"ПАТРИОТЫ"ГБ анонсы публикаций перспективные досье профили авторов РГ-Р авторам РГ-Р ВЕРА. НАДЕЖДА. РОССИЯ.

о проекте РГ-Р условия просмотра, заказа и приобретения материалов

главная страница

"Московский Комсомолец"
№ 22698 от 18.05.01

ГОРЯЧИЕ ЧУВСТВА ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ
Швейцарки тоже плачут

Горячая любовь Запада к России вспыхнула с Гласностью, с подъемом Железного Занавеса, с уничтожением Берлинской стены... Потом эта любовь страдала от русской мафии и невероятного, всему миру видимого воровства... Потом эта любовь умерла под бомбежками Грозного.
Горячая любовь России к Западу загорелась от Перестройки, от надежд, что светлое будущее наступит немедленно... Потом эта любовь страдала от того, что Гуманитарная Помощь обернулась лежалыми макаронами и старой одеждой, а наши нефть и газ оказались более ценны, чем мы сами... Потом эта любовь умерла под бомбежками Югославии.

“Россия вошла в мировую семью народов”.
“Встреча России с ведущими странами Запада”.
Эфир забит бессмысленными фразами. И ладно, что эфир забит. Важно, что он забивает нам головы.
Не было встречи России с ведущими странами. И не будет. На Окинаве встречался Путин с Клинтоном, Шираком... — это было. Но Путин не Россия. Клинтон — не Америка. Предстоит встреча с Бушем, но и Буш — не Америка. Посмотрите на его явно злое и не очень умное лицо; мы же помним, что за него проголосовало меньшинство; и не любовь народа сделала его президентом, а устаревшая процедура.
Президенты, то есть начальники чиновников, — вот кто встречается, а не страны и не народы.
Встречаются люди одной породы, люди власти. Жестокие, лживые...
Нет? А как же Клинтон? Не жесток ли его приказ бомбить Югославию? Не лгал ли он суду и Конгрессу? (За это его чуть не сняли с должности. За ложь, а не за следы на Монике.)
А Буш? Начал с бомбежек.
А Ширак? Чуть ли не первое, что он сделал, — возобновил ядерные испытания. С точки зрения планеты — просто безумие.
Народы и страны не встречались ни в Хельсинки, ни на Окинаве, не встретятся в Генуе. И не могут. Места не хватит. Да и время у них (у народов) не совпадает. Между чукчами и американцами 20 минут лёту, и — века, если не вечность.
Встреча стран? Пустая фраза. Попробуйте вообразить, как это выглядит. Материки что ли лезут друг на друга?
Нет, Запад есть Запад,
Восток есть Восток.
И с места они не сойдут.
Встреча народов? Что ли в Генуе столпятся два миллиарда? — хаос, давка, ужасный шум, дышать нечем, общего языка нет — чего делать?
Попытки найти общий язык тонут в шаблонных фразах, в дипломатических вежливостях. А потом оказывается, что такие простые слова, как “решение проблемы”, Россия и Япония понимают совершенно по-разному.

