ПОПЫТКА ЛИКВИДАЦИИ
Почему журналистов убивать не выгодно
Да, конечно, свой вариант судьбы человек
обычно выбирает сам. Во всяком случае, так ему кажется. В действительности
же, я думаю, есть что-то, не всегда осознаваемое нами, влекущее сквозь
ошибочный выбор к другому, не самому удобному, даже опасному, но почему-то
необходимому образу жизни. Хотя, казалось бы, уже обрел привычную
житейскую нишу – нет, какая-то неясная сила вытолкнула и повела,
перевернув устоявшийся быт. Странное состояние.
МИЛИЦИОНЕР РОДИЛСЯ
Недавний эпизод его биографии: на
площади, у здания городской администрации Сочи, в палящий зной митинговали
люди с плакатами: “Журналисту Золовкину угрожают! Руки прочь!” А в киосках
в это время шла нарасхват газета “Сочи” с публикацией его открытого письма
под заголовком: “Почему журналистов убивать не выгодно. Размышления
приговоренного”.
И вот он, Сергей Золовкин, живой-здоровый, в Москве, в Сокольниках, у меня
в гостях. Мы сидим на кухне, Людмила, моя жена, неусыпно следит за тем,
чтобы его тарелка не пустовала, я расспрашиваю. А Сергей, отвечая,
улыбчиво щурится, светясь добродушием, абсолютно несвойственным его
насмешливо-резким, обличительным публикациям.
Мы познакомились в начале 90-х, в Сочи, когда он, в прошлом милицейский
следователь, затем газетчик, вдруг снова круто изменил свою жизнь, уйдя в
коммерческую структуру пресс-секретарем. Встречался с ним в дни его
приездов в Москву на экзамены в Академию маркетинга, которую Сергей
закончил с отличием, получив звание магистра по экономике. Видел его потом
в одном из сочинских банков, где он работал вначале первым замом, потом
и.о. управляющего. И, наконец, однажды снова обнаружил в редакции газеты
“Сочи”.
– Сергей, а вот когда ты в милиции служил, – спрашивает Людмила, – тебе
приходилось стрелять?
– Приходилось, – улыбается Сергей.
– В человека? – не верит она.
Золовкин отставляет поднятую было – “За милицию!” – стопку (наша встреча
совпала с Днем милиции) и, без улыбки уже, подтверждает:
– В человека. В 75-м, в такой же День милиции. Задерживал убийцу, фамилию
помню – Кадролинов, он кинулся на меня с ножами в обеих руках. Одним успел
пробить полу шинели, вторым – только замахнулся.
– И ты его убил?
– Я его обезвредил. По ногам стрелял. Коленную чашечку разнес вдребезги.
Помолчали. Возникшую паузу сам Сергей и прервал, засмеявшись:
– Говорят, замолчали за столом, значит, где-то милиционер родился.
И мы, смеясь, выпили. За него. Потому что он, Сергей Золовкин, родился
именно в этот день – в День милиции, так его угораздило.
Родился, кстати говоря, в Казахстане, в глухом поселке Кок-Терек, в 52-м
(там позже отбывал ссылку Солженицын), в учительской семье, но была,
видимо, какая-то мистика в его рождении – после 10-го класса ринулся в
школу милиции. Вкалывал в степном райотделе сыскарем, даже стал
начальником следственного подразделения. А на самом взлете милицейской
карьеры ушел в газету, где органично сочетал навыки первой профессии с
работой в так называемой экстремальной журналистике.
Его известность на сочинском побережье, куда он приехал в середине 80-х,
сейчас уникальна: как-то за столиком пляжного кафе, оперируя пышными
эпитетами, он представлял молоденькой официантке сидящих рядом с ним
москвичей, утверждая, что она не раз их видела по телевизору. Но та, чуть
смутившись, сказала: “Их – нет, а вас видела. И пикет в вашу защиту. Вы
ведь Золовкин?”
