Первое
приближение: видение будущей "зимы"
через архетип Троицы
Попробуем теперь
спрогнозировать историю «большой русской зимы»
2005-2197 годов, представив ее в процессе воплощения
архетипа Троицы.
В «золотое
пятидесятилетие» одов Россия
интегрируется в мировую экономику, но
интегрируется не как страна-лидер, а как
зависимая страна. Кроме того, условия проживания
в ней будут хуже, чем в большинстве соседних
стран. Мобильность населения и капиталов в это
время усилится во всем мире и, поскольку Россия
будет проигрывать в уровне и качестве жизни, из
страны начнется большой отток людей, мало
зависимый от политической или экономической
конкретики (репрессий, кризисов, или, напротив,
демократизаций и бумов). Причем, этот отток будет
иметь очень неблагоприятную для страны
структуру, т.к. уезжать будут самые активные и
самые образованные.
В первой половине века
этот процесс «деруссизации России» (ужасно
звучит!) только начнется, а во второй половине XXI
века он станет основным фактором упадка. Приток
китайцев, индийцев, арабов будет усиливаться.
Многие большие российские города станут
преимущественно китайско-индийскими или
индийско-китайско-арабскими, общая доля русского
населения в конце XXI века снизится до 60%.
В первой половине XXII
века этот процесс достигнет своего насыщения,
доля русских уменьшится до 55-50%, а экономическое
засилье иностранцев (теперь уже «иностранцев»,
т.к. в большинстве это будут дети и внуки
переселенцев XXI века) приобретет форму
экономического и политического господства,
сопровождающегося многочисленными конфликтами
между собой, между старыми и новыми
переселенцами, между русскими и иностранцами.
Этот новый вариант
«ига» Россия примет в целом спокойно. Во-первых,
как неизбежность и наказание «за грехи».
Во-вторых, как необходимую ей новую кровь, прежде
всего терпкую, как вино, кровь «весенних» и
«летних» культур. Именно в это время произойдет
обрусение массовых переселенцев 2000-2100 годов,
создастся мощный блок русских и «старших
переселенцев».
Во второй половине XXII
века Россия может стать раздробленной страной и
даже полностью потерять независимость, но
независимо от политической ситуации возникнет
«чудо христианизации» России и «чудо»
возвращения потомков русских переселенцев,
уехавших на Запад в 2000-2100 годах. В любом случае, в
2050-2200 годах сформируется новый русский этнос.
Возможно, что в
последующий период основным конфликтом станет
конфликт между индивидуалистичными «западными
русскими» и общинными «восточными», но, так как
новая национальная идея будет сформирована
(выстрадана!) «восточными» русскими, то
«западные», несмотря на все свое богатство и
влияние в Европе и Америке, вынуждены будут
принять новые ценности или остаться на Западе.
Из «большой зимы» 2005-2197
годов Россия выйдет обновленной и готовой к
новому старту в пятисотлетней гонке за влияние и
доминирование в Евразии.
Русские через двести
лет, скорее всего, будут глубоко верующим
православным народом, их внешний облик будет
примерно таким же, как и сейчас, но появится
больше смуглых лиц. Их Бог будет освящать фирму, в
которой они работают и станет скорее похож на
аскетичного и скучновато-деловитого
протестантского Бога молельных комнат на
предприятиях, чем на ставшего экзотичным, Бога
православных храмов. Бог-Отец опустится с
государственных заоблачных высот и станет
близким, «семейно-фирменным».
Поскольку Бог-Отец
перестает быть «большим начальником», то и в
заступничестве Бога-Сына надобность ослабнет.
Христос потеряет статус «своего человека»,
заступника, ведь «грешить» перед фирмой или
тесной семейной (клановой) общиной станет много
труднее, чем перед далеким государством. Но
«исламизации» русской жизни и русского духа не
произойдет, т.к. сам Бог «опустится с небес на
землю», станет как бы отцом конкретной общины.
Скорее, произойдет «китаизация» Бога и жизни.
Приспособляемость
русских, способность их жить и оставаться самими
собой в тяжелых условиях, сохранится и получит
дальнейшее развитие в 2050-2200 годах, когда их
государственность станет решетом, пропускающим
на российскую территорию любые народы. Экономика
будет под контролем китайцев, европейцев,
индийцев и американцев.
