Девчонки и мальчишки. А также их родители

Выпивать Игорь начал еще в школе, вместе со всей нашей дворовой компанией. Вечеринки с девочками, преферанс с сухеньким, а потом и с коньяком… К десятому классу, когда одного из нас перепуганные родители силой отправили на лечение, он как-то ловко остановился. Нашел удобную позу. Я, мол, провожу экстремальное испытание на себе: как долго человеческий организм может обходиться без спиртного; мне за такое вообще Нобелевская премия положена.
Свою будущую жену он отбил у меня. Вернее, не отбил; в молодости мы были легки в этом отношении. Просто однажды он спросил: ты с Верочкой что, завязал? Даже и не знаю, сказал я. Ну, тогда я с ней буду, ладно?
Через полгода они поженились. Еще через год у них родился сын. Причем после рождения сына Игорь если и выпивал, то немного. В сидении с малышом, стирке пеленок и домашних делах у них с Верочкой было полное равенство.
Теща всегда не могла на него нарадоваться: почти все свободное время он проводил с сыном. Собирал во дворе ватагу малышни, шел с ними на школьное поле и до темноты гонял в футбол. Какие-то соревнования устраивал во дворе.
Подруги жены кололи Игорем глаза своим мужьям, которые после работы уставали, пили пиво, играли в преферанс и домино и ходили на футбол. «Да ты-то у меня – мужчина нашелся. Вон Веркин лось, смотри, как с сыном занимается. А вам бы все куда-нибудь из дому».
Он изобрел кучу игр; целые спектакли вдвоем с сыном устраивал по вечерам, и роль Игоря была – главный волшебник. Надо было видеть, с какими глазами Малыш кричал в раковину, привезенную ими из Сочи: раковинка-раковинка, дай ягодку! Волшебник крутил раковину в воздухе, и из нее выкатывалась смородинка, вишня или даже земляничка. В общем, из того набора, который рос у тещи на дачном участке.
Когда надо было кормить малыша, а он не хотел, Игорь был незаменим. На кухонный стол приезжал кран, черпал ковшом из тарелки и вез добычу Малышу. Иногда кран ехал не туда, и уже сам Малыш корректировал его работу, подсказывая, куда надо поворачивать. Потом Верочка, радостно вздыхая, убирала со стола.
А еще у них была игра в Карлсона. Тогда тесная двухкомнатная «хрущовка» становилась трехмерной, волшебная сила поднимала Малыша за руки, и он летал со шкафа на стол, оттуда на холодильник, на балкон, в кладовку, где сверху было видно, что где лежит; даже самые забытые, но очень важные вещи легко находились благодаря полетам. Куда Малыш хотел, туда и летал. Так что у Верочки иногда перехватывало дыхание, и слова «упадет же!» и «дурацкие игры» звучали вслух.
Две страсти было у моего друга в то время: книги и деньги. «Я от сохи, - говорил он, - мне не хватает культуры в генах. Смысл жизни – подняться хоть на одну ступеньку повыше и создать там опору для сына: чтоб он поднимался как можно дальше. Не по деньгам, а в генах».
Книги Игорь возил из командировок. На заводе он считался одним из лучших наладчиков, и его часто посылали по всей стране решать заводские проблемы. А деньги ему нужны были, главным образом, для моря. У малыша с раннего детства появились аллергические проблемы, и один профессор, которого добился Игорь, сказал им, что все лекарства – суета сует; главное лекарство – море. Поэтому и цель зарабатывания денег была одна: чтоб каждое лето малыш хоть две недели плескался в прибое. Что он и делал с восторженных визгом. У Игоря с Верочкой иногда возникали даже ссоры: она считала, что Малыш обязательно простудится, а он охотно составлял Малышу компанию; нет, чтоб как все взрослые, степенно сплавать до буйка и обратно – барахтался с малышней в прибое.
