Часть первая
Первое причастие
Кажется, было лето... Да, лето.
Помню открытое окно и мягкий шум Цветного бульвара, заполнявший крошечную
комнату, которую мы делили с Heлей, Лидой и Юрой. У меня был собственный
журнальный столик, у Нели и Лиды по столу, а у Юры - свой стул...
Раньше в этой комнате сидела одна Неля, и мы, поочередно перебравшись из
"Комсомольской правды", превратили, как после революции, отдельную квартиру
- в коммунальную. На четвертом этаже старого здания "Литературной газеты".
Шел 1980 год, когда уже все понимали и не стесняясь в очереди, в метро,
чуть ли не на профсоюзных собраниях рассказывали все новые и новые анекдоты
про престарелого лидера. Вспомнил один: "Товарищи, - обращается Брежнев к
членам Политбюро. - Предлагаю обсудить поведение товарища Пельше. Вчера он
опять украл у меня двенадцать оловянных солдатиков..."
Смех стоял над страной, и, наверное, этим смехом, новыми и новыми
анекдотами про выживающего из ума лидера, казалось, обреченного на
бессмертие, каждый из нас пытался отгородиться от ужасающей
действительности, в которой не оловянными - живыми солдатиками играли вожди
в Афганистане, а в Горьком (помните: "Знаете, как переименовали город
Горький? В город Сладкий!") томился изгнанием академик Сахаров, и другие
академики, полковники, композиторы, официально "выдающиеся" писатели и
неведомые швеи-мотористки клеймили его позором с газетных страниц...
Да... Так вот об одном летнем дне 1980 года. Точнее, об одном телефонном
звонке, из-за которого этот день остался в памяти, а не растворился в
других пролетевших днях.
- Юрий? - услышал я в телефонной трубке вкрадчивый (как мне тогда
показалось) мужской голос.
- С вами говорит Алексей Иванович...
- Какой Алексей Иванович?
- Алексей Иванович. Из Комитета государственной безопасности! - почему-то
радостно сообщил мне телефонный незнакомец. И поспешно добавил: - Нам,
Юрий, надо будет с вами встретиться.
- Ну, приходите... Я - на работе, - без особой радости сказал я.
- Да что вы, Юрий! У вас же там люди! Нет, на работе никак невозможно!
- Так что, мне, что ли, к вам на Лубянку идти?! Тогда давайте присылайте
повестку. И вообще, откуда я знаю, кто мне звонит на самом деле!
- Да я вправду из КГБ! Что вы, право... - в его голосе появилась обида. -
Можете записать мой телефон и сами мне позвоните! - И мне был продиктован
телефон, номер которого начинался с их характерных 224.
Я ответил, что никуда звонить не буду и приходить тоже никуда не собираюсь,
и что если я нужен КГБ, то пускай он сам ко мне и приходит.
- Да это очень важно, важно... Ну как вы не понимаете!.. Это действительно
важно! - заверещал Алексей Иванович.
- Нет, - отрезал я, придав голосу необходимую твердость. - Я никуда не
пойду!
- Ох, Юрий, Юрий... - вздохнул расстроено Алексей Иванович (а может, Иван
Алексеевич, а может, вообще какой-нибудь Фаддей Булгаринович? А может, и не
из КГБ?) - Пойду докладывать руководству.
- Докладывайте! - Я резко положил трубку
- Что им нужно? Их интересую я? Или хотят что-то узнать о моих друзьях? Что
за спешка? Может, подумал, это связано с последней командировкой в
Узбекистан и опубликованной мною статьей о мафии? Или - просто так, поближе
познакомиться?
Об этом, помню, я думал, прервав разговор с неожиданным и таинственным
Алексеем Ивановичем.
И, конечно, тут же вспомнил свою первую встречу с представителем
организации, собственный интерес к которой, наверное, равнялся интересу ее
ко мне и моим друзьям.
Да, это было еще лет за десять до этого звонка. Я работал тогда в
"Московском комсомольце" и переживал то счастливое время журналистской
юности, жгучего любопытства к миру и счастье встреч с новыми и новыми
людьми, которое, как я позже понял, повторить уже невозможно.
Однажды вечером мы пошли бродить по улицам. Помню, нас было четверо.