Пикет на площади стоял в те дни, когда в местной и московской прессе
прошла его статья о “пляжных русских”, незаконно выстроивших на прибрежной
полосе многоэтажные коттеджи. После чего стало известно: их хозяева
пригрозили Золовкину “бесследной ликвидацией”. В ответ Сергей и
опубликовал свое открытое письмо, объяснив, почему журналистов убивать не
выгодно.
Но известность к нему пришла, нет, не тогда, а гораздо раньше.
ОПЕРАЦИЯ ЗАХВАТА
Его известность нарастала от пятницы к
пятнице – с тех пор как он по этим дням каждую неделю стал принимать в
редакции жалобщиков. Возникли очереди. Записывались заранее.
Из диктофонной записи:
“...Я для них и юрисконсульт, и “разводящий” по семейным делам, и советчик
в коммерческих спорах. Как-то приходят родственники, поссорились из-за
наследства, обвиняют друг друга в том, что кто-то из них будто бы подкупил
суд. Такие, как правило, несут мешки с документами.
– Неужели читаешь?
– Невозможно! Выслушиваю. Руководствуюсь опытом и интуицией. В каких-то
случаях направляю к адвокатам, а в каких-то – в прокуратуру или в милицию.
По особо характерным делам оставляю у себя папки с ксерокопиями
документов. И, конечно же, убедившись в достоверности фактов, публикую
статью”.
Однажды к нему пришли за советом: “У нас угнали машину, звонят, требуют
выкуп. Платить?” Он посоветовал не торопиться. Позвонил в милицию. Телефон
пострадавших поставили “на прослушку”, а когда в переговорах определились
сумма и место передачи, были заготовлены меченые деньги. Операция захвата
произошла молниеносно – вымогателей взяли в момент передачи выкупа.
Оказалось: банда из шести человек несколько лет занималась кражей
автомобилей по всему побережью – от Адлера до Туапсе.
Сложнее, по его признанию, ситуации, в которых так или иначе сталкиваешься
с властями города. Была у него история с бесквартирным инвалидом-афганцем
Боджгуа, обитавшим с женой и двумя детьми в общежитии на 4-м этаже, куда
подымался по ступенькам на скрипучих протезах. Попытки разжалобить власть
имущих несколькими публикациями ни к чему не привели. И вдруг узнал: на
улице Абрикосовой сдан особый дом – идет “элитное заселение”. Значит, в
других домах освобождаются квартиры.
Сергей прорвался в кабинет к тогдашнему мэру Сочи Карпову: “Я не смогу
сорвать ваше новоселье, – сказал ему, – но настроение испорчу”. – “Тебе
квартира нужна? – спросил мэр. – Или дочке твоей?” Сергей назвал три
другие фамилии – многолетних очередников еще с советских времен, среди них
и этот безногий афганец. Всем троим дали ордера на освободившиеся
квартиры.
Из диктофонной записи:
“...Потом мучился, вспоминая: ведь действовал на грани шантажа. Даже,
можно сказать, поступился принципами – ведь и в самом деле написал про все
это не сразу, лишь спустя какое-то время. Иначе те трое до сих пор были бы
без квартир!”
А как-то к Сергею пришел молодой журналист, попавший под каток местной
Фемиды: за несколько откровенных фраз в газете ему – по иску амбициозных
чиновников – присудили астрономический штраф. Возмутившись
неправосудностью решения, Золовкин опубликовал в “Литгазете” статью в
защиту коллеги (это была одна из первых его московских публикаций).
Обратился за помощью к Алексею Симонову в Фонд гласности. И сочинская
Фемида пересмотрела свое решение.
По темам его статей (а публикуется он практически еженедельно!) можно
определить болевые точки нынешней жизни: злоупотребления властью,
непрофессионализм милиции, коррупция чиновничества, тайком распродающего
курортные земли, незащищенность рядового человека, столкнувшегося с
произволом, сращивание власти с криминалом.