В конце XXII века в
больших городах европейской России русские
будут в меньшинстве. В средних и высших звеньях
государственного и муниципального аппаратов
русские также будут в меньшинстве, т.к. татар,
китайцев, украинцев, индийцев, белорусов, евреев,
арабов, немцев в органах власти будет в
совокупности больше, чем русских. Но в духовной и
социальной жизни русские каким-то незаметным
образом продолжат доминировать, объединяя
вокруг себя всех «пришельцев». Ну а в 2200-2400 годах
русские вновь создадут сильную
государственность, и возьмут экономический и
политический контроль в свои руки.
Но не произойдет ли
выхолащивания русского духа, место которого
между Богом, т.е. в политическом смысле между
сильным государством (церковной иерархией) и
«своим человеком» Христом, который «сам терпел и
нам велел», но иногда подмигнет и мы видим в его
прищуре (может быть «ленинском прищуре») лихую
усмешку дьявола?
Наверно, Христу опять
найдется место, он не даст русским совсем уж
«объяпониться» или «окитаиться». Русский
никогда не будет до конца предан фирме, как
никогда он не был предан русской Церкви,
государству или партии. Он всегда будет готов
послать всех туда, куда обычно шлет всех и он
всегда будет анархичен, готов к измене любым
кумирам и любым авторитетам, а потому и на новом
витке истории останется загадочен и неуловим.
Именно это главный
архетип русского национального характера и
русского духа. Иван-дурак (или Емеля ) может всю
жизнь и на печи проваляться, а может и чудище
убить. Ему так же просто жить в нищете, как и во
дворце. А это значит, что русские везде будут
разные, где «индивидуалисты», где «окитаенные
семейные», где «объяпоненные-фирменные», где
какие, судя по местности и соседям, судя по
внешним условиям, но везде будут чувствовать
свое духовное и психологическое единство,
единство внутренне вольных людей.
Дальнейший анализ
будет продолжен на основе более четкого
определения национальных ценностей. В отличие от
религиозного архетипа Троицы, в основе своей
антропоцентричного, эта система обеспечивает
решение стратегических проблем национального
организма во внешнем окружении. Ее основная
задача - не совершенствование человека, а
выживание и самоутверждение нации в
конкурентной борьбе с другими нациями.
Родовая
травма
Россия переняла
христианство у греков. Но время принятия
христианства не было удачным, ведь национальный
дух уже закоснел (конец "лета" - начало
"осени") и начал клониться к упадку. Может
быть, поэтому христианство на Руси в первые века
было скорее внешним явлением, чем внутренним
законом. Православие не смогло в то время привить
на Руси органичные византийско-православные
ценности самодержавия, соборности и
христианского мистицизма.
Что же составляло
сущность русского Духа в дохристианское время?
В основе русского Духа
VII-XIII веков лежали ценности родовой общины,
обожествленной природы великой русской равнины,
представленной языческими богами, и ценность
военной иерархии, воспринимаемой как
государственная идея.
Христианство, принятое
«не вовремя», нанесло удар по гармоничной
языческой культуре. Возникли многочисленные
«перуновы заклятья». Вместо здоровой лесной,
степной, природной сельской основы бытия
попыталась утвердиться городская
келейно-елейная сумрачная основа.
Церковно-славянский язык русской Библии несет
отпечаток какого-то насилия над природой
великого языка (до сих пор, кстати). Русский
человек Древней Руси оставался живым и
непосредственным, а церковная культура стала
первым насилием над его Духом. Несвоевременная и
ускоренная христианизация Руси стала
надругательством над его богами, изнасиловала
его язык, но помогла утвердиться зачаткам
русской самодержавной государственности и новых
русских ценностей.
В XI-XII веках возникли
довольно жесткие противоречия между властью и
народом (власть христианская и считающая себя
самодержавной, народ в основе языческий и
природно-вольный), между городом и деревней
(город у власти, народ в деревне).
Впрочем, с трудом, но
христианство все-таки прививалось к живому
русскому дереву, т.к. усложнение государственной,
социальной и экономической жизни вело к
естественному угасанию ценностей
обожествляемой природы и простой родовой общины.
Первая переходила в разряд несамостоятельной
ценности, ведь задача покорения природы была
решена как для народа, так и для отдельного
человека. Вторая также все больше включалась в
сложные общественные отношения.