Девушка, которую тогда любил, - или казалось, что любил. Наш
фотокорреспондент Игорь Агафонов - потом, через много лет, умерший от рака
горла, и тихий, нежный журналист Олег Калинцев, всю жизнь создававший
устный роман "В стране дураков". (В этой его стране было два правителя:
Иван Грузный и Иван Грязный, - а в картинной галерее висела главная
картина: "Иван Грузный зачинает своего сына").
Мне было двадцать лет, девушке, наверное, столько же, а Игорю и Олегу - лет
по сорок, как мне сейчас, но называл я их на "ты" - Игорь, Олег, так как
еще только-только придя в газету семнадцатилетним и отправившись на одно из
своих первых заданий вместе с фотокорреспондентом, по возрасту годящимся
мне в отцы, услышал в ответ на мой вопрос, как его называть по отчеству,
наставительное: "Запомни, старик, у журналистов нет отчеств".
Итак, мы вышли на Чистые пруды, дошли до Покровки, где в прежнее время был
винный подвал, в который вели три ступеньки, истоптанные башмаками многих
поколений журналистов расположенного рядом газетного комбината, свернули на
улицу Богдана Хмельницкого и оказались в шашлычной на углу.
Вот еще объявление в стране дураков: "Меняю одну военную тайну на две
государственные", - сказал Олег, и мы все громко рассмеялись.
Потом вспомнили, что на днях наш приятель-поэт пришел ночью в приемную КГБ
(естественно, пьяный) и предложил вниманию дежурного гимн, который он
сочинил. Там были такие слова:
Идут вперед колонны наши быстрые,
И конница бежит издалека,
На площади железного Дзержинского работает полночное Чека...
А припев в гимне был таким:
Мы чекисты, руки наши чисты...
Мы громко разговаривали, еще громче смеялись, и больше, чем вино, пьянило
меня и присутствие рядом девушки (мне и вправду казалось, что я ее любил),
и сидящие рядом два старших товарища по счастливой тогда газетной жизни. И
я скорее почувствовал, чем заметил двоих, сидящих за соседним столиком.
Слишком недобро и напряженно смотрели они на нас, и я, обернувшись на этот
взгляд, увидел, как старший - седой, с бульдожьей челюстью - что-то сказал
своему молодому спутнику и с пьяной ухмылкой уставился на Олега.
И что ответил дежурный по КГБ? Он ему ответил: "Товарищ поэт! ЧК работает
не только ночью, но и днем. Советую вам для начала проспаться"... - Олег
заканчивал свой рассказ, когда над нашим столиком вырос седоволосый, с
тяжелой челюстью.
Повторяю, Олег Калинцев был человеком кротким и нежным, ненавидящим всякие
скандалы и потому, наверное, часто нарывающимся на них.
- Па-азвольте ваши документы, - хулигански растягивая слова, сказал
седоволосый, наклонившись над Олегом.
- Сядьте на место, - помнится, грубо оборвал я его.
- А тебя, щенок, не спрашивают! - огрызнулся незваный гость и повторил: -
Па-азвольте документы...
Тут поднялся Игорь, что-то еще сказал я, потом тот, второй, подскочил, стал
оттягивать своего приятеля за руку, приговаривая: "Мы на улице с ними, на
улице...".
В общем, вечер был безнадежно испорчен. Мы встали и пошли к выходу, и я,
помню, думал только об одном: если сейчас начнется драка, то где? Прямо в
шашлычной? Возле гардероба на глазах у швейцара? На улице? Если в кафе или
в вестибюле, то тут же прискачет милиция и скорее всего возьмут нас, так
как милиция - а это уже всем было известно - журналистов не любит. А если
на улице, то можно будет быстро помахаться и тут же удрать, пока милиция
еще не подоспела. Но если будет драка, то куда девать девушку? Еще я думал
о том, почему они пристали именно к Олегу, и о том, что же это за люди, и
еще о всякой всячине, которая приходит в голову в такие минуты.
Они нас ждали в вестибюле около гардероба. Тот, с бульдожьей физиономией,
встал на пути у Олега и, помахивая красной книжечкой, властно сказал:
- Ну, ты... Давай-ка документы!
- Ладно-ладно... Дай пройти... - Я попытался оттеснить плечом седоволосого,
и вдруг услышал за спиной тихий голос:
Лучше уж мне предъявите документы...
Я обернулся. Парень - почти мой ровесник - вытаскивал красную книжечку.
