После бала

Под круглую дату окончания вуза крупный воронежский столоначальник устроил праздник для своих бывших однокурсников. Начальник взял на себя все расходы по встрече и даже предоставил для тусовки коттедж, записанный на его маму.
Гости добирались в "долину нищих" своим ходом, а обратно их развозили на микроавтобусе. Хозяин был весел, добр и всех заряжал энергией и оптимизмом. Водя гостей по дому, он пренебрежительно называл его "коттеджиком", хотя и видно было, что творением этим он горд. Гости восхищались и ахали, и кто-то из них в одной из комнат даже задал некорректный вопрос: а сколько ж стоит такая мебель? На что хозяин тактично ответил, что не помнит - совсем закрутился и с работой, да и с домом этим, который потребовал так много суеты и времени. Ну, говорил он, сына я родил, дом какой никакой построил, осталось дерево посадить на участке, ну да за этим дело не станет. А картошку разве сажать не будешь? - спросил гость. Да ну, какая картошка. Тут и места нет; так, розы посажу, ели... Вы ж видите, наши охламоны так мало земли отводят под строительство, никак до их мозгов куриных цивилизация не доходит.
Стол соответствовал скорее международному приему, чем встрече бывших студентов, и некоторые блюда для большинства гостей оказались в диковинку. Были еще и танцы ("Белый танец! - объявлял хозяин. - Бабушки приглашают дедушек!"), и, подогретые превосходным застольем и студенческими фотографиями, гости охотно вспоминали себя юненькими и стройными, и аура нереальной петли во времени и пространстве даже заставила одну из выпускниц неожиданно расплакаться: это так странно и так чудесно... Но то были счастливые слезы.
Были и другие. Одна пара, в давние времена ставшая семьей уже на втором курсе после бурной и романтической любви с приключениями, о которых наслышан был весь факультет, вернулась со встречи домой в подавленном настроении. Они всегда считали свой брак удачным, хотя пылкая любовь и считается плохой опорой для семейной гармонии. Ссорились они очень редко, но теперь уже в машине по дороге домой успели сказать друг другу какие-то слова. Дома продолжили. Нечего себя тешить, сказала она, мы неудачники. Мне надоело так жить, без будущего, и каждый божий день думать, где взять денег. Это никогда не кончится. Так до смерти и будем без продыха и без надежды. Дети опять проведут все лето в городе, в этой чертовой пыли. Тебе детей не жалко?
Она вспомнила Цветаеву и сказала: наше лето другие съели. И твой друг... Он такой же мой, как и твой, ответил муж. Почему ему все? - спросила она. Почему одним все, а нам ничего? Что есть в жизни у наших детей? Благодетель твой! Накормил, напоил - спасибо. Это все краденое, а я когда смотрю на детей наших, которым тоже всего хочется, а они обноски друг за дружкой носят, и я их не могу даже в пионерлагерь какой-нибудь драный отправить или на турбазу с ними поехать... А у него один унитаз дороже стоит, чем вся наша квартира. Вместе с нами. Ты мужчина? Почему мы должны сидеть в городе и искать, на что молока купить и масла? А я, знаешь, пока ты там пил с этим уродом, не могла избавиться от мысли взять что-нибудь и спрятать, чтоб домой принести.
И ни одного среди вас мужика не нашлось, чтоб сказать ему, что он - подонок. Это он виноват в том, как мы живем. Ни один! Какая у него зарплата, скажи? На маму дворец свой записал. Мама чиновника, святое дело, - идеальное хранилище для краденого. И от чувств всех добрых - через все вам лицо - автограф!
Вам? - спросил он. Мне тоже - автограф? Что ты хочешь - чтоб я повесился? Или надрался зюзей? Я могу; прямо сейчас пойду надерусь и повешусь. Я что, мало работаю? Толку от твоей работы, сказала она. Почему никто из вас не сказал, что он подонок? Почему? Он нас обокрал, тебя, детей, всех своих однокурсников... А вы только хихикали угодливо. Интеллигенты чертовы. Рабская это интеллигентность... Чем тут гордиться?
А ты б хотела, сказал он, чтоб я ему за гостеприимство пощечину дал? Да? За то, что он нас собрал всех, угощал за свой счет, дом предоставил, развез потом на машине...
Я не знаю, сказала она. Но я так больше не могу. Не могу я - и она разревелась.
Их почти взрослый сын, молчавший все время ссоры, вдруг вмешался, стал размахивать руками. Вы, мам, честные, да? Честные? Да пошли вы все со своей честностью... У меня, мам, только жизнь начинается. Я не хочу чтоб как вы жить. А козлов этих я буду бомбить. Пусть знают!
Сынок, удивилась мать, ты ж юристом хотел стать. Разве можно юристу...
В гробу я видал ваших юристов! - разошелся сын. И честность вашу нищую. Хоть в киллеры пойду, но так жить не буду! Вам, может, все равно, а мне нет, поняли? У меня все будет! Лучше пусть меня потом посадят, чем вот так. Или даже расстреляют. Лучше раз крови напиться, чем триста лет...
Ну, брат, сказал ему отец, мужчина - это не тот, который руками машет... Так, хватит разговоров. А то мы до чего угодно договоримся. Поздно уже. Всем в постель. Завтра вставать рано.
Потом, когда все угомонились и легли спать, он долго ворочался, потом пошел на кухню и выпил снотворное. Вернувшись, почувствовал, что жена тоже не спит, хоть и лежит тихо. Извини меня, сказала она и взяла его за руку. Извини. Просто находит иногда какое-то отчаянье. Да ладно, сказал он, я тебя тоже люблю. Давай спать. Утро мудренее. Ничего утром не изменится, сказала она. Ты и сам знаешь.
Никто не знает, ответил он.

Александр Ягодкин