Поэтому христианство,
внедренное на Руси в основном не тихой
проповедью и примером, как в Западной Европе
периода пяти «темных веков», а по-революционному
насажденное княжеской властью, всего за два века
прижилось, но прижилось как кривое дерево. Ему
далеко было до гармонии византийской религии и
имманентности латинской. Наверно поэтому
самодержавие не утвердилось на Руси к моменту
прихода монголов, несмотря на огромные усилия
великих князей. Скорее всего, оно было отторгнуто
национальной культурой именно как виновник
насилия, его источник и причина.
Поэтому Русь монголам
досталась обессиленная внутренней борьбой,
раздробленная и вступившая в "зиму". Причина
тотального поражения не только в сокрушительном
военном поражении и разорении, но прежде всего в
том, что у Руси не хватило сил восстановиться, она
не смогла и ассимилировать завоевателей. В
результате на огромных просторах великой
русской равнины сложилась уникальная ситуация,
когда целый народ, со всеми его политическими
институтами, стал народом-рабом. Время от
времени, кроме регулярной дани, Русь подверглась
набегам, имеющим целью «пустить судорогу».
Церковь в это время
как-то приспособилась к завоевателям, моля Бога
за здоровье великих ханов, а великокняжеская
власть лакействовала перед Ордой. Князья за
честь считали участие в ханских походах друг
против друга, часто становились инициаторами
грабежей и разорений русской земли.
В конце XIV – начале XV
веков Россия возродилась. Её новый Дух был теперь
уже истинно православным и христианским.
Основные ценности нового национального Духа
были наследием не только первых веков насильно
внедренного православия, но и последних веков
тотального насилия.
Русская идея:
воля-волюшка, терпение, строгий царь
Самодержавие, как
ценность, стало парадоксальным сплавом
гармоничного византийского самодержавия и
практики монгольского чужеземного правления.
Дикость, какое-то изощренное зверство российской
власти, особенно в острые периоды борьбы «за
идею», останутся в русской и мировой истории
одной из черных запоминающихся страниц.
Оправданием и
ограничением такого вот самодержавия стала
другая базовая ценность – воля. Воля - это не
только свобода, но и власть, это как поет Лидия
Русланова - «я опущусь на дно морское, я поднимусь
под облака» - буйство внутренней стихии. В
отличие от свободы, более разумной, чем душевной,
часто дисциплинированной и холодной, но чаще
красивой и свежей, как вечная Ника
Самофракийская, воля - это буйство стихии, а не
свежий ветер, это океан страстей, а не спокойная
речная зыбь разума. Обратная сторона воли – это
рабство, а ее результат часто разрушителен. Ее
исторические явления – в русских смутах и
великой русской революции XX века. Воля в русской
культуре заняла место византийской соборности,
которая так и осталась заглохшим начинанием XVI-XVII
веков, не осуществившейся мечтой русских
мыслителей последующих веков.
Третьей ценностью
стало терпение, приспособляемость к любым
социальным и политическим институтам, к любым
соседям. Эта ценность является почти антиподом
западной терпимости, так как та направлена на
преобразование мира под католической доктриной,
через нахождение баланса, нулевой
равнодействующей действующих в обществе сил, то
есть терпимость активна, деятельна,
созидательна, направлена вовне. Терпение
пассивно, его цель - собственное приспособление
под внешние условия, приспособление поведения
человека и общины к чужеродным ему институтам
государства и социального устройства, к
инородному окружению. И даже не приспособление, а
уход, вот наверно более точное слово.
Русское терпение – это
бегство, уход. Это и вынужденное переселение
народа в новые сферы деятельности, не только уход
крепостных в казаки, уход в покорение Сибири, но и
уход в Бога, уход в черта, уход в авторскую и
уголовную песню.
Русский Дух научился
уходить от всесильного государства, находить
свою свободу. Но когда государство теряло свою
агрессивность, русский народ захватывал
освобожденные им территории, но не для
созидательной работы, а для разрушения. Почему?
Слишком дисгармонична вся система российского
бытия после ига, поэтому здесь возможны только
два устойчивых состояния, а именно крайний
деспотизм или анархия. Пребывая в середине,
российская система находится в точке
неустойчивого равновесия.
«Уход» как русская
сверхценность похож на византийский мистицизм,
тем более, что путь к Богу был для русских главной
дорогой ухода. Поэтому эту ценность можно
назвать ценностью Святой Руси.