Особым жмотом Игорь не был, дружескую дань на заводе отдавал и «пузырь выкатывал», когда того требовали обстоятельства. Но прижимистость была заметной, и один приятель по пьяни однажды даже обозвал его куркулем. Все скидываются, понимаешь, а Игорь вечно копейки пересчитывает. А если угощает, что чем-нибудь подешевле. Хотя раньше сам был одним из первых заводил.
А еще деньги нужны были ему для географической вольницы. Все нормальные люди брали билеты на юг туда и обратно, а Игорь – только туда. И однажды, например, они возвращались домой так: из Сочи поплыли на «Комете» в Новороссийск. Для Верочки это была мука из-за морской болезни, но она смирилась. Зато они много раз видели дельфинов. Чайкам бросали кусочки ватрушек. В Новороссийске несколько часов бродили в порту, смотрели на корабли из дальних морей и океанов, потом купили билеты на «Комету» до Керчи, а оттуда поплыли по Азовскому морю в Жданов. В Азовском море плавали огромные медузы, и это было еще одно море, которое они переплыли, как люди, знающие тайный смысл слов «Сингапур», «мыс Горн» и «Гонолулу».
Из Жданова ехали домой на поезде, пространством и временем полные. Хотя на ждановском вокзале им пришлось проторчать целые сутки из-за отсутствия билетов. У Малыша появилась температура, его вырвало прямо в зале ожидания, и уборщица клеймила «этих хамов» последними словами; тогда Игорю крепко досталось от жены за то, что думает только о себе и о своих дурацких приключениях.
Карьера Игоря складывалась успешно, и зарабатывал он неплохо. Через пять лет после Малыша у них родился второй ребенок, девочка. И с ней все заботы пошли по новому кругу, уже известному, но требующему с возрастом все больше сил и нервов.
Малыш тоже рос, прежние игры отходили в мир иной, и Игорь стал водить сына по своим любимым книгам: вот здесь этот рассказ прочти, здесь – вот эту повесть. Набор был бессистемный, но другим он и не мог быть у человека «от сохи». Любили они Герберта Уэллса, Киплинга, Астрид Линдгрен, Юрия Третьякова, Марка Твена, потом пришла пора Даррелла, Хемингуэя, Рэя Брэдбери. А дальше их пути разошлись. Сын сам стал увлекаться Хэрриотом и Артуром Кларком, а потом и вовсе впал в Кастанеду.
Взрослая жизнь наступала неотвратимо, новое общение и новые интересы уводили Малыша из дома, и он уже позволял себе хамить отцу и матери, хотя по утрам после Нового года лосенок этот, как и прежде, вскакивал пораньше и, стуча коленками, лез под елку смотреть подарок от деда Мороза.
Жизнь семьи становилась все более однообразной. После перестройки завод Игоря вошел в реформенный клинч, и на море они больше не ездили; лишь один раз вывезли дочку в Анапу, после чего целый год мучительно отдавали долги.

Сын Игоря умер в ночь выпускного бала. От передозировки наркотиков.
Через два года сильно постаревшая Верочка вместе с дочерью уехала из города к дальней родственнице, одинокой деревенской старушке, которая боялась, что однажды упадет в погреб, и Бог не сможет найти там ее душу и забрать к себе.
Игоря я видел редко, хотя живем мы в одном районе, и каждый раз я все с большим трудом узнавал моего друга детства.
Мой друг теперь – «синяк». Пьянь обыкновенная. Он тоже мог бы стать наркоманом. Тем более что наркотики у нас можно купить свободно. В школах, институтах, в коттеджных поселках у цыган и просто в частных квартирах. Все знают, в каком из ближайших домов всегда можно купить дозу. Все, кроме милиции.
Однако наркоманом Игорь не стал. Он ушел по другой тропинке, и я изредка встречаю его возле питейных павильонов. Он очень опух с тех пор, как моя жена называла его лучшим отцом в мире. Я видел его в трико и в тапочках на босу ногу. Неизвестный мне шрам появился на его лбу.
