Пора не прощать, а прощаться
Борис Николаевич Ельцин должен уйти в отставку.
Сам. Лично. Добровольно.
Все этого ждут. Не только его враги, но и потерянные им друзья.
Я никогда бы в жизни не написал этих слов - не считаю себя
профессиональным политиком, чтобы давать подобные советы: журналист,
занимающийся политикой, наверное, в этом моя роль (точно так же, как
журналист, пишущий повести).
Да, я журналист, и как человек, думающий над написанием слова, я испытываю
чувство неловкости, когда пишу:
Борис Николаевич, Вы должны уйти в отставку.
У Вас не получилось.
Мне - сорок восемь, то есть, как и все люди моего поколения, родился при
генералиссимусе, жил при четырех генеральных секретарях и двух президентах
и, хотя и в одном городе Москве, но, так случилось, в двух разных странах.
Вот чего уж никак не мог представить даже в кошмарном сне! Да и кто мог
такое представить?
Жалею ли я о том, что нет больше на карте страны, в которой прошли
детство, юность да и большая часть сознательной взрослой жизни? Да,
конечно же жалею!
"Как хорошо было на открытой веранде ресторанчика на берегу маленькой
горной речушки!.. Как ударял пряностями - так, что начинала кружиться
голова, - Батумский порт!.. Как светили низкие звезды где-то посреди
Каршинской степи! Полутемный винный подвал в старом Тбилиси, горы дынь на
ташкентском рынке, тишина в скупых армянских предгорьях!.." - печально
размышляет герой повести, получившейся у меня недавно, и в данном случае
позиция героя совпадает с позицией автора, придумавшего этого героя.
Но! Но...
Не пойдет уже этот поезд в обратную сторону: горит, горит красный свет, да
и вместо стрелок и самих путей - поле, заросшее бурьяном.
Да, вот так...
И когда кто-то истерично орет: "Нет, не так! Мы все вернем, мы все
восстановим!", и выводит бабушек и дедушек с красными флагами на улицы и
площади - для меня это лишь грязная игра грязных политиков, грязно
пользующихся очень тонким, очень интимным человеческим чувством - щемящей
тоской по уже прожитой и невозвратимой жизни.
Тоскую ли я о прошлом?
Да, тоскую.
Хочу ли я жить в прошлом?
Да нет уж, не надо.
Хотят ли дедушки и бабушки, которых профессиональный провокатор Анпилов
заводит своими бесноватыми речами, чтобы их дети и внуки жили между
очередями за колбасой и заседаниями парткома? Не думаю. В юность им
хочется возвратиться, когда и голод не голод, и очередь не очередь. Любовь
есть, друзья есть, надежды...
Потому-то нет большего чувства горечи, чем когда видишь на улицах городов
стайки стариков и старушек: из Америки, Франции, Германии, Италии, да
отовсюду, кроме России, которые на закате жизни путешествуют по миру,
беззаботно щебеча. И совсем не миллионерши, и совсем не капиталисты...
Я не ушел от первой фразы, с которой начал эту статью.
Когда я говорю о том, что президенту Ельцину надо уйти в отставку, то
меньше всего вспоминаю о Беловежской пуще. Была бы не Беловежская - была
бы другая: национальным элитам стало тесно в кремлевском дворике! Местной,
не московской партийной номенклатуре самой захотелось быть и президентами,
и министрами, и послами. ("Знаешь, кем я был раньше? Военным переводчиком
в Сирии. А теперь - советник-посланник. Звучит?" - сказал мне как-то один
из таких новоиспеченных, с кем нечаянно свела судьба в одной из
заграничных командировок. "Для этого вы все тогда и устроили", - помню,
слишком зло бросил я в ответ).
Местная номенклатура сама желала распоряжаться всеми накопленными
богатствами и не бояться вызовов на кремлевские ковры.
Тем более и новой, российской номенклатуре стало тесно в толпе старой,
советской, и когда она придумала новый национальный праздник День
независимости (От кого? От Молдавии или Киргизии?), то смысл праздника был
предельно ясен - собственной независимости.
Я думаю о другом.
Почему же у Бориса Ельцина ничего не получилось потом, когда он уже стал
президентом? Из-за обстоятельств? Череды исторических случайностей?
Окружения? Семьи? Его самого?