Сутью русского
православия, каким оно сложилось после XIV века,
было умиротворение человеческого духа с собой и
с миром, спокойное непубличное служение Богу и
людям преподобного Сергия Радонежского. В
единении с Богом в Церкви, молитве - сама жизнь
русского Духа. Практически повсеместно в XV-XVIII
веках соблюдались жесткие требования поста, была
распространена искренняя благотворительность и
жертвенность. Именно в идеале Святой Руси
источник русского терпения и главный адрес
"ухода" (другой - в волю вольную).
В самодержавии Россия
нашла форму существования на великой равнине,
всегда бывшей перекрестьем потоков великих
переселений. Именно эта машина способна была
сохранять целостность государства и
независимость народа, но тяжелой пудовой гирей
висела на его шее. В воле нашел себя русский
индивидуализм: «гуляй пока сила, потом замаливай
грехи».
В Святой Руси русские
нашли общинный идеал, источник любви и
энергетической подпитки. Самое страшное
преступление Петра I – это указ, принуждающий
священников доносить на людей, перед ними
исповедовавшихся. Это был яд для Святой Руси,
разложивший ее в XVIII-XIX веках.
Поэтому в начале XX века
православия уже не было, был мертвый церковный
механизм, не способный предотвратить
осквернения оптинского храма Смарагдовым и
осквернения самодержавия Распутиным, а затем
большевистский эксперимент, завершившийся
«безбожной пятилеткой» (дальше была война,
оздоровившая русское общество, и началось
угасание большевизма). У русских остались только
воля и самодержавие, родившие чудовищный режим
самоуничтожения во имя мировой революции. Итог
закономерен – крах.
Новая
русская идея: соборность, корпоративность,
и опять воля!
Что же дальше? Придет ли
Россия к православному идеалу органичного
самодержавия, соборности и восстановит ли идеал
истинной Святой Руси? Насколько этот идеал будет
соответствовать раскладу сил в конце XXII века?
Какие бури пронесутся над русской землей в XXI-XXII
веках?
Новый латинский идеал -
это корпоративность, соборность, терпимость.
Профессиональные корпорации станут очень
могущественными во всем мире. Если это так, то и
Россия не останется в стороне и примет этот
взгляд на государство. Если соборность будет
принята как ценность и западным христианством,
то восточному, идущему к нему все время, как
говорится, сам Бог велел. Но каковой будет третья
русская базовая ценность? Воля-вольная? Святая
Русь? Терпимость?
Корпоративность придет
на смену самодержавию. Соборность успешно
заменит ценность «Святой Руси», может быть, став
идеей Святой Руси, но не пассивно-успокаивающей,
лечебной и компенсаторной, а активной и
политически действенной, объединяющей
корпоративное государство не террором и
тотальным контролем сверху, а «гармоничным
тоталитаризмом», активной общинностью и
религиозной демократией.
Характерно ли для всей
православной культуры такое явление, как
блуждающий авторитет Христа или это только
признак русского православия? Что такое
блуждающий Христос? От чего так получается?
Почему в католицизме Христос не блуждает?
В католицизме Христос
действительно сидит на сияющей вершине по правую
руку от Отца, у него на «посылках» Святой Дух как
и у Отца. На вершине места мало – блуждать некуда.
В православии Христос
только номинально на вершине, а раз не на вершине,
то может быть в разных местах. Поскольку он несет
личностное начало, а личностное начало в
культурах Отца принижено, то возникает
приниженность и Христа, не только приниженность,
но и зависимость его положения от самого
субъекта. В такой культуре место Христа не
установлено обществом, каждый помещает его там,
где его видит. Поскольку главная роль Христа –
это спаситель, заступник перед Богом, защитник от
дьявола, то Христос неизбежно, во-первых, близок к
униженному человеку, во-вторых, выполняет
посредническое служение, как на небе, так и в
преисподней (что-то вроде «челночной»
дипломатии). В апостольском символе веры Христос
после своей смерти на кресте опустился в ад.
«Блуждание» Христа
отражает недостаточную зафиксированность его
авторитета в общественном сознании, а также его
роль посредника между человеком и небесными
сферами, человеком и преисподней. Следовательно,
«блуждание» Христа – это характерная черта
православия как такового, а не только русского
православия. Но в русской культуре диапазон его
блуждания максимален, это действительно все
пространство между Богом-Отцом и дьяволом, между
«дном морским и облаками».
Но что такое Христос,
находящийся рядом с дьяволом?
