"ПАТРИОТЫ"ГБ анонсы публикаций перспективные досье профили авторов РГ-Р авторам РГ-Р ВЕРА. НАДЕЖДА. РОССИЯ.

о проекте РГ-Р условия просмотра, заказа и приобретения материалов

главная страница

http://www.novayagazeta.ru/ 18.09.2000

ДИАГНОЗ: ДОВЕРЧИВЫЕ
Станислав РАССАДИН

А все-таки — почему население проголосовало в апреле за Путина?.. Понимаю, понимаю: до предела надоевший вопрос, который сейчас разве что обрел покаянно-надрывную интонацию, где «почему?» смахивает на «зачем?!». Но если б и не случилась трагедия с «Курском», если б привычная пустота президентского взора не оскорбила многих и многих, вопрос не утратил бы своей загадочности. Той, что снова уперлась в проблему пресловутой загадочности пресловутой русской души…

Итак, зачем?!. Почему один президент с рейтингом, вплотную приблизившимся к нулю, рекомендует второго и мы на сей раз верим слову того, во всех прочих словах которого разуверились? Правда, ответ дан не единожды: дескать, увидели в молодом и спортивном контраст со старым и дряхлым. Допустим. Но вот это самое слово, которое не оторвешь от того, кто его произносит, — как оно вместо того, чтоб оттолкнуть, притянуло?

...У Галича есть знаменитая песня «О том, как Клим Петрович выступал на митинге в защиту мира». «Израильская, говорю, военщина известна всему свету! Как мать, говорю, и как женщина требую их к ответу!». И — никакой реакции зала.

Между прочим, у Галича было сперва иначе (и первый, отброшенный вариант порою еще исполняется). Клим так же зачитывал речь, писанную в расчете не на него, но зал не только взрывался хохотом, а и присваивал бедолаге обидную кличку Маманя. Однако друг Галича (и мой) Анатолий Аграновский посоветовал финал изменить. «В том-то и дело, — сказал Толя-умница, — что никто ничего не заметил!»

Да, мы именно таковы. По крайней мере за советское время стали автоматически воспринимать каждое слово, произносимое официально. Но это бы еще ничего, а ведь вспомним: отличнейше понимая, как врут газеты насчет нашего бытового — разумеется, неуклонно растущего — благополучия, люди одновременно, тем же самым газетам безоговорочно верили, что «у них» безработные сплошь живут под мостами, что сволочи-чехи («которых мы кормим») продались империалистам, что академик Сахаров — вражина-предатель...

Посчитаем на пальцах, из чего складывается этот отечественный феномен. Абсолютное равнодушие к казенному слову, в коем отрицается любое реальное содержание, — как в случае с Климом; то есть стойкая форма недоверчивости. Абсолютная трезвость в оценке вранья, когда дело касается осязаемого материально. И абсолютная слепая доверчивость во всех тех областях, куда не ступала наша нога в ботинке советского производства. И т. д., и т. п. — но и это уже озадачивает несовместимостью. Однако же — странным образом совмещающейся.

Национальная генетика, что ли, виною? Вообще-то — отчего бы и нет, ежели лексикограф Даль утверждает, что у нас искони одно из значений глагола «врать» — «искусно рассказывать» (такая снисходительность ко лжи о чем-то да говорит). Народное, преимущественно крестьянское сознание естественно сочетало трезвое знание, что почем в быту и в хозяйстве, где — шалишь, не надуешь, и доверчивую мифоманию насчет того, что вовне («— Что ж это такое Литва? — Так она Литва и есть. — А говорят, братец ты мой, она на нас с неба упала. — Не умею тебе сказать. С неба, так с неба». Островский, «Гроза», и, кстати, каков комментарий к нынешней нашей растерянности перед непредсказуемостью Прибалтики-Балтии!).

Впрочем, подобная констатация, все объясняющая изначальной природой, внушает сознание собственной иррациональности, почему-то безумно льстящее национальной душе. Во всяком случае — утешающее. Умом Россию не понять, значит, и взятки гладки. Но любая болезнь у народа не бывает врожденной, иначе бы он скончался, не успев сложиться в народ. Болеет — страна, государство, заражая народ своею болезнью.

Застарелое неучастие в жизни государства и общества — вот наша болезнь. Неучастие фактическое, когда — не дают, а потом уже и духовное, внутреннее, когда охота отбита: вы — верхи, мы — низы, творите, что вам угодно, нас не касается. И неучастие это, некогда привлекшее даже честолюбца князя Вяземского как форма духовной самостоятельности («...Даем себе потеху с задних лавок за свой алтын освистывать их честь»), было коварнейше преобразовано советской властью, чьи трубадуры трубили, напротив, о всенародной причастности к ее делам и ее словам («Человек проходит, как хозяин...»). Так сквозь недоверчивость — бедственную, но хотя бы здравую, отражающую реальность, — прорастала супердоверчивость, когда верят (см. начало заметок) вопреки самому своему неверью.

И вот наши выборы — это новейшая форма нового неучастия, форма отказа от выбора, не важно, чем продиктованная — интеллигентской брезгливостью или массовой беспомощностью перед необходимостью этот выбор делать. А наше слово, и прежде уценявшееся недоверчивостью тех, к кому обращено, нами же вконец обесценено, как отмененная денежная купюра. Предполагаю: надолго. И как иначе, если пресса или ТВ, талантливо использующие беспомощную доверчивость аудитории (вернее, ее доверчивость от беспомощности), — все они добились того, что само понятие «журналист», еще недавно рефлективно вызывавшее почтительность, рождает другой рефлекс: «А, из газеты?». И — в рожу!..

Да это куда ни шло. «В рожу» — оно хоть обидно и больно, но еще хранит в себе остаток почтения — не к тебе, изменившему слову, так к слову самому по себе. Хуже, если и презирать перестанут; мы-то ладно, раз заслужили, но ведь и сам народ, может, сам того не заметив, станет окончательно безразличен, беззащитен, беспомощен.