В конце концов нараставший пятничный поток подтвердил догадку: эта
вереница людей, несущих ему свои беды, воспринимает его скорее как
последнюю правовую инстанцию. А не как журналиста. Иные говорили: “Только
не пишите”. Он убеждал: “Иначе не смогу помочь”.
Люди изверились. Во всем. В том числе и в эффективности печатного слова.
“Болтуны”, – слышал он сказанное в сердцах про журналистов-газетчиков.
“Продажные”, – добавляли те, кто знал, какие деньги заколачивают в дни
предвыборных кампаний так называемые черные пиарщики. Да ведь и термин
“телекиллер” стал у нас общеупотребимым только потому, что намозолившие
глаза тележурналисты, пылавшие разоблачительным гневом, как быстро
выяснилось, напрягали голосовые связки по поручению купивших их олигархов.
Самые откровенные разговоры о профессии газетчика, признается Сергей, у
него случаются в бане, куда он ходит с друзьями. Там, в парной, все равны
в своей обнаженности и потому, наверное, предельно искренни. “Сколько тебе
за твои статьи платят?” – спрашивают его там новые знакомые. Не верят,
когда называет сумму гонорара и редакционную зарплату. “А сверх этого? Ну,
в виде благодарности. От тех, кто заинтересован в публикации”. – “Я пишу
не по заказу, а по убеждению. Иначе те, кого я разоблачаю, давно меня в
ловушку заманили бы мечеными деньгами”. И снова: “Ты чего, думаешь, своими
статьями что-то изменишь?..” – “А тебе все то, что вокруг, нравится?” –
начинает кипятиться Сергей. “Нет, конечно”. – “Ну а ты пробовал хоть
как-то повлиять на ситуацию?” И слышал в ответ: “Что я, сумасшедший, что
ли?”
Нет, он не осуждает скептиков. Он продолжает делать свое дело, понимая: не
всем дано. А кому дано, с того и спросится. Когда двое купленных подонков
сожгли кислотой лицо сочинской красавицы Эли Кондратюк, не ответившей
взаимностью одному денежному ублюдку, и следствие по этому делу почему-то
вдруг застопорилось, именно статьи Золовкина, выходившие параллельно в
местной и московской прессе, сдвинули его с мертвой точки. Были найдены
поставщики кислоты, схвачен заказчик преступления, оказавшийся в бегах. На
благотворительный счет, объявленный Золовкиным в прессе, в московских и
сочинских телепередачах, пошли деньги, позволившие вывезти пострадавшую в
Германию, где ей пытаются (и кажется, успешно!) вернуть зрение.
Дольше всех скрывались от правосудия два исполнителя, чьи следы затерялись
в соседней Абхазии. И тут бывшему следователю Золовкину помогла его
журналистская известность: те, кому он не раз помогал своим участием,
подсказали, где именно может находиться один из преступников (о втором
было известно, что погиб в перестрелке). Группа захвата, получив адрес и
согласовав свои действия с абхазской милицией, немедленно пересекла
границу, и последний из злодеев – Адгур Гочиа – предстал перед судом.
МОЛЧАНИЕ ВЛАСТЕЙ
Водну из командировок в Сочи (в середине
90-х) я зашел в банк полюбопытствовать: как себя ощущает бывший
следователь и бывший газетчик в новой роли. Меня впустили не сразу, а лишь
сверив, соответствует ли моя физиономия фотографии в редакционном
удостоверении. Поднимаюсь на 2-й этаж, вхожу в кабинет. Аскетически голые
стены. Пустой стол с компьютером. Поднимается навстречу в костюме-тройке
плотный, неулыбчиво-строгий человек, отдаленно напоминающий Золовкина. Да
он ли это, обычно напористо-шумный, подвижный, роняющий на ходу остроты,
говорящий невнятной скороговоркой?! А тут – медленная жестикуляция,
подобие улыбки, отчетливые фразы.
