* IX.* Неизбежна ли
корпоративная революция в Европе?
Действительно,
неизбежна ли? Или это неуместная экстраполяция
фашистского эпизода в истории Европы?*
Чем отличается
корпоративно-капиталистическая система от
либеральной?
Тем, что
корпоративно-капиталистическая система
предполагает не только объединение капитала, но
и труда, а в развитых формах еще и других прямых, и
даже косвенных, «участников производства» (не
только производства, но и обмена, вплоть до
самого потребителя, а также и государства).
Капитал и капиталист здесь ограничены в правах.
Эта система иерархична, с разделением ролей, прав
и ответственности между всеми «участниками
производства», она отвергает доминирующий в
либеральной системе суверенитет капитала,
ограничивает пределы рыночного регулирования,
давая, правда, больше возможностей для
неформального политического регулирования в
рамках соглашения элит или формально - через
признание доминирующей роли государства.
В фашистской
корпоративной экономике доминировали интересы и
воля государства, управляемого крайне
националистической партией, в средневековых
гильдиях ремесленников доминировал труд в
качестве основной социальной силы. Кооперативы
– это тоже корпорации, только простые. Шведская
модель капитализма (или социализма?) – это
преимущественно корпоративная модель. Т.е.
корпорации не надо отождествлять с фашизмом и
нацизмом. В фашистских государствах они были
использованы расистами и милитаристами в
качестве наиболее адекватной системы
саморегуляции экономического базиса,
допускающей и жесткое государственное
управление. Не стоит считать их и пережитком
средневековья, отождествляя экономический
прогресс только с либеральными моделями.
Корпорация может иметь
сложный механизм согласования интересов,
формальный и неформальный, и в этом случае не
иметь однозначно доминирующего участника или
социальную силу. Именно к этой системе,
по-видимому, прогрессирует немецкая социальная
экономика, где управляющий капитал разделен на
капитал акционеров и капитал кредиторов (банков),
и один капитал противопоставлен другому,
взаимоограничивая один другого.
Роль банков
усиливается еще и тем, что банки обычно выступают
и в роли собственников, имея крупный пакет акций
подопечной компании. В свою очередь, банки жестко
контролируются государством, потому что
оперируют не деньгами собственников, а деньгами
вкладчиков, рискуют, по сути, не своими деньгами.
Устойчивость и «корпоративность» системе
социальной рыночной экономики дополнительно
придают, пусть несколько формальные, но
существенные участия в управлении и контроле
других социальных групп. Это еще не
корпоративная система, но уже и не либеральная.
Это удачный гибрид того и другого.
В любой из этих систем,
как в американской либеральной, так и в немецкой
социальной, существует своя ахиллесова пята. В
американской экономике это несколько сот гуру,
политиков и администраторов, управляющих
американским фондовым рынком и Федеральной
резервной системой. В Германии это столь же узкий
круг высшей банковской элиты. «Коллективные
представления» о мире и себе в этой своеобразной
толпе не всегда адекватны, но всегда подчинены
тем же волнообразным процессам активизации и
угасания в пределах больших, средних, малых
циклов и микроциклов, что и весь национальный
организм этих стран.
Похоже, что нынешнее
представление немецкой экономической элиты о
себе самой и о целях нации начинают существенно
расходиться с целями самой нации (это обычно
случается к началу «средней зимы большой осени»
или третьей четверти «большой осени»). Цели нации
становятся жесткими, настроение – решительным,
амбиции – завышенными, зрение – близоруким.
Элита замыкается на себе, в своих балансах и
расчетах, пытается как-то соответствовать новым
настроениям нации, найти новые магические
рецепты, но не находит, и в результате терпит
поражение и уходит, оставляя место популистам,
которые находят решительные и неверные ответы, в
которые все почему-то верят.
Это не означает, что
движение в сторону корпоративной экономики
окажется ошибкой. Нет, просто у немцев это
получится хуже, чем у итальянцев, испанцев или
китайцев, немцы просто из хороших идей в первой
половине века создадут неудачную, неэффективную
систему.
Существенное
преимущество либеральной модели над
корпоративной в настоящее время обусловлено тем,
что «либералы» сумели создать механизм
постоянной ротации собственности на основании
критерия рыночной эффективности ее работы, что
этот процесс органически сопровождается и
эффективной сменой других существенных
составляющих производства, прежде всего,
менеджмента. Система, таким образом, постоянно
обновляется.
Но в ней есть уязвимое
место. Это голова, или узкий слой управляющей
элиты, ротация в которой происходит не по законам
рынка. Об этом уже говорилось. Но следует
добавить, что в новых корпоративных моделях,
возможно, будет решена проблема «головы», может
быть, через наделение «голов» самих корпораций
(представляющих не только интересы капитала, а
интересы всего общества, правда,
преимущественно, через призму эффективной
экономической деятельности) частью прерогатив,
которыми сейчас обладают исключительно
правительства.