Это Христос,
оправдывающий злодеяния Ивана Грозного как
деяния самого Бога (разрушение Новгорода как
разрушение Содома). Причем не только в глазах
Грозного (безумцы есть во всех обществах), но в
глазах большей части общества, ведь очень многие
русские в то время воспринимали гнев царя как
гнев божий, считая его справедливым. Это эпизод в
описании былинного казака, когда тот чуть мать
свою не зарубил и не сделал это только потому, что
она подошла сзади. Это дьявольское проклятие
патриарха Пимена благочестивому царю Алексею и
его роду за то, что тот защитил свое царское
достоинство от его притязаний. Это черная злоба
современных черносотенцев, которые в любом
непонятном для себя явлении видят пришествие
Антихриста, а на самом деле лишь видят отражение
себя в своем Христе.
Российская
ненормативность (незакрепленность авторитета)
Христа, в отличие от католической нормативности
и протестантской сверхнормативности, рождает ту
самую волю и, если православие останется
религией русских в новом цикле истории, то и воля
должна остаться в качестве основной ценности.
Правда, воля-вольная превратится просто в волю,
не потеряв энергетику, но утратив часть своего
обаяния.
Без воли русскому духу
не вместить всего того духовного богатства,
которое придет на его землю вместе с великим
переселением восточных народов. Без воли ему не
удастся сохранить баланс между разнородными
культурами, заселившими русскую землю. Без
русской воли он сам утонет в этом океане. Если
русские примут ценность мистического
христианства, мечтательной Святой Руси, то
неизбежно уйдут во внутреннюю эмиграцию, так как
их церковки и иконы, их Софийский, воспаряющий в
небо храм будут чужды гулкой душе мусульманина и
семейно-уездной душе китайца. Да и все это -
далекое византийство.
Зато душа казака - это
душа чистого поля и тихого Дона, душа русской
природы, которую поневоле должны уважать те, кто
добровольно переселится в Россию. Это душа
человека, открытого любой неожиданности, как
хорошей, так и плохой, ведь ни поле, ни река не
защитят его, но не защитят и от него.
Второе
приближение: видение "зимы" через призму
национальных ценностей
Как в России начнется XXI
век и чем он закончится?
В начале века
утвердится жесткий
государственно-ориентированный, считающий себя
хищным двуглавым орлом, но на самом деле только
хищнический капитализм. Это будет, с одной
стороны, реакцией российского государственного
организма на экономическую либерализацию 90-х
годов XX века и на угрозу утраты территориальной
целостности страны. А с другой - более адекватным
воплощением все еще живой, но ослабленной
формулы национального Духа, в которой
самодержавный абсолютизм занимает почетное
второе место после народной воли.
При любом раскладе сил
и событий в начале века Российское государство
«возьмет свое», ограничив политические и
экономические свободы.
Но государственный
капитализм, действительно наведя элементарный
порядок, не создаст эффективный и устойчивый
общественный механизм. При «мягком»
огосударствлении сохранится самостоятельность
и мотивация для среднего и мелкого частного
бизнеса, но крупный бизнес будет полностью
интегрирован с госаппаратом. Его политика будет
определяться политикой всесильного
президентского окружения или же самого
президента – «царя». Высшая сфера бизнеса, как и
политики, будет заражена коррупцией, которая
будет усиливаться год от года.
Только постепенно,
где-то к 20-м годам XXI века русский неолиберализм
частично отвоюет свои позиции, завоеванные в 90-х
годах XX века. Причем эти позиции будут опираться
не на кучку интеллектуалов и отталкиваться от
живых еще воспоминаний о тоталитарном прошлом, а
обопрутся на широкие общественные и
экономические круги, будут отталкиваться теперь
уже от нового отрицательного опыта жизни в
огосударствленной коррумпированной экономике.
Но либерализм, став серьезным течением и приведя
к демократизации общества, не сможет дать ему
новый импульс к развитию.
Описанный выше
"мягкий сценарий" реализуется только при
условии, если российское общество не втянется в
большую и затяжную Кавказскую или иную большую
внутреннюю войну. Война смешает все карты и
приведет к более жестким и продолжительным
(устойчивым) вариантам авторитаризма.