Сколько же их за один вечер! И мне:
- Комитет государственной безопасности. Документы, пожалуйста!..
- Ага, вот, вот... - завопил спутник седоволосого. - Так их, так...
Поговорите мне еще! Ух ты, гнида!
- Он помахал кулаком перед лицом Олега...
- Тихо, товарищи, тихо... Разберемся, - негромко сказал парень. И опять
обратился ко мне: - Документы есть при себе?
Я посмотрел на парня и неожиданно понял, что сейчас все будет нормально,
что есть одно соединяющее нас с ним: возраст. Тот юношеский возраст,
который делал нас сильнее и седовласого, с бульдожьей челюстью, и моих
старших коллег журналистов.
- Парень, - заговорил я быстро, - что эти к нам прицепились?! Из газеты
мы... Вот, смотри... - Я протянул ему свое редакционное удостоверение. - Ты
посмотри, они же еле на ногах стоят...
Парень взглянул мне в лицо, потом - в удостоверение, потом снова на меня,
профессионально сличая лицо с фотографией. Затем, повернувшись к старому
бульдогу, спросил:
- А ваши документы?..
- Мы из МВД, парень, из МВД... Ты вовремя подошел... Они там такое
болтали!..
Только тут я вспомнил, с чего же все началось... Да нет, не просто так они
пристали к Олегу. Все было куда интереснее. Тот, седовласый, предложил
своему приятелю выпить за Сталина. И когда они чокались, Калинцев прыснул.
Тихо прыснул, я сказал бы, кротко... Но они это заметили. Да, вспомнил,
началось все с этой усмешки Олега...
- Ладно-ладно... Давайте расходитесь, товарищи. - И, как мне показалось,
парень из КГБ весело подмигнул мне.
Что было потом... Потом мы двинулись по улице... Шел снег... Улицы были в
мерзком состоянии, хотя не в таком, как сейчас, конечно... Был снег, но
тепло... Я не заметил, как исчез Игорь... Потом, помню, шепнул Олегу:
"Давай в подворотню..." Потом на остановке толкнул девушку в дверь
подошедшего троллейбуса, шепнув: "Быстро! Ночью позвоню..."
И мы шли уже вдвоем с тем парнем, который все больше и больше становился
мне симпатичным, а сзади, не отставая от нас ни на шаг, - бульдожелицый со
своим спутником, ругаясь уже не только на меня, но и на моего спутника...
- Я узнаю, кто у тебя начальник... Я завтра позвоню!.. Работать не
умеете!.. Мышей не ловите... - что-то вроде этого бормотал старший.
А парень, не оборачиваясь и, как казалось мне, не обращая на них внимания,
тихо говорил мне:
Во менты! Ну, дают! Нажрались и дают, скажи, а?..
Я помню счастье от самого движения, которое охватило меня тогда... Мы шли
по Богдана
Хмельницкого, потом - по Чернышевке, не видя дороги, и я думал, как ловко
все устроилось, как чертовски незаметно исчез в подворотне Олег, как
вовремя подошел троллейбус, как весело я буду рассказывать об этом
происшествии завтра своим друзьям, и какой замечательный парень этот
чекист, что сразу все понял, оценил, сообразил, кто они, а кто мы...
Потом, помню, молодой товарищ седоволосого обогнал нас, побежал куда-то в
сторону, и вдруг перед нами возник сержант в шубе и с кобурой.
- Эти, эти... - показывал молодой пальцем на нас.
- Документы, - сержант загородил нам дорогу.
И вдруг сзади - тихий и спокойный голос:
- Мне, пожалуйста, документы. Комитет государственной безопасности...
Человек в пыжиковой шапке, уже в возрасте, цепко ощупывал нас глазами...
- О... Здравствуйте... - обрадовано воскликнул мой новый знакомец, отвел в
сторону своего коллегу и что-то зашептал ему в ухо...
Я стоял, слушая переругивание двух эмвэдешников, рядом как памятник
невозмутимо возвышался сержант, и от обилия красных книжечек, увиденных
мною на протяжении короткого вечера, кружилась голова. Да сколько же их на
одной улице, на маленьком пятачке Москвы? Что же за махина такая в стране,
что шаг ступишь - непременно наткнешься на чей-нибудь подозрительный
взгляд? Они что, нас охраняют или от нас охраняют? Сколько же денег
ухлопывается на эту ерунду?