Из диктофонной записи:
“– Что тогда с тобой было?
– Ровно год мне понадобилось, чтобы понять: я там не на своем месте, хотя
карьерный рост, ты сам видел, был. Ломать себя даже ради хороших денег,
стоит ли? Жизнь одна, другого варианта не будет. Да и уходил я из газеты в
“объятия золотого тельца” с трудом. Ведь мы, пятеро журналистов, ушедших в
80-х из партийной прессы, создавали свой независимый еженедельник “Сочи” с
нуля, газетка получилась кусачая, в киосках не залеживалась. Но нужда меня
припекла. Написал главному редактору Георгию Иванову заявление, которое
начиналось словами: “Осознавая всю мерзость своего решения, тем не менее
прошу уволить меня...” Вначале – в коммерческую структуру. А потом,
получив диплом по экономике, – в банк. И оттуда, через год, вернулся в
редакцию на зарплату, меньшую раз в десять. Зато мироощущение иное”.
За год устал от размеренной жизни? Бывает. Что получил взамен? Постоянную
спешку (“Успеть бы в номер!”). Сварливые телефонные звонки после выхода
газеты (“Подаем на вас в суд!”). Очереди по пятницам (“Подскажите, что
делать?”). Один, сварливый, подал иск через полгода в расчете на то, что
заваленный жалобами корреспондент давно потерял подтверждающие документы.
А Золовкин извлек их из сейфа, и суд отправил истца восвояси, так и не
восстановив утраченные им после публикации “честь и достоинство”.
Столкновение в суде, когда в руках бесспорные доказательства – что может
быть упоительнее для бойцовского азарта! Но вот прошла публикация о
денежных наглецах, построивших в санаторной зоне, почти у кромки прибоя,
многоэтажные виллы. Следом по телеканалам прокатились впечатляющие
видеосюжеты. А в ответ – молчание. Ни городские власти, ни
правоохранительные органы не торопились “реагировать”. Были в ошеломлении?
Ведь некоторыми из этих дорогостоящих построек владели госчиновники, чьи
скромные оклады не составляли и тысячной доли стоимости приморских дворцов
– их фамилии Золовкин назвал.
Молчание властей прервал негромкий голос женщины, владевшей в тех
постройках 220 квадратными метрами. Она подошла к дочери Золовкина – в
центре Сочи, у знаменитого цветомузыкального фонтана – и доверительно
сообщила, что ее отец “перешел все границы”, что “серьезные люди вас обоих
приговорили” и что “сейчас решают, кто из вас исчезнет первым”.
Можно было проигнорировать эту демонстративную угрозу, если бы не было
известно: в числе владельцев тех дворцов значатся и криминальные
авторитеты. Они тоже были вне себя от дерзости журналиста. Поэтому угроза
была отнюдь не пустой. И Золовкин прибег к самому радикальному способу
защиты – к гласности, опубликовав в городской газете “Сочи” открытое
письмо: “Давайте прикинем, господа “крутые” и “решаемые”, – предложил он
владельцам дворцов, – во что конкретно может вам обойтись акция по
устранению...”
Его доводы были просты и очевидны: ликвидация журналиста, рассказавшего о
дворцах, наверняка ускорит ликвидацию незаконно возникшей собственности;
заказчики же расправы вряд ли смогут спрятаться – люди они слишком
заметные; к тому же их строительный бум свидетельствует о намерении жить в
этом городе, но смогут ли они спокойно жить здесь, если по их заказу
случится беда с ним, автором послания, или с его дочерью?
Из всего этого вытекало: “крутым” и “решаемым”, наоборот, был резон
оберегать Золовкина и его дочь от любых трагических случайностей. Эту
логику подтвердили московские газеты, оповестившие своих читателей о том,
что события в Сочи взял на контроль министр внутренних дел России. После
чего у здания администрации несколько дней митинговали возмущенные
сочинцы, хорошо знавшие Золовкина по его публикациям.