Люди из его бывшего близкого окружения не раз говорили мне, что причина
будущих неудач и ошибок заключается в том, что после августовских событий
и практической победы над своим основным политическим соперником Михаилом
Горбачевым Ельцин упустил время, а попросту на несколько недель пропал,
оставив власть не очень добросовестным советникам.
Возможно, это так - неожиданные исчезновения Ельцина в самые критические
моменты для общества (как, допустим, было на прошлой неделе) уже настолько
привычны, что удивляются только совсем наивные иностранцы.
Но думаю, дело не в том, был он или не был на месте, то есть в своем
кабинете, в тот самый переломный момент.
Я вспоминаю те многочисленные московские митинги и демонстрации (и до, и
после августа), на которых Ельцин воспринимался как истинный народный
герой и кумир толпы. Вспоминаю его выступления на межрегиональной
депутатской группе, куда и сам входил, когда был избран народным депутатом
СССР. Вспоминаю - и не забуду тронувшие всех слова на похоронах ребят,
погибших в августе 91-го: "Простите меня, своего президента".
А дальше что? Что еще осталось в памяти такого, чтобы заставить меня,
гражданина, гордиться своим президентом?
92-й, 93-й, 94-й, 95-й, 96-й, 97-й... Наконец, этот, вновь трудный, полный
потрясений - 98-й...
Крах вкладов, обман с ваучерами, разгром парламента, чеченская война, люди
на рельсах, падение рубля.
Общество может жить в состоянии иллюзий. Может жить надеждами. Может жить
даже в атмосфере страха - и на это есть противоядие. Жить, испытывая
ежемесячные, а то и еженедельные разочарования, вызванные действиями
центральной власти и прежде всего президента, - трудновато, трудно, очень
трудно.
Да, нельзя винить во всем президента и только президента, и я далек от
"преувеличения роли личности в истории". Но что-то слишком много историй,
связанных с самим президентом, которые и порождают атмосферу бесконечных
разочарований.
Он лично порождает обстановку всеобщей неопределенности, когда даже его
ближайшие соратники узнают о своих отставках из теленовостей. Он сам
создает ситуацию вселенской неразберихи, когда обещания, сделанные вчера,
опровергаются другими обещаниями, часто прямо противоположными, которые
делаются на следующий день. Он сам заставляет перестать верить в
собственные слова, потому что уже спустя неделю они полностью
опровергаются событиями, которые полностью дискредитируют сказанные им
слова. Наконец, кадровые решения, которые он принимает, приближая к себе
людей из тех, что то ли сами шубу украли, то ли у них шубу украли (типа
одиозного Березовского), развязывает руки чиновникам более мелкого
масштаба окружать себя совсем уж сомнительными личностями.
Но и это далеко не все.
Он не попросил прощения за чеченскую войну. Он пальцем не пошевельнул,
чтобы вытащить пленных из Чечни. Он не вышел к голодающим медикам и
шахтерам. Он не сказал пенсионерам, почему его же чиновники лишили их
последних нищенских вкладов. Он не вышел во главе колонны на
антифашистскую демонстрацию (как, кстати, поступают некоторые его
официальные друзья - западные президенты). Он не хочет никого, кроме тех,
кто твердит ему: "Все в порядке, Борис Николаевич, все очень хорошо, ваш
рейтинг достиг уже космических вершин".
То есть он поступает, как...
Наконец-то я понял, как именно.
Он выступает в привычной и истинной своей роли, роли, которая была скрыта
за новыми красивыми идиомами: как первый секретарь обкома партии.
Первому секретарю невозможно понять, зачем нужен парламент, когда всегда
было бюро обкома партии.
Первому секретарю не нужны спорящие с ним - послушные ему нужны.
Первому секретарю не нужно слышать, что там о нем говорят на улицах, - он
всегда, как неприступной крепостью, окружен аппаратом, который, чтобы
сохранить себя, должен охранять в первую очередь того, кому он служит.
Типичную историю мне рассказал замечательный писатель Анатолий Приставкин,
который как председатель Комиссии при президенте по помилованию
занимается, согласитесь, очень важным человеческим делом: несколько лет он
не может попасть не только к президенту, но последние четыре месяца его не
соединяют и с помощником помощника президента. Но то, какое ЦК создали на
Старой площади, назвав его на американский манер "администрацией", - это
особая песня.
Вот такие дела...
Да, однажды он вышел перед стотысячной толпой и сказал:
"Простите меня, своего президента".
Такого президента у нас уже давно нет.
«Новая газета»,
№34