Может быть, и об этом я думал в те минуты, впервые в своей жизни
столкнувшись с представителями таинственной конторы? Может быть, юношеское
воображение толкало меня тогда к другому - к образу государства, которое,
как в клетку, заключено в громадины домов на площади Дзержинского? Не знаю,
не помню...
Скорее всего, я начал задумываться об этом позднее и при других
обстоятельствах. Тогда же, помню, я просто радовался такому замечательному
приключению.
Мой новый знакомый отлетел от своего коллеги в пыжиковой шапке и несильно
подтолкнул меня:
- Ноги!.. Быстро!..
И мы пошли... Какой-то подъезд... "Видишь, здесь черный ход..." Какая-то
арка... "Проходной двор - запоминай..." Какой-то переулок... "Прямо -
Солянка, но нам туда не надо..."
Быстро мелькали узкие переулки... Иногда мой знакомец останавливался,
нагибался, будто завязывая шнурок: "Вот, запоминай... Делай так, чтобы
убедиться, что нет слежки..." Иногда останавливался возле телефонной будки:
"И телефон в таких случаях тоже помогает..." Иногда делал вид, что мы ловим
такси: "Запомни, никогда не садись в первую машину..."
Меня же в тот момент охватило веселье. О, черт, как здорово! Какой
парень!.. И я уже представлял себе, как познакомлю его со своими друзьями и
как в каких-нибудь переделках он прибежит на помощь... А потом парень
остановился:
- Ну, хватит, урок окончен...
И вдруг что-то новое появилось в его глазах. Я даже сначала не понял, что
именно. А он деловито спросил:
- Как, ты говоришь, фамилия Олега, что с тобой сидел?.. А того, второго? А
девушка, она что - работает или учится?.. Он вытащил из кармана маленький
блокнотик и ручку
- Да зачем это тебе? - удивленно спросил я.
- Ну, давай, давай... Как его фамилия? Он же Олег? Да, Олег?
- Ты что? Зачем?
- Да служба у меня такая, понимаешь, старик, служба...
Я уже не помню, как мы расстались. Наверное, как пишут в романах, холодно.
Но хорошо помню отчаяние, охватившее меня тогда. Будто как в детстве:
подарили паровоз, а потом отняли, сказав, что эта игрушка - совсем для
другого мальчика... Ведь самое ценное в юности - это радость узнавания
новых людей, счастье от того, что ты не одинок и что рядом, только
оглянись, сотни людей, которые точно такие же, как и ты сам, и что самой
судьбой вам предназначено совершить - да, всем вместе! - прекрасные и
удивительные поступки!
И вдруг... Это не он, а его служба ласково улыбается тебе. Это не он, а
звездочки на его невидимых погонах, внимательно всматриваются в твои глаза
и вслушиваются в твои мысли.
Где сейчас тот парень? Кто он сегодня, если прошел сквозь всю череду
переименований своей организации? Майор? Полковник? А может быть, уже и
генерал? Вспоминает ли он встречу с наивным юношей-журналистом?
Я-то его хорошо помню и, в принципе, благодарен ему за урок, который он мне
тогда преподал. Хотя в то мгновенье мне было, помню, горько и стыдно, и я с
ужасом вспоминал, не сказал ли я ему что-нибудь такое, что могло навредить
моим друзьям...
И вот спустя десять лет я тупо смотрел на телефон, размышляя, что же от
меня понадобилось этому странному Алексею Ивановичу и его странной
организации.
И тут телефон зазвонил вновь.
Казалось, что Алексей Иванович только-только взбежал вверх по лестнице, -
таким прерывающимся, с одышкой был его голос:
- Нет, Юрий... Никак невозможно... Я только что от руководства... Нет...
Только сегодня... Вопрос очень срочный... Чрезвычайно срочный... Никак
нельзя у вас в редакции... Поймите же, к вам люди заходят... А вопрос не
терпит отлагательства...
Да что за вопрос-то такой?! Касается меня лично, как Юрия, то есть как
просто человека, или как журналиста, представляющего "Литературную газету"?
- И так и так, Юрий, и так и так... Очень, очень нужно увидеться... И
руководство...