* * *

Встреча с госсекретарем Швейцарии была назначена в Женеве в редакции газеты “Le Temps”. Эдуард Брунер — высший чиновник Швейцарии, кроме того, он — специальный представитель генерального секретаря ООН в Европе. Мы поговорили: Чечня, Югославия, бомбежки, поведение Совета Европы, что должен делать Запад, что — Россия...
— Не стоит сравнивать, — вежливо сказал я. — Вас, швейцарцев, как и многих на Западе, сбивает слово “бомбежка”. Бомбежка Белграда, бомбежка Грозного — слово одно, и кажется, что и проблема одна. Но человек, который своими глазами видел эти города, сказал бы, что это — другое, совсем другое. Белград цел, а Грозный выглядит так, как только четыре города в двадцатом веке: Сталинград, Варшава, Дрезден, Хиросима... Белград есть, а Грозного нет. Вот и вся разница.
И еще не надо сравнивать потому, что американцы бомбят чужих, а мы — своих. И т.д., и т.п.
И еще, сказал я, нам очень обидно, как Запад обращается с нами. Мы, конечно, сами во всем виноваты. Сами бомбим, сами воруем. Но вы ведь все эти годы нас поощряли. И коррупция, и чеченская война были вознаграждены: Запад изо всех сил помогал Ельцину избраться на второй срок.
...Во всех таких разговорах скрыто еще одно всеобщее непонимание. Скрыто в том смысле, что о нем не помнят, не думают. Кто эти “мы”? Кто этот “Запад”? Когда говорю “мы бомбим” — это ведь вовсе не я, и не мои товарищи, и не моя родня, и даже не стопятидесятимиллионный народ.
Это власть. А “мы” — это добровольное (советское) автоматическое принятие на себя коллективной ответственности. “В Афганистане мы воевали за...” — пишет в школьном сочинении девочка, никогда на танке по Кабулу не ездившая.
И кто этот “Запад”? Весь миллиард (или сколько там) жителей США, Канады, Европы? Но разве негры в Алабаме, разве “прогрессивные виноделы Франции” знают о нас что-нибудь, кроме слов “Горби”, “спутник”, “водка”?
Так что, говоря “Запад”, мы совершенно напрасно возлагаем на негров, виноделов и прочих мифических людей доброй воли коллективную ответственность. На самом деле Запад — это сотня негодяев, принимающих решения. Это они решают: где защищать демократию, а где устанавливать диктатуру, кого бомбить, а кого прощать.
...Беседа кончилась. Государственного секретаря проводили почтительно. Проводив его, главный редактор швейцарской газеты “Le Temps”, устроивший встречу, сказал:
— Давай, напиши вот то, о чем говорил. Поставим в номер.
Потом оказалось, что моя заметка вызвала много откликов: с утра — телефонные звонки, а к вечеру начали приходить письма (швейцарцы довольно редко пишут в газеты, зато почта там приходит в тот же день). Оказалось, что письма очень взволнованные.
Одно из них переслали мне в Москву. Но чтобы его понять, надо знать, в ответ на что оно написано. Мою заметку швейцарцы напечатали почти полностью. Убрали всего две фразы, возможно, слишком обидные. Одна была такая: “Надеюсь, вы (западные читатели) согласитесь, что если бы Гитлер после Польши пошел не на Францию, а на СССР, — Второго фронта не было бы никогда”.
Вот текст, который был напечатан в переводе на французский.

“РАЗОЧАРОВАНИЕ

Эпоха любви закончилась. Запад потерял всякую симпатию к России. И Россия — к нему.
Вспомните, как вы (здесь и далее “вы” — западные читатели. — А.М.) нас любили десять лет тому назад. И спросите себя: почему вы так влюбились? Не потому ли, что вдруг освободились от страха, который внушал нависающий над вами атомный монстр?
Что до нас — мы вас полюбили потому, что поверили вам. Мы поверили, что вы нас возьмете в эту счастливую, свободную, сытую жизнь. Но вместо этого нам прислали старые макароны и старую одежду. И начали учить: это хорошо, а это плохо.
Мы подняли железный занавес. Вы ужесточили визовый режим.

Все мы, взрослые жители России, учились в СССР. Мы ходили в советскую школу и выучили вот что.
Русские спасли Европу от Чингисхана. Триста лет татарские орды буксовали в нашей крови. Триста лет мы защищали Европу нашими телами. И отстали от нее на триста лет. Сколько жертв... И никакой благодарности.
Русские спасли Европу от Наполеона. Москва сгорела дотла. Победители остались в рабстве.
Русские спасли Европу (и весь мир) от Гитлера. Тридцать миллионов убитых, десятки миллионов искалеченных, сотни разрушенных городов.
Какие великие победы — и какие горькие плоды. Спасенные счастливы и богаты, победители бедны и несчастны. От этого еще больнее насмешки, пренебрежение и прозвище “дикари”, которое постоянно приходится слышать. И никаких признаков благодарности.

