Лицо провинциальной национальности
Попытка автобиографии
 

Я, вообще-то, от сохи. Все предки, каких знаю, - сельские. Из казаков, «из бедноты», один прадед был дьячком в церкви уездного городка. Все пятьдесят лет я прожил здесь, в эпицентре мирового плодородия. В младенчестве, как и положено, был гением, в юности – негодяем. Но ничего уголовного совершить не успел. А потом уже поздно было: попал в добрую компанию студентов Воронежского политеха. А 30 лет назад, вы и сами знаете, небо было гораздо голубее, а жизнь несравнимо разнообразней.
Похоже, что в этой реинкарнации мне досталась душа графомана, и после института я взапой писал фантастические рассказы, не имея для этого ни малейших оснований, кроме интереса к книгам. Однако графоман тот был еще и завистлив, и мне очень хотелось писательской славы и денег. Поэтому отправлял и отправлял в столичные «толстые» журналы свои рассказы, которые с приходом житейского опыта перестали быть фантастическими. Уверен, что немалое число литконсультантов обязаны мне своей зарплатой в те годы.
Но повезло: лет семь мои нетленки к типографии не допускали, и они истлели. Чему я сегодня несказанно рад. Если б их опубликовали, это навсегда стало бы весьма грязным пятном на всей моей биографии.
Я уже был инженером (регулировщик радиоаппаратуры), солидным семьянином с тремя детьми, когда количество ни с того, ни с сего вдруг перешло в качество, и три «толстых» журнала почти одновременно прислали мне «добро» на публикацию. Не знаю, как мы тогда с женой выжили от счастья.
В журнале «Октябрь» меня водили по редакции и показывали всем сотрудникам. Зачем, я не понимал и был тих и застенчив. Рукопись моя в их узком кругу была уже знаменитой, но лишь у главного редактора выяснилось, что я инженер-регулировщик. А они думали, что я милиционер с перекрестка. И носились с моим рассказом: вы посмотрите, какие рассказы наши милиционеры пишут! Хорошо, что они приняли меня за милиционеры.
А «Новый мир»! О, «Новый мир» эпохи конца застоя! Я все-таки взял измором их литконсультантов, и они сдались, выкинув белую телеграмму о намерении опубликовать мой рассказ.
После большой уборки урожая (помимо ряда публикаций в Москве, вышли две книги в Воронеже) наступило долгое межсезонье. Главная причина которого вот в чем. К тому времени я основательно вжился в Бунина, Чехова, Куприна, Хемингуэя и понял, что им я – не товарищ. Так что нет смысла больше переводить бумагу. А есть смысл быть хорошим инженером.
И я им был. До самых ельцинских реформ, когда в страну хлынули импортные компьютеры, и заводские инженеры стали искать свое призвание в торговле турецким ширпотребом, селедкой и носками.
Графоман мой, однако, селедку и носки не любил, делать карьеру «челнока» не пожелал, а попытался пристроиться в смежную сферу: в какую-нибудь газету. По блату. Потому что благодаря литературным тусовкам имелись знакомства со многими журналистами. Но ни в одну газету меня даже по блату не взяли в связи с полной профнепригодностью. Пришлось подрабатывать извозом на старенькой «копейке» и тому подобной шабашкой.
«Копейка» вскоре издохла, и призрак голода уже потянулся костлявой рукой к моей семье, но в Книге Судеб моя фамилия, видимо, был записана с ошибкой, не на последнюю букву «я». Поэтому в самый критический момент меня приняли в новую газету. С этого и начался новый этап жизни. Это 1993 год. С тех пор я рос и рос. Прямо как в младенчестве. От сорокалетнего чудака-стажера до обозревателя рекламной газеты. Потом стали даже называть иногда экспертом по экономическим и политическим вопросам (ну какой я эксперт? У эксперта должна быть ксива). А я лукавил молча и не мешал проявлениям наивности коллег. Еще со временем стали даже приглашать на телевидение. Но самое главное, я уволился из рекламной газеты и попал в родную по духу – в «Новую газету» в Воронеже». Уж тут я разошелся! И в экономике, и в политике! Тут меня надо было держать, а то б я им всем!..
Через год шустрого обозревателя заметили мэтры московской «Новой газеты». Приехали на какую-то годовщину местного издания и заметили. И стали иногда публиковать в федеральной газете. Со временем стали публиковать чаще. Потом еще чаще. Даже с портретом. Мы с женой первый раз увидели на статью с портретом и одновременно сказали вслух: прям как взрослый!
С одной стороны, печататься слишком часто нехорошо. Неприлично. Я ж другим людям не даю слова сказать. А с другой – сплошная радость графоману. И гонорары, конечно. Хоть и маленькие, но хорошие. Как сказал мой добрый коллега, без пищи человек проживет неделю, без воды – три дня, а без гонораров вообще не проживет. Перефразируя Линдгрен:
- Ах, коллега, не в гонорарах счастье…
- Ты что, коллега? А в чем же?
С литературными позывами сегодня тоже почти все в порядке. Я же в молодости никогда и мечтал не смел, чтоб меня, скажем, опубликовали в «Литературной газете». А теперь публикуют регулярно. Эх, где мои 20 лет!.. И даже письма иногда приходят от читателей такие… У меня однажды даже слезы навернулись. Но эту тайну я не выдам, хотя распирает страшно. Нет, не выдам.
Вот как бы и все. Иногда, правда, копятся виртуальности нынешней российской политэкономики, и приходит тоска вселенская: ну как, как детям будет жить на этой площадке, готовой для съемок голливудской антиутопии? Хорошо бы сбежать куда-нибудь с этого корабля. На другое полушарие, чтоб не видно было. Вот только всех сбережений наших дедов, прадедов, отцов и нас самих хватит разве что на билеты в один конец.
Но даже если уедешь, то мы слишком смертны. И никогда уже ни с кем не увидишься. Не узнаешь, кто жив из друзей и знакомых, кто умер. Да и зачем?.. Будешь в старости идти по улице с палочкой – одышка, ревматизм, бессонница, – даже если осень нежна и акварельна, - и никто не спросит с горем в глазах на твое лицо, убитое временем: Саня, это…ты?!
Извините. Это не я.
Да нет, не верьте. Это минутная слабость. Все в порядке. Остаюсь бодрым и решительным,

Ваш Александр Ягодкин