- Черт с вами! - решительно заявил я, сам порадовавшись тому, как это
сказал. - Только моя страсть к приключениям заставляет меня идти на эту
встречу!
- Вот и чудесненько, вот и чудесненько, - возликовал Алексей Иванович.
Где? Когда?
Любая гостиница на выбор: "Россия", "Берлин", "Будапешт"... Я прикинул, что
ближе от редакции.
- Ладно, "Будапешт"...
- Через полчаса я вас жду.
- Да как я вас узнаю-то? - спросил я.
- Не беспокойтесь... Мы вас узнаем, узнаем... - радостно проворковал
таинственный незнакомец.
Я вышел в коридор и увидел Юру Роста, выходящего из фотолаборатории.
- Юра, - попросил я его, - подстрахуй, пожалуйста... Может быть, меня хотят
растворить в ванне? - И рассказал о надоедливом Алексее Ивановиче, так
страстно жаждущем свидания со мной.
До "Будапешта" мы домчались в считанные минуты. Рост остановил машину
недалеко от гостиницы и сказал, что посмотрит на этого человека ("Ты только
попроси его сразу же предъявить документы") и дальше будет действовать
смотря по обстоятельствам: или подождет меня у входа, или вернется в
редакцию.
- Но учти... Растворение в ванне - процесс болезненный, - кажется, пошутил
на прощание Юрий. И я отправился на встречу, которую, учитывая необычность
ее проведения, вполне можно было назвать конспиративной.
Теперь такой вопрос... Вспоминаю, испытывал ли я тогда страх?
Не очень-то просто на него ответить, особенно сейчас, задним числом.
Вообще-то у меня не так давно появилась теория, согласно которой жизнь -
это преодоление детских страхов. Сейчас, допустим, у меня, кажется, не
осталось никаких страхов (имею, естественно, в виду страхи, испытываемые
человеком по отношению к самому себе, а не за детей или друзей). Кроме,
может быть, одного - перед кабинетом зубного врача. Правда, по этой теории
получается, что к смерти человек подходит с таким счастьем бесстрашия, что
вместо похоронного марша должен звучать марш из "Веселых ребят". Но это я
сейчас так думаю, когда самому за сорок, а на улице уже девяностые.
А каким я был тогда, в восьмидесятом? Ведь не только я был иным, но и КГБ
еще оставался могущественной и очень серьезной организацией. И относились к
секретным службам не так, как сегодня.
Нет, точно помню, что я не испытывал страха, делая несколько шагов по
направлению к гостинице. Но объясняю это только лишь одним: я уже привык
тогда себя чувствовать более-менее под защитой газеты. И второе. С годами
мы выработали в себе ироническое отношение к КГБ, несмотря на то, что все
больше и больше убеждались во всемогуществе этой тайной организации,
спрутом опутавшей страну
В юности мы с особым гусарским шиком распевали песню Вадима Черняка про
Васю Чурина:
Дни январские белы, негорячи,
Вот опять не тает снег на мостовой,
Очень мерзнут на бульварах стукачи,
Мой приятель Вася Чурин чуть живой...
Вадим всегда утверждал, что Чурин - реальный человек, что они познакомились
в шашлычной на Богдана Хмельницкого (той самой, кстати), что по пьяному
застолью Вася раскрыл свою страшную тайну и после этого ловил Вадима на
улицах и настойчиво зазывал выпить. Поэтому Черняку пришлось написать еще
три песни про Васю Чурина и в последней почему-то отправить его в ссылку в
город Гусь-Хрустальный, где (как пелось в песне), "нет ни гуся, ни
хрусталя"...
Итак, страха я, скорее всего, тогда не испытывал. Но был... Как бы точнее
сказать... Ну, в состоянии нервного ожидания. Да сами посудите! Ни с того
ни с сего... Звонок... Спешка...
Свидание в гостинице... Черт знает что!
- А вот и Алексеи Иванович! - тут же определил я, заметив человека, который
радостно заулыбался при виде меня. Лет сорок, лицо, не различимое в
толпе... Клерк клерком...
- Вот замечательно, Юрий, вот замечательно... И чтобы вы не волновались...
- и он открыл удостоверение, разделенное, как я помню, внутри на три
разноцветных полосы.
Ага, правильно... Алексей Иванович... КГБ... Майор... О, майор!..