Мы всегда хотели быть Европой. И никогда не хотели быть Азией. В десятом веке здесь приняли христианство.
Петр Великий и все цари до него и после него посылали молодежь учиться в Европу. И именно из Европы мы приглашали архитекторов, врачей, инженеров и парикмахеров.
XIX век, золотой век России, век Пушкина, Достоевского, Толстого, Чайковского, Менделеева (после Менделеева я в скобках написал, что те, кто учил химию в школе, поймут, о ком я говорю. Эту скобку тоже сократили. — А.М.). Это было время, когда все, кто хотя бы восемь лет ходил в школу, говорили на французском, немецком, английском, изучали латынь и греческий. Русские чувствовали себя европейцами и были ими.
Но Европа никогда не переставала считать нас азиатами. И когда она добиралась до нас, она кричала: “Хенде хох, руссише швайн!”. И она нас уничтожала, не считая.

Вот с таким грузом за спиной наш простой россиянин должен понять, почему бомбить Югославию можно, а Чечню нельзя. Он спрашивает себя: на что опереться? Кому верить? На что надеяться? Никто его не любит, все его обманывают. Он ловит себя на мысли: Западу хочется, чтобы было побольше русского газа и поменьше русских.
Запад соблазнил Россию. Он некоторое время играл с ней, он ее немножко учил демократии. Потом, когда она показалась ему уродливой и опасной, он ее бросил.
Бедная Россия в какой-то момент поверила, что ее возьмут в богатый демократический рай. Но прекрасный Запад с самого начала точно знал, что в этом раю все места уже заняты”.

* * *

В ответ на эту заметку в “Le Temps” среди прочих пришло такое письмо:
“Я, не плачущая уже очень давно, долго плакала над Вашей сегодняшней статьей. Я вынуждена согласиться с Вами в том, что касается Вашего критического взгляда на Запад, который является, в отношении России и многих других стран вопиюще безграмотным и полным непреодолимых предрассудков. Запад, который относится ко всему, отличному от него, как к “экзотике”, а значит, как к чему-то в итоге утомительному и не заслуживающему иного, кроме поверхностного, понимания.
Мое сердце хотело бы сказать Вам (здесь и далее “Вам” — это Минкину, а “вам” — это русским. — А.М.), что Вы ошибаетесь. Я вас люблю. Я прекрасно знаю, чем я вам обязана. Просто существованием, для начала, потому что без Русских моя мать погибла бы в концентрационном лагере. Я знаю это с рождения и до сих пор не забыла. Я обязана вам еще и тем, что теперь у меня есть дочка Оксана. Я не могу представить себе моей жизни без нее. Моя признательность России безгранична. Так же, как и моя любовь к ней. Я воспитываю мою дочь в уважении и любви к ее первой семье и к ее стране. Благодаря моему ребенку я тоже стала русской, и я хочу сказать Вам, что очень этим горжусь. Мне бы хотелось видеть нас как мостики между нами тамошними и нами здешними. Если мы не можем рассчитывать на политических и экономических деятелей, чтобы создать эмоциональные связи, мы можем рассчитывать на наше желание быть человечными, обращаться к друг другу без намерения указывать другому, что и как он должен делать, думать или говорить. Конечно, это как капля в море. Но море, не состоит ли оно из миллиардов капель?
Вот почему, читая Вашу статью, я плачу. У меня такое ощущение, что, уставшие, оскорбленные, вы закрываете дверь. И что дураки, невежи, носители предрассудков опять побеждают. Я не хочу такого будущего ни для себя, ни, тем более, для Оксаны.
Когда Вы приедете домой, не забудьте и скажите тем, кто Вас окружает, что и здесь есть люди, которые вас любят, которые уважают вас, которые думают, что вы смелый, сильный и терпеливый, очень терпеливый народ, и которые уважают вас за это. Что есть люди, которые пытаются и создают-таки нити дружественных связей с вами. Эти истории, о которых не пишут газеты и не вещают другие средства массовой информации, существуют. И они искренни, они надежны. Подумайте о них перед тем, как закрыть дверь, прошу вас.
Ваша Мириам Меттан”.

* * *

Если бы к нам так относился весь Запад... Но, увы, такие душевные люди никогда не оказываются у руля. Да и среди простого швейцарского народа их немного. Госпожа Меттан, удочерившая больную русскую девочку, — это особый случай, редкий, не делающий погоды.
Простой человек, может, и рад всей душой устроить всеобщий мир. Но войну начинают, не спрашивая простого человека. Его роль — это храбро сражаться, беззаветно проливая... до последней капли и т.д.
Политики и правители устраивают то горячую, то холодную войну.
Простой народ — всегда жертва, бессильная что-либо изменить.
Поэтому надежды, что взаимопонимание будет все же достигнуто, возлагаются на людей искусства. Гастроли балета, гастроли музыкантов, спектакли, артисты — вот что должно рассказать им о нашей душе, нам — об ихней.