Причем, «жесткий»
вариант может начать реализовываться уже в
ближайшие два-три года. Его причинами в этом
случае будут та же большая внутренняя война,
сильное общественное раздражение либералами и
либерализмом любого толка, в целом отталкивание
от «ельцинского прошлого», от
полуразложившегося политического и
экономического режима. «Жесткий вариант»
ограничит экономическую свободу среднего
бизнеса и даже может покушаться на свободу
малого бизнеса, опутывая его лицензиями,
повинностями, «тяглами» разного рода.
Как раз в это время в
мире усилятся идеи корпоративного социализма
или близкие к нему идеи, основанные на
антилиберализме, на осознании необходимости
социального регулирования труда, рынков и
частной собственности.
Эти идеи не могут не
быть восприняты россиянами в условиях полной
неудовлетворенности собственным государством,
российским частным капиталом, российским рынком,
местом России на экономической и политической
карте Евразии. Россия «заболеет» одной из новых
идеологий, обещающих создать систему,
регулирующую общественные отношения в
дополнение (и помимо) к недостаточно легитимным,
с точки зрения россиян, рыночным и
капиталистическим отношениям.
Поэтому более
вероятной, чем новая и «настоящая»
либерализация, станет реализация новой для
России «фашизации» общества. Вместо ставки на
регулирование экономических отношений
исключительно или почти исключительно рыночными
методами, ставки на отработку и отшлифовку
законодательных процедур, вместо содействия
росту авторитета судов, развитию конкуренции и
политике демонополизации, в России власти и
партии (не только правящие) предпримут усилия как
раз в обратном направлении, создав политические,
административные и социальные механизмы
централизованного контроля над крупной
собственностью.
Россия экономически
еще больше отстанет за это время от Европы и
Северной Америки. Теперь уже и Южная Америка по
уровню экономического развития будет далеко
опережать Россию, а Китай вплотную приблизится к
ней.
Государственная идея
еще раз окажется дискредитированной, о чем
неолибералы будут повторять неустанно. Но и идеи
либерального капитализма не завоюют
популярности, в том числе и по причине общего
кризиса либеральной экономики в двадцатые годы
XXI века.
Идеи корпоративизма,
синдикализма, заключаются в том, что все основные
участники производства: капиталисты,
руководители, инженерно-технические работники,
рабочие и прочий персонал составляют единое
сообщество производителей, объединенное в
иерархию, в которой каждая группа и каждый
индивидуум занимает свое место. Результатом
работы этой корпоративной системы станет
преобразование крупной промышленности (и не
только промышленности) в цельную систему, в
которой частные и частно-государственные
корпорации будут включены в иерархию отрасли,
управляемой советами, состоящими из банкиров,
государственных и отраслевых чиновников, а также
очень крупных собственников или их
представителей.
Степень вмешательства
отраслевых советов в дела компаний может быть
очень велика, хотя, как правило, при нормальном
ходе дел власть будет сосредоточена в руках
исполнительного директора. Но, если дела
компании ухудшаются или руководитель по каким-то
причинам вступает в конфликт с советом
директоров и отраслевым советом, то он
практически не сможет удержать власть в своих
руках, даже если он является собственником
компании.
Эта доктрина близка к
фашистскому корпоративизму, но фашистский
корпоративизм был включен в иерархию
национальных целей, замкнут в конечном итоге на
партию и ее вождя, и потому был
агрессивно-милитаристским или
милитаристски-оборонительным.
Новый корпоративизм не
замкнут на политическую власть, понятие отрасли
в нем размыто и не спускается сверху, а лишь
ограничивается законами, в том числе и
антимонопольными. Поэтому в разных сферах
экономики сложатся различные корпорации, в одних
они будут похожи на конгломераты, в которых
перемешают разнопрофильные предприятия, в
других – на концерны, узкой отраслевой
направленности.
Кто и во имя чего
создаст эту мозаику и будет вносить в нее
изменения? Конечно, это прежде всего конкуренция,
но конкуренция не чисто экономических сил,
представленных свободным капиталом, а
олигополистическая конкуренция этих самых
корпораций, вобравших в себя инженерных
работников, менеджеров, капиталистов и
функционеров отраслевой машины.
Эта новая система в
середине двадцатых годов XXI века только
«проклюнется» в Европе, но будет отвергнута в
США. В России она найдет самых горячих
энтузиастов, так как для государственно
ориентированного российского капитализма,
трещащего по швам, будет необходима свежая идея,
да такая, чтобы его чиновникам и власть
сохранить, но и основные проблемы как-то решить,
хотя бы дать ход их решению.