Я, помню, долго рассматривал удостоверение - больше для Юрия Роста, который
из "Жигулей" наблюдал за нашей встречей. А потом спросил:
- Ну и где же будем разговаривать?
- Вот, пожалуйста. - Он гостеприимно распахнул двери гостиницы.
А дальше произошла замечательная сцена.
Дело в том, что из всех врагов, которые у меня есть, на первом месте стоят
швейцары. Сколько я себя помню, они меня никогда никуда не пускают, а если
и пускают, то долго подозрительно смотрят вслед. Я знаю, что не умею с ними
разговаривать, и у меня, как ни стараюсь, никогда не получается пронести
себя мимо них как важный государственный груз, не подлежащий таможенному
досмотру.
Вот и тогда, как только майор, пропуская меня вперед, открыл дверь
гостиницы, наперерез мне бросился швейцар:
- Вы куда! Куда!..
- Товарищ со мной, - тихо произнес Алексей Иванович.
- А вы сами кто такой! - вдруг заартачился швейцар, перегораживая путь уже
майору в штатском.
- Я, честно, с некоторым злорадством наблюдал эту сцену, но в то же время с
интересом ждал, как же выйдет из создавшегося положения Алексей Иванович, и
не пригодится ли этот опыт впоследствии мне самому.
Майор злобно бросил швейцару:
- Дайте пройти! Уберите руки!
- Что значит, уберите руки! - взорвался швейцар. - Визитку! Тогда майор,
бросив на меня извиняющийся взгляд, подошел вплотную к швейцару и шепнул
несколько заветных слов. Которые, правда, бдительного стража не испугали,
потом что, пропуская майора, он недовольно буркнул:
- Так бы сразу и сказали! - И уже мне: - А вы куда?
- Да со мной товарищ, со мной... - бросил ему майор и, уже когда мы
миновали вход, выругался: - Вот болван... Бывают же такие болваны!
И, когда мы уже поднимались по лестнице, вдруг добавил:
- Я этих швейцаров, если откровенно - то просто ненавижу, - чем тут же,
естественно, вызвал во мне чуть ли не братскую симпатию.
Мы, помню, шли какими-то переходами, поднимались по лестнице, потом снова
опускались.
- Я, Алексей Иванович, вот так вот еще ни разу ни с кем не встречался, -
сказал я ему. - Чтобы так!
Тайно. В гостинице.
- Неужели первый раз? Да не может быть! - как показалось мне, искренне
удивился майор.
- И вообще, - добавил я, - с вашими никогда и не встречался. Я больше с
милицией.
- Да не может быть! Неужели впервые?! - снова удивился он, видимо, не
поверив.
Наконец, мы остановились у дверей какого-то номера, и майор без стука
вошел. Навстречу поднялся полный пожилой человек, званием, судя по
возрасту, уже давно не майор.
Вот и Юрий... а это... - И Алексей Иванович скороговоркой назвал мне
какое-то имя-отчество, которое я так и не смог разобрать.
- У нас здесь товарищ живет... - кивнул старший на девственно чистую
комнату. - Но сейчас он по Москве гуляет, осматривает
достопримечательности, вот мы и воспользовались его номером.
Солгав, он не покраснел.
Ну, а дальше... Дальше - самое трудное для меня: пересказать разговор,
состоящий из междометий и ничего не значащих вопросов.
Помню, с порога я сказал:
- Когда я шел к вам, то все время думал, какая из иностранных разведок меня
завербовала?..
На что тут же последовал ответ: да что вы! да как вы могли подумать!
Дальше меня спросили:
- Ну, как ваша жизнь? - И когда я ответил, что жизнь как жизнь, то
последовал следующий вопрос: - Ну а вообще?.. Я, естественно, ответил, что
и "вообще" ничего. Потом: "Как дома? Как на работе? Трудно поднимать острые
темы?" И прочая ерунда.
Примерно в эти годы замечательный детский писатель Эдуард Успенский написал
в КГБ письмо, в котором обвинил генерала Абрамова, тогдашнего руководителя
пятого, идеологического, управления в покрывательстве всяких темных делишек
одного из писательских генералов. Когда Эдика вызвали в КГБ, то первым
делом спросили, как у него со здоровьем. "А здесь у вас что, поликлиника?"
- рассвирепел Успенский.