Из диктофонной записи:
“...Мне просто повезло, что у меня нет своего бизнеса. Представь, что было
бы, если бы я кормился каким-нибудь, пусть небольшим,
предпринимательством. Как навалились бы на мой магазинчик или фирму
налоговые органы – вместе с плечистыми посланцами от криминальных
структур. Или, допустим, писал бы по заказу, за деньги, происхождение
которых нетрудно выявить, это я тебе как следователь говорю. К тому же у
меня нет амбициозного желания прорваться во власть, стать, например,
депутатом. Я не строю дачу, не гуляю в ресторанах и казино. Меня не за что
зацепить, я свободен. Это мое ощущение свободы бесит тех, кто живет “в
тени” и кругом чем-то повязан. Вот они и решили: напугаем дочь, может, он
сам испугается. Не получилось”.
ЗДЕСЬ ВСЕ КОНТРАСТНЕЕ
В Адлере, в квартире Сергея, я видел его
рабочее место: отгороженный шкафом глухой угол, стол с негаснущей
настольной лампой, телефон и компьютер. Здесь он, войдя в Интернет,
пролистывает электронные страницы московских газет (в киосках Сочи они
бывают не всегда). Отсюда рассылает по электронным адресам статьи. Ведет
переписку. У него нет ощущения провинциальной оторванности, есть лишь
острое чувство нехватки времени: хочется написать обо всем. Ведь то, что
он видит в Сочи, нашей курортной столице, так или иначе происходит во всей
России. Только здесь все рядом и все контрастнее: нищета и роскошь,
рабство и барство, трусость и наглость, подлость и отвага.
Всякий раз, когда слышу в телефонной трубке беглую скороговорку Сергея, я
кричу ему: “Говори помедленнее!” Он осаживает себя: “Извини, тороплюсь,
еще три звонка надо сделать. Значит, сюжет такой...” И пересказывает
только что написанный очерк.
Его сюжеты – нарасхват. Их много. Они публикуются в самых разных изданиях.
Недавно вышла книга его очерков “Досье следователя” – это, можно сказать,
летопись нашего странного времени. Работоспособность Сергея просто
уникальна, и, может быть, именно благодаря ей он обрел ту свободу, которая
делает его зависимым лишь от собственных убеждений.
Такую свободу у нас, в России, изживающей комплексы рабской психологии,
нужно культивировать. И всячески поощрять. Свободу от денежных наглецов,
покупающих издания и телеканалы для того, чтобы манипулировать
общественным мнением. Свободу от ведомственной зависимости, обязывающей
журналиста прославлять, например, каждое телодвижение генпрокурора или
воспевать очередную школьную реформу, затеянную министром образования.
Свободу от идолопоклонства президенту страны.
Да, я понимаю, никто из пишущих не может быть полностью свободен от своих
пристрастий. Но если их пристрастия продиктованы заботой об общем благе,
то в сумме их – разноречивых! – мнений общество увидит отчетливое свое
изображение.
И еще понимаю: такая – журналистская! – свобода для нынешней России –
мечтание. Нищающие газеты и журналы, обойденные рекламодателями, ищут
инвесторов. А пишущая братия ради хлеба насущного готова броситься и в
ведомственные объятия, лишь бы быть уверенной в завтрашнем дне...
Понимаю... Но вот у меня перед глазами наш с вами современник, отмеченный
невероятной работоспособностью, редким упорством, неиссякаемым азартом и
укорененной в нем потребностью в независимости. Глядя на него, почему бы и
не помечтать?
Да и не мечта это, если уж на то пошло, а общественная потребность. Мы же
решили создавать гражданское общество, а без свободных журналистов оно
просто немыслимо.
Игорь ГАМАЮНОВ
, 2002