Для корпоративного
капитализма двадцатых-тридцатых годов XXI, века,
также как и для его старшего собрата из XX века,
характерно деление капитала на хороший и плохой,
хороший – производственный, плохой –
спекулятивный. Крах фондовых рынков и великих
финансовых пирамид «глобального капитализма»
сделает идеи корпоративизма весьма популярными.
Поэтому в
тридцатые-пятидесятые годы Россия пойдет по пути
корпоративизации, но со своей национальной
спецификой. Она создаст не отраслевой и
конкурентный корпоративизм, а корпоративизм
государственный, чем-то похожий на итальянский
фашистский. Но российское государство не станет
агрессивным и тоталитарным государством,
российская национальная идея не призовет
россиян к защите от внешней угрозы. Поэтому
государственная идея не сможет мобилизовать
экономическую систему на какие-то общие цели и во
имя этого очистить ее от коррупции и лени.
Результатом станет угасание и этой идеи,
фактическое вырождение ее в тот же самый, только
«замудренный» олигархический русский
капитализм уже в конце сороковых годов XXI века.
«Увлекшись»
реформированием управления крупными
предприятиями, российские реформаторы создадут
им исключительные условия, не выгодные мелкому
бизнесу, которому придется пробиваться вопреки
неадекватным усилиям государства как траве
через асфальт.
В шестидесятые годы XXI
века период псевдокорпоративизма в России
закончится. К тому времени Россия просто
потеряет экономическую самостоятельность, четко
разделившись на сферы европейского и китайского
влияний. Государство уже не будет иметь
внутренних сил для самореформирования и
практически устранится от какого-либо влияния на
экономику, да и социальную политику, оставив себе
военные и полицейские функции.
С надеждой на
будущее
Во всех переменах одов будет содержаться один неявный, но
стратегически обнадеживающий момент. Уже в
последней трети XXI века Россия станет местом на
Земле, очень привлекательным для искателей
приключений и духовного обновления. Напряженная
социальная жизнь, языковая, религиозная,
национальная мозаика, экономический динамизм
(сначала – смена формации, потом – экономический
рост), открытость всем ветрам, риск, дикая природа
русского Севера, Сибири, Востока,
территориальный плюрализм (каждая автономия и
многие губернии приобретут свой архитектурный и
социальный облик), кипящие интересы
предпринимателей со всего мира – все это будет
представлять бросающийся в глаза контраст с
фанатичными несвободными обществами
мусульманского Юга, высокомерием и закрытостью
китайского, японского и корейского обществ,
закосневшими и рационалистически скучными
обществами значительной части Европы.
Возможно, Северная и
Южная Америка будут представлять собой не менее
разнообразные и мозаичные (хотя, скорее,
перемешанные, чем мозаичные) общества, но в США
будут приезжать, чтобы посмотреть, отдохнуть или
заработать, а в Россию для того, чтобы окунуться,
испытать и найти себя.
Чудесным образом
слабая Россия станет Диким Центром Евразии, а
значит - Центром Мира, некоей Столичной Областью,
в которой вершатся дела мировой политики и
экономики, пусть в виде силовых проб, социальных
и экономических экспериментов, местом,
привлекающим авантюристов и романтиков со всего
мира.
Но Россия не станет
кипящим котлом, в который превратится Африка.
Относительная стабильность и защищенность
человеческой жизни станут основой для
творческой активности людей, сравнительная
бедность и суровость климата ослабят
экспансионистские желания соседей (прежде всего,
миграцию населения). Рождаемость среди
«аборигенов» (русских, татар, башкир) станет
более высокой, чем в большинстве соседних стран.
С семидесятых годов XXI
века через Россию потянутся сверхдорогие и
сверхскоростные транспортные магистрали. Через
Российский Дальний Восток будет проложена
Евро-Американская магистраль. В конце XXI века
Россия станет основной транзитной страной
Евразии.
В XXI-XXII веках Россия
найдет себя в жестком, но просчитываемом поле
сил, основными из которых будут: Европа, сначала
единая, а потом латино-галльская, германская и,
видимо, славянская или даже славянско-турецкая;
исламский мир, сначала иранский,
турецко-тюркский, арабский; Индия;
китайско-корейско-пакистанский союз;
американо-японский союз. Игроков достаточно,
чтобы поиграть и России, но не в азартные игры
нападения, а в осторожные игры защиты.