Однажды он зашел к нам домой.
- Привет. Займи двадцатку.
- Слушай… Ты б завязал, а?
- Я не могу. А главное, не хочу. Дай двадцатку, а то умру здесь у тебя на пороге, дороже обойдется труп кантовать.
- Ну, ладно, Игорь, - сказала моя жена. - Вот. У тебя же дочка… Ты б поехал к ним, и все будет хорошо. Только ты не пей, ладно?
- Во! А зачем же я занимаю? Именно похмелиться. Вот поправлюсь сейчас, и больше пока не буду. Ты извини, ладно? А то, понимаешь, бодливой корове Бог денег не дает. Я обязательно отдам. Извини. Ты не представляешь, Джон, как мне жаль, что моей гнедой сломало бутылкой ногу.
Денег он не вернул и больше никогда не заходил. Года через полтора я встретил его в павильоне. Он интимно подходил к мужикам приличного вида, шептал им что-то, через некоторое время подходил к другим… С лучезарной улыбкой, но глаза его были дохлыми.
- Привет, - сказал я.
- О! А ты сюда как? Выпить? Мы с тобой уже лет триста не выпивали.
- Не, не могу. Я, понимаешь, эксперимент провожу над собой. Для Нобелевской премии. Не слыхал, как там Вера с дочкой?
- Вот они мне надо! Не помню, кто такие. Сейчас вот похмелюсь – может, и вспомню. Немножко еще не хватает для освежения памяти. У нас хороший народ, чуткий. Видишь, сколько я насобирал?
На ладони его лежала горстка монет. У меня было 50 рублей одной бумажкой. На проезд, на сигареты…
- На, похмелись.
Он с минуту колебался. В упор посмотрел мне в глаза.
- Хорошо бы, конечно. Сразу все проблемы. Только знаешь… Нет, это из другой книжки. Извини. Я уж лучше так.

Знакомые рассказывают, что он редко бывает угрюмым, разве что с очень тяжелого похмелья. А после первого «лечения» он полон оптимизма. Шутит с продавщицами в павильоне. «А есть у вас майонез Огиньского? Нету? Придется без закуски». Образ жизни, при котором продать уже нечего, а добыть денег надо, вызывает у него бодрое ерничество. Особенно в вытрезвителях, когда освобождение уже близко. «Там какой-то дурак вчера кричал: почвоведы, встаньте! А потом плакал и клялся, что в душе он сам почвовед. Кажется, это был я. Вставай, мужики, на митинг за освобождение инвалидов умственного труда!».
Все это происходит где-то недалеко от меня, в параллельном мире.
Говорили еще, он стал агрессивным и может встрять в драку по совершенно пустячному поводу. «Это я – почвовед, слышите вы, козлы! Я – ваша мысль, а мысль убить нельзя!». Хотя в прежние времена, с сыном, он даже в пьяном состоянии, которое изредка случалось, был обычно спокойным и даже робким.
О Верочке ничего не известно. Лишь однажды, после смерти той дальней родственницы, она написала нашей общей знакомой письмо, в котором сказано было, что вот, осиротели окончательно, но похоронили бабушку достойно, соседи помогли; что жизнь у них обычная, как у всех в деревне; бедновато, конечно. Бывает страшно, бывает – плачет, но после тех двух лет алкогольного кошмара стало спокойнее. А главное, у нее есть смысл: растет лапушка-дочка. Красивая, добрая, в школе одни четверки и пятерки. Поэтому даже плакать бывает не так горько.
Последний раз я видел Игоря полгода назад. Он был никакой и узнать меня не мог даже при большом желании.
А недавно я узнал, что моего друга детства посадили: он вырвал сумку у какой-то женщины и пытался убежать. Но его поймали, потому что бегун из него, конечно, никакой.
Извини, друг.

Александр Ягодкин