IV. Судьба
либерализма и рыночной экономики
В западных странах и
России усилится персонализация, ей будут
способствовать дальнейший рост образованности,
информированности, самостоятельности людей и
развитие сферы услуг, а также рост числа
небольших предприятий, фактически избавляющих
предпринимателей от необходимости иметь свою
бухгалтерию, сбыт, маркетинг, большинство других
подразделений и позволяющих предпринимателю,
специалисту сконцентрироваться только на том,
что он знает лучше всего, и что соответствует
наилучшему проявлению его талантов и
способностей. Торжество узкой специализации в
условиях идеально функционирующих рынков, умело
регулируемых «жрецами-финансистами» и
правительственными чиновниками – вот модель,
которая утвердится в США в 1980-2010 гг., а в Европе
несколько позже. Мощные «фабрики мысли» и
штаб-квартиры крупных и средних корпораций
станут вторым контуром этой системы,
сориентированным на долгосрочные и общие цели,
как бы компенсирующие недостатки узкой
специализации и «слепого рынка». Фактически США
к 2010 году станут как бы единой корпорацией,
управляемой не административными, а рыночными и
политическими (через соглашение элит)
механизмами. В Европе что-то подобное
сформируется к 2025 году, но европейская система
окажется более сложной, более коллективистской,
более государственно-ориентированной и
компромиссной. За три десятилетия XXI века в
Европе, в отдельных странах или районах стран
произойдет концентрация основных отраслей
экономики. Автомобильная промышленность почти
полностью станет немецкой, «родиной»
авиастроения станет Франция, как и производства
компьютеров, зато главными европейскими
центрами судостроения станут Испания и Польша,
станкостроения – Швейцария, а тракторостроения -
Италия. Фармацевтическая промышленность
сконцентрируется в Швейцарии, Германии и Швеции,
а черная металлургия и цементная промышленность
на Украине. Даже все еще отстающие в развитии от
стран Западной Европы Молдавия, Румыния,
Болгария, Словакия, Македония, Албания начнут
обретать свое место и роль в Единой Европе,
находя свою специализацию в производстве
отдельных сельскохозяйственных культур, групп
потребительских товаров и продуктов питания.
Турецкие строительные компании утвердятся в
качестве наиболее сильных во всей Европе, а
немецкие и венгерские инжиниринговые компании
будут задавать тон в конкурентной борьбе на всем
континенте.
Механизмы рыночного
регулирования в Европе будут очень
сложными, гораздо сложнее американских, а рынки
почти столь же совершенными. Столица не входящей
в Объединенную Европу Великобритании станет
главным общеевропейским финансовым и фондовым
центром, превышающим в 4 раза по объемам торгов
корпоративными бумагами Франкфурт. Это будет
похоже на ситуацию, когда предприятие держит
свои деньги в чужом банке - так надежнее.
Банкирская Швейцария останется третьим
финансовым центром Европы, ненамного
уступающими немецкому. Франция довольно
болезненно воспримет свое устранение из
европейского финансового сообщества, впрочем,
частично компенсируемое ростом ее значимости
как главной авиационной, космической, ядерной
европейской автономии, как большой
туристической страны континента.
В Японии, Китае, Корее,
Вьетнаме, Таиланде персонализация не сможет
пустить глубоких корней, здесь утвердятся
сложные коллективные системы согласования
личных и групповых интересов, иерархически
организованные и целеустремленные. Между этими
коллективными системами, сформированными на
уровне средних, крупных компаний и групп
компаний будет разворачиваться основная
конкурентная борьба, хотя конкуренция не станет
здесь главной движущей силой экономики, она
будет подчинена сверхэффективному процессу
согласования интересов. Причина такой
сверхэффективности, недоступной
индивидуалистичным европейцам и американцам, в
особой «восточной», общинной психологии этих
народов, ориентированной, на решение
экономических задач.
«Политический
характер» даже экономического поведения этих
народов, ориентированность на согласование
интересов разных групп, позволит быстро
адаптировать демократические нормы и ценности и
утвердить довольно прочные демократические
режимы, но только после «горячки» первых двух
десятилетий XXI века. Несовершенные рынки в этих
странах, регулируемые почти феодальной
иерархией (крупные «компании-государства»,
воспитывающие своих работников в духе
преданности и зависимости, гиганты, жестко
контролирующие мелких поставщиков, дилеров,
дистрибьюторов) создадут особую, закрытую
экономическую систему, но закрытую односторонне
(как триггер) - недоступную для проникновения
внутрь, но очень экспансивную вовне. Все это
создаст этим экономическим системам
определенные преимущества, и не только в
догоняющем развитии, но сделает
«дальневосточную» систему более зависимой от
качества ее элиты и системы отбора в элите. Почти
двухмиллиардный Китай (в 2030 г. – 1,75 млрд. человек)
не сможет развиваться равномерно и,
соответственно, не будет иметь однородной элиты.
Серьезный социально-экономический конфликт
между элитами развитых и отстающих районов Китая
будет в основном преодолен к 2010 году, но уже к 2030
году назреет опасный политический конфликт
между экспансионистами, ориентированными на
запад; экспансионистами, ориентированными на юг,
восток; и антиэкспансионистами,
ориентированными на внутренние проблемы и
внутреннее развитие со спокойной интеграцией в
мировое сообщество.
В результате мирового
развития в либеральная демократия
утвердится как практически повсеместно
доминирующая система, но в Америке, Европе,
России, даже в Индии, Турции и странах Северной
Африки либеральные ценности действительно
станут культурным фундаментом политического
устройства общества, а в Китае, Корее и
большинстве других стран Восточной Азии
либеральные ценности, скорее, станут формой, а не
сутью политических отношений в обществе,
скрепленном особой иерархией и умением людей
договариваться между собой. Если в
«атлантических» странах сама элита и демократия
станут продуктом жесткого рыночного отбора, то в
«тихоокеанских» странах регулирование качества
элиты и ее политики будет осуществляться, скорее,
сознанием авторитетных людей и рождаться в
спорах и интригах между представителями
влиятельных групп, что позволит этим странам не
«зацикливаться» на демократии, а легко
переходить от демократических к авторитарным
формам правления, быстро ориентировать общество
на «национальные идеи». Отсюда такая гибкость и
даже «коварство» китайской политики, по мнению
западных людей. Здесь и опасность попасть под
власть бредовых идей и людей. Впрочем, довольно
спокойные времена и хорошее образование членов
«тихоокеанских» элит», станет достаточно
серьезной гарантией от срывов и резких переходов
в политике и политическом устройстве в этих
странах в рассматриваемый период.
Поэтому говорить о всеобщей
победе демократии либерального образца после
трудных лет двух первых десятилетий XXI века можно
только с оговорками: в мире появятся два
экстремистских режима в Африке и Азии,
дальневосточные демократии будут лишь по форме
либеральными, а на самом деле просто одной из
восточных церемоний, показной данью уважения
восточных элит к западным святыням. В дальнейшем
это может грозить «неожиданными» конфликтами
между странами и основными блоками стран, будет
одним из главных препятствий для
действительного объединения мира под властью
мирового правительства уже в XXI веке.