* * *

Сколько-то лет назад в Доме актера обмывали шумный успех немецких “Трех сестер” режиссера Петера Штайна, которого театральные боссы любя называли Петей.
Штайн купался в лучах славы, не вполне, на мой взгляд, заслуженной. Россия у него не вышла, но в Германии та клюква, которую он поставил, сошла, видимо, за настоящую. А в Москве его просто принято обожать — вот и хлопали.
За столом было человек 10—15. Лавров, Смоктуновский, театральное начальство, не позволявшее “Петю” ругать, а я затесался туда, поскольку имел вопрос.
Постановка немца Пети была правильная. Со слезами, криками, малахаями, зипунами и даже с присядкой (дворяне плясали, не дворовые).
...В “Трех сестрах” есть момент, когда старик-посыльный из городской управы приносит Андрею (сыну генерала, интеллигентному брату интеллигентных сестер, дворянину) бумаги на подпись.
АНДРЕЙ: Отчего же ты пришел так не рано? Ведь девятый час уже.
ФЕРАПОНТ: Я пришел к вам, еще светло было, да не пускали всё. Барин, говорят, занят. Занят так занят, спешить мне некуда.
Немецкий Ферапонт вошел к барину в тулупе, в ушанке, на воротнике и на шапке искрился толстый слой отличного бутафорского снега. Русская зима, о я, я, tulup, walenki, sugrobi. Ferapont стряхивал sneg, было очень красиво.
...Действие происходит где-то на севере России. “Здесь такой здоровый славянский климат!” — радуется полковник Вершинин, а Маша все мерзнет, даже летом: “Живешь в таком климате — того и гляди снег пойдет!”
Зима. Темнеет рано. В пять уже густые сумерки. Старик пришел — еще светло было — значит, не позже четырех. Пустили в девятом часу. Вот его снегом и занесло. Немец и друга не всегда домой пригласит, предпочтет угостить в ресторане. А уж курьера...
Но вообразить, что русский Ферапонт три-четыре часа простоял на морозе?!
Он, конечно, сидел на кухне, старуха-кухарка поила его чаем, а может, и еще кое-чем, и он, конечно, входит к барину без тулупа, распаренный, и уж само собой без шапки (православный!), веселый: “Занят так занят, спешить мне некуда”.
Так что у Штайна это были не русские. Но и, само собой, не немцы; не станут немецкие офицеры вприсядку плясать. Это были “русскиевыдуманныенемцем”.
Что Штайн нас не знает и не понимает — ясно. Но свою публику он понимать должен. А поскольку немец работает чисто, огрехов не допускает — должен был продумать все до мелочей. И значит, во всем должен быть у него смысл. И потому вопрос у меня был не о России, а о спектакле. И когда несколько рюмок уже пропустили — только vodka, я, я! — я спросил со всею вежливостью:
— Петер, а почему у вас в спектакле офицеры в каких-то бесформенных мешках? Царская армия — золотые погоны, портупеи, выправка.
— Видите ли, — ответил Штайн, — мне было важно, чтобы зрители полюбили полковника Вершинина, поручика Тузенбаха, вообще полюбили всех героев — вот и пришлось придумывать костюмы, которые были бы как можно меньше похожи на военную форму. В Германии офицерская форма не вызывает симпатий.
— С тех пор?!! — обомлел я.
— С тех пор, — подтвердил Штайн.
Что такое “с тех пор” объяснять не пришлось.
На всякий случай я уточнил:
— Не советская форма отталкивает зрителей-немцев?
— Нет, не советская. Наша, немецкая. Вообще офицерская. У Гитлера была очень эффектная форма: высокие фуражки, кокарды, щеголеватая выправка тоже была. Теперь всё это... Немцы хотят быть штатскими.
После того разговора думаю, что немножко понял сегодняшних немцев.
Но и Петя Штайн что-то понял о нас. Ведь у нас “всё это” совсем иначе.

Александр Минкин