"ПАТРИОТЫ"ГБ анонсы публикаций перспективные досье профили авторов РГ-Р авторам РГ-Р ВЕРА. НАДЕЖДА. РОССИЯ.

о проекте РГ-Р условия просмотра, заказа и приобретения материалов

главная страница

"Московский Комсомолец"
№ 22751 от 21.07.01

КРЕМЛЁВСКОЕ МАСЛО

— Вот я сейчас вас угощу, — сказала бабушка, открывая холодильник. — Вы такого никогда не ели.
“Такое” оказалось пачкой в серебряной обертке с мутной картинкой, изображающей Кремлевский дворец съездов в зимний день. Надпись над дворцом разъясняла, что в серебряную обертку завернуто двести пятьдесят граммов сливочного масла “Кремлевское”. На обратной стороне пачки шрифтом помельче было написано, что данное масло изготовлено специально “по заказу Администрации”.
— Как вы думаете, что за администрация такая загадочная? — бабушка рассматривала надпись, надев очки на нос. — И кого она администрирует? Главное, с большой буквы — “АААдминистрация”. Можно подумать, небесная канцелярия себе масло заказывает...
— Тонкий намек на толстые обстоятельства, — сказал внук, накануне благополучно осуществивший трансформацию из старшеклассников в студенты. — Пиаровский ход. Покупателю недвусмысленно дают понять, что именно такое масло подают в столовой Администрации президента.
Слово “администрация”, по его мнению, специально написано было с большой буквы, чтоб даже самая глупая бабушка поняла: маслице с барского стола, а в обычный магазин попало случайно, поэтому надо хватать. В другой раз уже, может, так не повезет. Это сегодня в Кремле образовались излишки, вот их и выкинули на прилавок. А в обычный день кремлевские мечтатели свое масло сами съедают, до последнего кусочка, и если сейчас его не купить, лишишься шанса отведать пищи небожителей. Помрешь, не вкусив амброзии и нектара.
— Верно, тут так и сказано, — закивала бабушка и отвернула край обертки. Внизу совсем уже мелкими красными буквами шла надпись, исполненная со всей строгостью минздравовского предупреждения: “Не для широкой продажи”.

* * *

Масло не для широкой продажи — это какой-то продуктовый парадокс.
Не для широкой продажи могут быть лекарства или пистолеты, то есть товары, которыми в определенных обстоятельствах люди могут нанести вред себе и окружающим. Но какой вред у сливочного масла?
О, вреда нет никакого. Наоборот, подразумевается польза, и она такая огромная — но, конечно, лишь именно у этого масла, — что всем его есть нельзя, только ограниченному кругу, только избранным. Но если милостью судьбы вам все же удастся попробовать их масло на вкус, вы на несколько секунд как бы тоже станете одним из них. Как бы приобщитесь к лику святых. Ну, если не святых, то власть имущих — в нашей стране это очень близкие понятия, почти одно и то же.
За приобщение не жалко отдать двадцать рублей, правда? Поэтому из всего изобилия ярких пачек с маслом вы наверняка выберете эту, которая не для широкой продажи. Ведь в ней, кроме масла, еще столько всего! И любопытство детское, и подобострастие холопское, и лестное ощущение сопричастности и избранничества...
Всего двадцать рублей, а сколько удовольствия,
всего двадцать рублей, и вы покупаете,
и тут же покупаетесь сами
вместе с вашими потрохами,
тоскующими о распределителях, талонах, карточках и дефиците,
о сладкой радости человека-добытчика,
который не пашет, не строит,
не создает, не созидает,
а рыщет по магазинам,
стоит в очередях и отмечается по ночам,
идет на жертвы и ухищрения,
чтоб только урвать очередной твердый кусок
и утащить к себе в нору, засунуть, примастрячить
и любоваться им с чувством неполного удовлетворения,
неполного — потому что не все куски еще собраны,
и нужно снова бежать, выходить на охоту,
в этом деле нельзя терять ни минуты,
ведь каждый новый кусок приближает к избранным,
у которых все твердые куски уже собраны,
и в этом их принципиальное отличие от неизбранных,
поэтому, чтоб к ним приблизиться,
нужно просто набрать как можно больше таких же кусков, как у них,
вот и все.