Это не значит, что
правительства исчезнут, но это значит, что
корпоративная система создаст в лице своих
высших органов дополнительную конкуренцию
национальным правительствам и наднациональным
политическим органам. Ведь сейчас мировая
гегемония США дает американскому правительству
и стоящей за ним узкой элите возможность
навязывать решения своим «конкурентам» –
правительствам других стран и, тем самым, все
больше погружаться в пучину национального и
узкогруппового эгоизма. А пострадают не только
они – пострадает весь мир!
«Генетическим
недостатком» либеральной модели является
«близорукость» рынка. Собственность на рынке –
это близорукая собственность, ориентированная
на краткосрочные (иногда – ежеквартальные) цели.
Кроме того, главная мотивация «либерального
собственника» - личное обогащение через игру с
акциями, а его главное умение – игра на рынке. Для
раскрытия человеческих талантов, для их развития
и поддержания творческой активности человека
такая мотивация не всегда достаточна.
При идеальной
конкуренции умение работать с акциями
предполагает глубокое знание макроэкономики и
экономики предприятия, постоянный контроль за
всем комплексом экономических, социальных и
политических вопросов в стране и ключевых точках
мира. В этом случае таланты человека находят
самое достойное применение. Но, поскольку
система начинает извращаться, допускать
спекуляции и манипулирование инвесторами,
активность игроков переключается на эти
паразитические составляющие рыночной
деятельности и постепенно все система идет в
разнос. И снова – мировая монополия США
становится постоянно действующим фактором
деградации и извращения ключевой для страны и ее
экономической модели деятельности на фондовом
рынке. Надежды на регулирующую и «очищающую»
работу Комиссии по ценным бумагам не
оправдаются.
Распыленность капитала
среди мелких акционеров в системе
«американского народного капитализма» зачастую
определяет исключительное положение менеджеров,
делая их не очень то озабоченными мнением
виртуальной толпы акционеров, тем более, если
сами менеджеры владеют достаточно крупным
пакетом акций (иногда достаточно иметь 0,5-2%, чтобы
контролировать гигантский концерн или
конгломерат).
Остается, правда,
опаска перед агрессивной спекулятивной скупкой
на рынке более крупного пакета, но и здесь у особо
«сильных» (приближенных к элите), имеющих доступ
к инвестиционным банкам и другим источникам
крупных финансовых ресурсов, может появиться
обратная мотивация к успешной деятельности
компании (предприятия) – ухудшить результаты,
чтобы снизилась цена акций, чтобы приобрести
больше акций! Этим примером, имеющим частный
характер, я хочу еще раз проиллюстрировать
основной тезис о том, что нет совершенных
идеологий, но есть хорошие или плохие
общественные модели, причем хорошие модели могут
незаметно стать плохими, если нарушены пропорции
и превышены пределы их устойчивости.
Первые элементы этой
системы возникнут уже в начале второго
десятилетия XXI века, а быстрое развитие она
получит во время мирового экономического
кризиса в двадцатых годах XXI века. В четвертом
десятилетии родоначальники этой системы, немцы и
французы, начнут с удивлением обнаруживать, что
власть в этих корпорациях все больше переходит к
более «дружным» испанцам и итальянцам и что в
южные европейские страны уплывает несоразмерная
их реальному вкладу прибыль. Постепенно начнется
процесс размежевания и последующего раздела
корпораций на латинские и пангерманские, а немцы
с 2040 все больше начнут переориентацию на
славянский восток и юг Европы, хотя и на
славянском юге будет усиливаться латинское
влияние, уравновешиваемое турецким. А после 2050
года начнется латиноамериканизация Европы.
Китайская
корпоративная революция начнется также в
двадцатых годах XXI века, а в тридцатые годы
сложатся подсистемы китайско-корейско-японского
корпоративного капитализма и китайского
корпоративного «социализма», основанного на
доминанте национальных целей и доминировании
государства, идущего путем экспансии в Евразии.
К 2050 мир будет жестко
разделен на сферы господства американского
либерального, латинского, китайского,
панисламского, японского и немецкого
корпоративных капитализмов. Только Японии и
Европе удастся сохранить определенную
проницаемость различных систем. Россия будет
лоскутно поделена между всеми основными
экономическими игроками, но преобладающим будет
присутствие китайского и немецкого (точнее –
восточноевропейского) капитала.
Примечание:*
IX глава перепечатана из моей статьи "Миф о XXI
веке" (январь 2000)
X.
