Часть первая
Все, мышеловка захлопнулась
Я прервусь.
Давайте взглянем на все с другой стороны - со стороны тех, кто оказался
жертвами Зоны - самой настоящей.
Хочу привести лишь одно письмо - из сотен, полученных мною от детей узников
тех сталинских лагерей.
Может быть, сквозь восприятие одного из них поймем, попытаемся понять, что
означала эта подписка о "неразглашении". Итак, письмо А. Безносика из
Молдавии.
"Одесса. Февраль 1938 года. Мне 12 лет. Я принес в тюрьму передачу отцу:
нижнее белье, носовой платок, десяток яичек. Передачу не приняли. Я
расплакался. На меня обратил внимание какой-то тюремный чин и распорядился
принять белье. Яички не взяли. Через некоторое время вынесли то, что отец
снял с себя в камере. Я схватил грязное, пахнущее потом и камерой белье,
прижал к груди и кинулся к выходу. У родственников, которые жили в Одессе,
мы прощупали и осмотрели каждую складочку в надежде найти хоть что-нибудь,
открывающее завесу неизвестности, но, кроме следов крови на вороте рубашки,
ничего не нашли. Этим я был потрясен: отца били.
Вторую передачу, в марте, не приняли. Сказали, отец убыл на этап. Я не
понимал, что такое этап.
Жили мы в то время на станции Затишье Одесской железной дороги. Отец до
ареста работал путевым обходчиком.
2 февраля, ночью, его вызвали в отдел кадров, и больше я его не видел.
Спустя две недели мать, потрясенная случившимся, тяжело заболела. Ее
поместили в одесскую психбольницу. Меня и старую бабушку после "убытия"
отца выселили из железнодорожной будки в сарай, так как на место отца
назначили другого путевого обходчика. Стоял апрель. Было холодно. В сарае
мы жили с нашей коровой. Она нас кормила и обогревала. Там я готовил уроки.
Учился хорошо, а поведение было плохим. Стал раздражительным, грубил
учителям. Несколько раз, бросив школу, ездил на товарняке в Одессу, подолгу
ходил возле тюрьмы, пока не попадал в поле зрения охраны, которая меня
задерживала и передавала милиции. Эти похождения стали известны директору
школы. Она вызвала меня в кабинет и предупредила: "Ты знаешь, кто твой
отец, будешь плохо себя вести - и ты туда пойдешь". Я долго после этого
плакал. Мне казалось, что нет в миру никого, кто желает мне добра.
Потом была война, была долгая тяжелая служба. Где бы я ни был, меня не
оставляла горькая мысль, что же за такая жестокая, присущая временам
инквизиции, несправедливость свалилась на нашу семью в 1938 году.
Мой отец был честный, добросовестный, справедливый человек. Любил
трудиться, любил жизнь, любил свою семью. Это доброе с одной стороны и
подлое, жестокое с другой теснилось в моей голове.
Постановление особой тройки НКВД в отношении отца было вынесено 11 марта
1938 года, а 24 марта 1938 года его расстреляли. Это мне сказали: отправили
на этап... Время торопило. Нужно было разоблачать очередных врагов народа,
получать звания, должности, ордена. Трупы где-то закапывали, но где?
Сейчас я уже старый, больной человек. Мне, как никогда раньше, хочется
прикоснуться руками, телом к той земле, где лежат кости отца".
Таких писем у меня много - от тех, чьих отцов и матерей уводили навсегда,
навечно, так что даже и фотографий не оставалось. И от тех, кто своей
детской памятью помнит то, о чем стали забывать мы, уже повзрослевшие.
часть первая - окончание