* * *

Появление “Кремлевского масла” на прилавках можно было бы считать зеркалом настроения нации и адекватным ответом на социальный запрос. Но, к счастью, все же не все россияне изнывали от стремления приблизиться к ограниченному кругу хотя бы в желудочном отношении. В частности, молодое поколение, выращенное в бездефицитных условиях, довольно спокойно относилось к съедобным атрибутам высокого положения в обществе, предпочитая не поглощать с остервенением твердые куски, а развиваться умственно и духовно.
Именно из-за этого внук-студент и не хотел уезжать на дачу к бабушке даже на два дня. Опасался так надолго отрываться от цивилизации. Тем не менее удалось его убедить, напирая главным образом на бледный и малопривлекательный внешний вид, приобретенный в ходе сдачи экзаменов, который необходимо срочно поправить. Однако, как вскользь отметил дедушка, этот выезд на дачу, по всей видимости, был последней сдачей позиций со стороны внука.
“Теперь он вам в руки не дастся”, — пообещал дедушка, ставя точку в процессе воспитания. “Да-да, я, помню, тоже сдала экзамены в институт, и все, уже никого не слушала, и никакая учеба меня совершенно не интересовала”, — сделала неожиданное признание бабушка. “Канал зарос, сигнал не проходил”, — прокомментировал внук, успевший за полтора часа у бабушки смертельно соскучиться по цивилизации и друзьям, от которых его оторвали заботливые родственники.
Друзья у него были замечательные. Один друг изучал магию, ходил в черном и считал фотоаппарат “бесовским изобретением”. В школе на выпускном вечере он чувствовал себя неважно. “Здесь слишком много фотографируют, — жаловался друг после торжественной части. — Боюсь, я навеки застряну в этом пространственно-временном континууме”. Спать он ложился в семь утра, вставал в шесть вечера, по ночам сидел в Интернете, общался с картами и медитировал.
Второго своего друга внук видел вчера по телевизору. Последние две недели этот друг сдавал экзамены в Московский государственный университет. Наконец все сдал и пришел вместе с прочими абитуриентами на торжественное объявление проходного балла и списков зачисленных. Каково же было их изумление, когда вместо списков им, изнывающим от волнения и жары, выкатили лидера Компартии Китая Цзян Цзэминя и президента Российской Федерации Владимира Владимировича Путина!
Абитуриенты, разумеется, опешили от такого поворота, а Цзян Цзэминь, не дожидаясь, пока они придут в себя, принялся читать лекцию на русском языке. Читал он долго, но абитуриентам деваться было некуда — ведь надо узнать, поступили они в университет или нет. Поэтому все стойко терпели, и лишь одна девочка застонала, да и то не сразу, а только когда лекция уже закончилась и было объявлено, что Цзян Цзэминь еще умеет петь по-русски и сейчас споет.