Так вот. Меня не спрашивали даже о здоровье. Меня вообще ни о чем не
спрашивали. Не называли никаких фамилий и от меня никаких фамилий не
требовали.
Мы сидели и лениво разговаривали, как случайно встретившиеся в вагоне
поезда люди. И дело, как я чувствовал, уже шло к тому, чтобы обменяться
мнением о погоде и о видах на урожай, я уже начал нетерпеливо посматривать
на часы, когда старший сделал эффектную паузу, бросил на меня долгий взгляд
и спросил:
- Скажите, Юрий, как вы оцениваете влияние буддизма на секции каратэ?
- Чего? - удивился я.
Вопрос был повторен. И пока я объяснял, что никакого отношения не имею ни к
буддизму, ни к каратэ, что ни разу в жизни - разве что по телевизору - не
видел буддистского монаха и сам каратэ не занимаюсь, лица моих собеседников
удивленно вытягивались.
- Как же так... - растерялся Алексей Иванович. - А нам сказали, что по
этому вопросу вы большой специалист!
- Так из-за этой ерунды весь ваш маскарад? Эта спешка? Телефонные звонки?
Гостиница? Конспиративная встреча? - точно так же, помню, растерялся и я
сам...
В ответ раздалось что-то нечленораздельное о том, как тяжело сейчас с
молодежью, что информация на нуле, а сотрудники - так мне откровенно и
сказали - в силу возраста и специфических стрижек никак не могут проникнуть
в различные молодежные тусовки.
- Ну, тогда я пошел... - решительно сказал я. И уже возле выхода меня
догнал Алексей Иванович, буквально прижав к дверям ванной комнаты. Понизив
голос, он выдохнул:
- Но, Юрий, просьба. О нашей встрече - никому ни слова!
- А уж это нет! - помню, с гордостью ответил я. - Это уж я никак не могу. Я
не Вася с улицы, а спецкор "Литгазеты", и первым делом обязан, - я
специально подчеркнул это слово, - обязан сообщить о нашем контакте
руководителям редакции.
Слово "контакт" я тоже подчеркнул.
- Ну зачем же, Юрий...
С этим мы и расстались.
Я радостный возвратился в редакцию и, увидев в коридоре Аркадия Удальцова,
тогдашнего нашего зама главного, сказал, что только-только из гостиницы
"Будапешт", где состоялась такая вот идиотская беседа.
- Здесь что-то не то... - протянул Удальцов. - Может, они хотят из тебя
сделать секретного агента?
Потом я рассказывал эту историю множество раз: в командировках, в
застольях, на пляже, друзьям и даже малознакомым попутчикам в поездах.
И все долго смеялись.
Кстати, майор Алексей Иванович звонил мне еще дважды, в том самом, 1980-м.
Один раз он мне почему-то радостно сообщил, что только что вернулся из
отпуска, второй - признался, что очень ему нравится, как я пишу, и попросил
назвать номера газет, в которых были мои статьи.
С тех пор он исчез...
До сих пор не могу понять, что же им было тогда от меня надо? Действительно
ли их интересовала эта ерунда про буддизм и каратэ или просто нужен был
повод для беседы?
Как-то я рассказал эту историю ленинградскому писателю Константину
Азадовскому (о его судьбе еще пойдет речь в этой книге), который сам по
милости КГБ отсидел два года на Колыме.
По мнению Кости, вот так же, как и меня, вызывали и вызывают многих, но
большинство предпочитает о подобных встречах не рассказывать. Почему? Да
потому, по его мнению, что их заставляют молчать под угрозой компрометации.
Не знаю, могли ли Алексей Иванович со своим начальником чем-то мне
пригрозить в том, восьмидесятом, и потом - сделать своим осведомителем. Не
знаю, не уверен...
Скорее всего, больше они никогда не приглашали на конспиративные встречи по
другой причине: слишком быстро и слишком многим я рассказал об этой
странной встрече. Вполне возможно, они решили, что с таким трепачом уж
лучше и не связываться.
Не знаю, не знаю... Им было виднее. Но вот что поразило меня сейчас в себе
самом, когда вдруг ударился в собственные воспоминания: как отчетливо
сохранились в памяти эти две встречи! Какое было время года - помню! Какая
погода стояла на улице! Время суток, место встреч, с кем был, о чем
разговаривали - все-все! Даже запахи - именно те запахи, тех лет, - и то,
кажется, если чуть-чуть постараюсь, мгновенно почувствую.
