ЧАСТЬ 2“ХОЖДЕНИЕ В ШТРАФНИКИ”. ПАРИЖСКИЙ ТРИБУНАЛ.
О МОИХ ДУШЕВНЫХ ДРУЗЬЯХ - ЕДИНОМЫСЛАХ.Александр Трифонович ТВАРДОВСКИЙ -
штрафник издыхающей власти.“Самый опасный дракон - издыхающий” (Восточная мудрость)
...Мое сотрудничество в журналах началась в тот день, когда я, в то время студент МГУ, принес в “Новый мир” свою повесть о студентах-филологах, не ведая, что вступил на заминированное поле. Хотя мог бы и догадаться, когда здесь же узнал о приеме Сталиным комитета по премиям его имени...
Наверное, мне целесообразно рассказать о том, давно забытом. Ибо все это вовсе не столько история моих литературных удач и неудач, а история нашей культуры... Правда, я уж по многолетнеу опыту знаю, любую удачу “инакомысла” гебисты немедля превратят в его неудачу. Любой плюс выдадут за минус, чтоб “инакомысла” принизить: именно этому-то их и учили... Но... собаки лают, господа, - а караван идет. У каждого свое дело.
Комитет по сталинским премиям выдвинул на высокую премию книгу “Студенты” Юрия Трифонова, ученика Констанина Федина. Обсуждения прервал Бубеннов, автор повести “Белая береза”: -Товарищ Сталин, - вскричала “Белая береза”. - Трифонову давать премию нельзя. Поступая в Литинститут, Трифонов обманул нас, скрыл, что его отец арестован КГБ...
Фадеев стал белым, как смерть. Сталин пыхнул трубкой, спросил холодно, неторопливо, кем представлена книга, а, узнав, повернулся к члену редколлегии “Нового мира” К. Федину. Тот медленно сползал со стула...
- Тылантлива ли кныга? - поинтересовался. - Тылантлива, считаете? - С минуту молчал, оглядывая перепуганных писателей. - Ну, так пусть идет...
- Чего вдруг вылез Бубеннов? - позднее спросил я у старого писателя, который, как и я, получал в “Новом мире” очередной “кирпич” - рукопись для рецензирования.
- Стыдно говорить! Юра Трифонов полукровка, а харя Бубеннов, известно...
Вот так, господа хорошие!... Черносотенному роду нет переводу! Ну, как тут не вспомнить еще раз нашу дорогую агентуру интернет-ФСБ!
Однако моей рукописи о студентах МГУ жизнь пока что улыбалась. Дома меня ждало письмо от Константина Симонова, сообщавшего, что повесть принята и увидит свет в ближайшем номере журнала.
Тут же отправился в “Новый мир”, где мне показали все рецезии на Свирского, в том числе от Валентина Катаева, члена редколлегии журнала.
Я просмотрел его пометки в своей рукописи и обмер. Катаевские замечания раз и навсегда отучили меня от привычно - “приподнятой” в те годы газетной стилистики. На полях, в трех-четырех местах, размашисто, красным карандашом, было начертано памятно, как выстрел: “Сопли!”, “Вопли!” Снова “сопли!” И даже немыслимо многословно: “Сопли и вопли!” У меня сердце упало. Однако в завершении - “выправить и - в печать!”...
Но до “печати”, оказалось, было еще очень далеко. Начиналась эпоха “космополитического” психоза предсмертных сталинских лет, о чем рассказал подробно в книгах “Заложники”, и “На Лобном месте.”
Признаться, опасался, отшвырнут, как котенка, попавшего под ноги. И вдруг, вся эта эпоха “вдруг”! - телеграмма от Панферова. “Печатаем!”
- Разговаривал с Костей Симоновым на секретариате, - доверительно сообщил Федор Иванович, увидев меня.. - Я забрал вас к себе...
Какие могли быть возражения?! И роман под названием “Здравствуй, Университет” напечатан в журнале “Октябрь”, 1952 год, N°N°1-2.
Пресса была хорошей, и это напрасно: я - молодой автор-солдат еще очень мало что понимал о происходящем в годы предсмертного безумия “вождя и демиурга”. В интернете ныне стоят осколки последней, более осмысленной части этой книги. В заголовке ее дальнейшая судьба: “Запрещенный роман”.
С Константином Симоновым близко не сходился: он был “небожителем”, на сворке ЦК, зверем бросился на “распятого” Михаила Зощенко...
Александр Твардовский - совсем другое дело... Впервые понял, Александр Трифонович ценит меня, как литератора, когда труды казахского классика вернул в отдел прозы, а мне передал через своего зама Бориса Закса просто: “Природа у казаха написана прекрасно, а люди картонные. Пусть Свирский пропишет людей...” Я “прописал”, и казах получил свою медаль...
Понял, что он ценит меня и как личность, когда - после моих резких выступлений в СП о государственном шовинизме - я был изгнан отовсюду. . А Твард (так мы звали его) приказал своему отделу прозы (кажется, Инне Борисовой): - Григория Свирского из списка “внутренних рецензентов”, кто бы нам ни звонил, не вычеркивать. Так и не вычеркнули, кто бы ни звонил. Ну, а то, что произошло далее , никто и предположить не мог...
К нам домой неожиданно пришла худющая маленькая Валя, дочь Твардовского, несчастная, заплаканная, сказала, что отец умирает. И он просил меня срочно передать Свирскому вот что...
К умиравшему Александру Твардовскому явился проститься член Политбюро. Валя не назвала его имя, а мы не переспрашивали. Так было принято тогда - если имя не говорят, - не переспрашивать...
Был у отца с членом Политбюро, поведала она, трудный мужицкий разговор. Отец прервал гостя вопросом:
- А чего вы Свирского мучаете?
- А мы его не мучаем. Он говорит про нас то-то и то-то...
- Ничего он такого не говорит, - возразил Твардовский. - Это все ваши стукачи придумывают.
- Нет, Трифоныч, - Свирский думает, что он один, а он не один...
И Твард, знавший, что жить ему осталось несколько дней, с неделю, не более, вызывает в больницу дочь и отправляет ее к нам, чтобы предупредить Свирских: либо возле них пригрелся стукач, которого они принимают за друга, либо КГБ день и ночь прослушивает их телефон так же, как они прослушивали “Новый мир”, годами накапливая для ЦК партии данные “об антисоветской сути” журнала, чтоб нас угробить.
Что кстати и подтвердилось в самом начала перестройки, когда раскаявшийся майор КГБ рассказал по московскому ТВ, как они налаживали всестороннее прослушивание квартиры Григория Свирского...
Я до конца своих дней буду помнить этот глубоко сердечный поступок умиравшего Твардовского, человека бесконечно мне дорогого. Умирал, а своих спасал...