развивалась
быстрее, чем можно было бы предположить. К весне
1994 года более 80% малых предприятий и почти
половина крупных были приватизированы. Примерно
40% занятого населения сейчас работают в
приватизированном секторе экономики.
Однако какова бы ни
была степень приватизации, старая экономика до
сих пор не подошла вплотную к выполнению самой
тяжелой задачи: разрушению громадного,
неэффективного, загрязняющего окружающую среду,
военно-промышленного комплекса (ВПК), для
продукции которого более не существует сбыта.
Закрытие предприятий ВПК неизбежно усложнит и
без того весьма острую проблему безработицы,
если только не приведет к тотальному кризису,
который, в свою очередь, может подстегнуть
демагогов и подвергнуть серьезному испытанию
всю политическую систему.
Еще одна серьезная
угроза для новой русской революции таится на
российских границах: выльются ли разногласия
между Россией и новыми независимыми
государствами в конфликты, которые подорвут
процесс проведения реформ?
Восстановление влияния
России на своих соседей и некоторая степень
интеграции между республиками бывшего
Советского Союза кажутся неизбежными. Тем
временем по мере развития в России революционных
процессов борьба за ресурсы, собственность и
политическую власть продолжается