* * *

...Внук рассказывал эту веселую историю бабушке, а по телевизору тем временем шли новости — супермассовая пресс-конференция президента, которую ему специально устроили накануне “Большой восьмерки”, чтоб западная пресса побольше сейчас поосвещала Путина в плане “современный правитель, не боится трех сотен журналистов и отвечает на любые вопросы”, дабы придать ему в Генуе дополнительный вес и актуальность.
Президент действительно отвечал живо и разумно, говорил правильные слова и производил приятное впечатление. Его нежелание выносить Ленина из Мавзолея восприняли с одобрением и внук, и пращуры. “Знаменитая мумия, со всего мира к нам люди приезжают на нее смотреть, а мы возьмем и в землю закопаем. Конечно, это будет не по-хозяйски”, — заметил внук, и все с ним согласились.
Некоторые ответы, впрочем, вызывали легкое недоумение. Скажем, уверенность президента, что в регионах уже “наведен порядок”. Какой порядок, если в одном регионе только что губернатором стал чисто конкретный пацан, в другом коммунист, а кандидаты Кремля с треском провалились?
Или упрек президента иностранцам, которые не благодарят нас за то, что в Чечне власти больше не устраивают публичные казни, а бандиты не отрезают людям головы. Здесь тоже не вполне понятно, за что, собственно, благодарить, поскольку казни как были, так и есть — и военные чеченцев казнят, и бандиты военным головы отрезают. И не военным, кстати, тоже. Своих же чеченцев казнят — всяких глав администраций и прочих “национал-предателей”. Так что в целом народу в Чечне сейчас гибнет гораздо больше, чем до войны. Наверно, раз в пять больше. Другое дело, что не публично они гибнут, а по-тихому. Но разве ради камерности и скромности казней затевалась эта война?
...А в новостях уже рассказывали про судно “Майо”, которое зачем-то гоняют взад-вперед — то к месту гибели “Курска”, то обратно в порт, — и никто не знает, что там у них происходит, страшная тайна, журналистов близко не подпускают, и остается только гадать.
— Мне кажется, они нашли завещание Суслова, — вдруг сказала бабушка, поправив пальцем очки. — Потому что теперь по новостям вообще ничего не поймешь: какие события, зачем, почему? Но если о чем-то вдруг совсем перестают говорить — будьте уверены, там что-то случилось.
— Кто такой Суслов? — спросил внук.
Бабушка с дедушкой вздохнули.
“Небось на весь подъем “Курска” надо дней двадцать, если не десять, — лениво прикидывал внук. — Они там сели, побазарили, сделали контракт не на двадцать дней, а, скажем, на шестьдесят. Ну, чтоб бабок побольше заплатить за этого “Майю”, а его хозяева, конечно, поделятся с нашими. Половину отдадут или сколько там у них положено... Поэтому теперь и тянут время, делают вид, что чем-то очень важным заняты. А на самом деле — обыкновенное “кремлевское масло”.
Внук подошел к окну. По раскаленной желтой дороге шел странный человек в кепке и пиджаке, которые тысячу раз уже промокали под дождями и выгорали на солнце, и теперь нельзя было сказать, какого они цвета. Сам человек был низкого роста с кривыми плечами — очень загорелый, морщинистый и худой. Похоже, и ноги у него были разной длины, от чего он заметно прихрамывал. Человек вел за руль дребезжащий велосипед, на руле висела авоська, набитая скомканными, пожелтевшими газетами.
Вид у человека был настолько необычный, дикий, непривычный глазу внука, привыкшему к московским улицам, разноцветной толпе, продвинутым друзьям в широких шортах и ярких майках, что в этом заурядном сельском жителе ему вдруг почудилось что-то инопланетное.
— А они... они здесь по-русски говорят? — спросил он бабушку, не отрывая от человека изумленного взгляда.
Но тут же опомнился и сам засмеялся, поразившись себе и собственным мыслям.

* * *

За городом еще как-то можно было жить, а в Москве жара стояла страшная, люди прятались в тени, дышали тяжело и часто, как набегавшиеся собаки. На работе народу теперь было заметно меньше, чем обычно, а те, кто еще приходил, искали место попрохладнее, собирались группками где-нибудь в туалете возле крана с водой, полумертвые, похожие на тараканов, которых траванули, но еще не до конца, не до смерти, еще есть надежда “отпиться”.
Из-за жары все время хотелось пить, а вот есть совершенно не хотелось. Даже масла “Кремлевского”. Хотя на него как раз жара никак не влияла. Оно не портилось в надежных морозильниках, а только крепло, твердело, берегло энергетическую ценность и готовилось к не широкой продаже широким массам.

Юлия Калинина