А что, эти встречи были из числа главных в моей жизни? Да абсолютно нет.
Больше того - они из тех, которые и не должны остаться в памяти. Мало ли с
кем сводила судьба! Уж не говорю, со сколькими чиновниками из разных
министерств и ведомств мне приходилось видеться. Так сейчас хоть убей - не
вспомню, ни что это были за чиновники, ни о чем мы с ними говорили и для
чего встречались.
А эти встречи - помню. А эти - не позабыл. Я это к тому, что сижу сейчас,
читаю письма-исповеди, пришедшие ко мне, и в них - то же самое!
Зоя Федоровна Суржина помнит, что в местную, свердловскую Лубянку ее
вызвали к 15.30. А это когда было - в 1951 году! Не просто - днем и не
просто - после полудня, а именно к 15.30...
А. С. Гуревич не забыл, что каюта, в которую его вызвал особист, чтобы
предложить "стучать" на товарищей (он служил на корабле в пятидесятые
годы), имела номер А-40.
Иля Анатольевна Штейн пишет, что свидания ей назначались на Кудринской
площади - так в 1933 году называлась площадь Восстания (до того, как ее
недавно снова сделали Кудринской).
Или уж совсем невероятный факт:
"Мне было указано, куда ежемесячно звонить по телефону.
Номер этого телефона я помню даже спустя 55 лет: Некрасовская АТС 2-18-89"
- это пишет агент ОГПУ Н., сейчас уже древний старик.
Нет, не просто так, не случайно выхватывает память из всего накопившегося
за жизнь мусора именно эти мгновения. И мне тоже - нечего удивленно
разводить руками, а что это я помню подобную ерунду?
Да нет, помнишь, потому что и для тебя это была не ерунда. Это сейчас
веселишься, а тогда, в юности, убежден, сам воспринимал эти странные
встречи куда более остро, и, конечно, тревога охватывала тогда еще не очень
окрепшую твою душу.
А вот еще одна защитная реакция памяти.
Из письма в письмо повторялось, что те, кто вербовал, имели "цепкий,
колючий взгляд" и "вкрадчивый голос". Да и сами по себе чекисты с первого
же знакомства вызывали омерзение.
"Странными казались его лицо и фигура, словно выращивали человека в парнике
или накачивали гормональными препаратами, отчего он имел щечки младенца,
приличный животик и глаза, не выражающие никакого чувства" (молодой
белорусский писатель Славомир Адамович).
"Низкорослый... Короткие ноги. Круглое одутловатое лицо. Пристальные
свинячьи глазки" (московский актер А. А. Головин).
Еще десятки подобных портретов чекистов нашел я в исповедях!
Да что, не было, что ли, среди них гусаров? Не было поэтов? Не любили их
женщины? Не было среди них рубах-парней и заводил компаний? Не пели разве
они в своих компаниях Вертинского в 30-е или Высоцкого в 70-е? Неужели
только физическими уродами заполнялись коридоры больших и малых Лубянок во
времена ЧК, ГПУ, НКВД, КГБ?..
В другом, наверное, дело.
В страхе перед Ними!
"У меня подкосились ноги...", "Я похолодел...", "Ладони тут же стали
влажными...", "Я замерла от ужаса..." - подчеркиваю фразы из писем
секретных агентов, первых попавшихся, лежащих сейчас передо мной на столе.
Именно страх перед Ними превращал Их, людей, возможно прелестных в быту или
замечательных в дружеских компаниях, в монстров, "накачанных гормональными
препаратами".
А страх, переживаемый тобой, может иметь только такое лицо.
Хотя бы этим оправдаться сегодня за тех, кого предал, кого продал, кому
изменил...
Нет, зря я так написал! Не для того, чтобы бросить в кого-то камень, я
взялся за эту книгу.
И те, кто ждал на конспиративных квартирах, и те, кто, робея, поднимался по
лестнице, чтобы прийти на эту конспиративную встречу, - все были частью
одной безумной машины.
И ты сейчас, как школьник на уроке физики, пытаешься понять, почему одно
колесико приводит в движение другое, другое - третье.
И вот уже все завертелось...
И человек как в метели, которая кружит, кружит и кружит, и не видно дороги,
и не видно просвета.
часть первая - продолжение
