ЧП СОЮЗНОГО МАСШТАБА

Путч 1991 года, торжество народных масс, Ельцин на танке...

Минуло девять лет, и буквосочетание ГКЧП всплывает только в исторических монографиях новейшего времени. Каждый год в середине августа газеты и телевидение пытаются вновь и вновь проанализировать, «что это было» - каждое СМИ со своей точки зрения. Но почти ни одна публикация и передача не обходятся без упоминания трясущихся рук вице-президента Янаева.

Наверное, это трагедия: войти в историю именно в таком образе.

МОЛОДЫМ ВЕЗДЕ У НАС ДОРОГА

Геннадий Янаев родился в Горьковской (Нижегородской) области, в деревне. В семье было трое детей: помимо Геннадия, старшая сестра Майя и брат Марат (его уже нет в живых). Отец погиб на войне, мать осталась кормильцем, поильцем и воспитателем. Работала агрономом - и на собственное подсобное хозяйство не оставалось ни сил, ни времени, жили трудно.

Янаев закончил факультет механизации Горьковского сельхозинститута. Стал - сразу - начальником мелиоративного отдела РТС (ремонтно-технической станции).

...На всех местах службы, как уверяет Геннадий Иванович, мучило его чувство собственного несоответствия, недотягивания до должностных требований. И, в общем, деревенский парень ни к какому особому повышению, к карьере - вполне допустимое желание любого мужчины - не стремился. Все получалось само собой. Примерно по одной схеме.

- Это был 1963 год, всего через четыре года после окончания института. Раздается звонок из Горьковского обкома партии: в девять утра быть. Что взять с собой? Голову. Тогда как раз разделили обкомы на сельские и промышленные, и мне предложили стать вторым секретарем и курировать сельское направление. Конечно, определенную стандартную стезю в комсомоле я уже прошел, но вовсе не думал посвящать этому жизнь. Поэтому долго не соглашался. Правда, за год до этого в партию вступил - и на прямо поставленный вопрос («Ты коммунист?») адекватного ответа не нашел: ясно, что все решили за меня. Я попросил тогда дать мне возможность посоветоваться с народом, я же с людьми работаю... Советуйся, но послезавтра конференция, должен на ней быть - утверждать будем. Меня в РТС отпускать отказывались единогласно, послали в Горький гонцов, но было уже бесполезно: с партией не поспоришь.

...Потом Янаев заочно окончил юридический институт. Понемногу привык к обкомовской работе, вырос до первого секретаря. Защитил диссертацию по актуальной в 1968 году тематике: «Проблема становления прогрессивных тенденций в международном молодежном движении развитых капстран» (троцкизм, анархизм). Стал кандидатом исторических наук.

Поехал руководителем группы на Олимпиаду в Гренобле - и по возвращении опять получил приглашение явиться к девяти утра, на этот раз в ЦК КПСС, к первому заму заведующего отделом оргпартработы. Там ему сообщили о новой должности: заведовать Комитетом молодежных организаций СССР. До того в закрытом городе Горьком Янаев видел единственного иностранца: первого секретаря монгольского ревсомола с непроизносимым именем. А тут... В КМО работала «белая кость»: выпускники МГИМО. КМО - это зарубежные гости и зарубежные поездки. В условиях «железного занавеса» чем не счастье? Янаев, однако, вновь стал отказываться: без меня меня женили. И снова получил добрый совет: не горячись, все решено.

КМО тогда переживал внутренние склоки, постоянные конфликты с ЦК ВЛКСМ... Его даже пренебрежительно величали ЧМО. Геннадий Иванович приехал «комиссаром в кожанке» наводить порядок. Видимо, удалось, раз «терпели» 12 лет. Люди, работавшие с ним на каком-либо этапе, все без исключения отзываются о Янаеве до неприличия хорошо. И о его чувстве юмора, и о порядочности, и об умении - главном, пожалуй, для руководителя - даже не будучи достаточно компетентным, окружить себя квалифицированными специалистами и прислушиваться к чужому мнению.

ЗИГЗАГ УДАЧИ Янаев

Потом Янаев стал «подпольным» (да и фактическим - внук родился!) дедом, старым для комсомольской работы. Нужно было искать что-то еще. От многочисленных «выездных» вариантов отказался: «Не мое». Язык серьезно так и не выучил, чувствовать себя из-за этого ущербным не хотел.

Получил новое назначение: заместителем председателя Союза советских обществ дружбы.

- Председателем там была великолепная женщина, славной души человек, Зинаида Михайловна Круглова. Трагическая судьба: полюбила молодого человека, он погиб в первые дни войны, и потом она жила только работой. Забыть не смогла. А в 1986 году, в один из выходных дней, когда я по привычке приехал на некоторое время на работу, позвонил председатель ВЦСПС Степан Алексеевич Шалаев, очень славный человек, пригласил на встречу. Я был не протокольно одет - но все же поехал. И получил предложение стать в профсоюзах секретарем по международным вопросам. Повели меня на утверждение к завкадрами ЦК Разумовскому, а тот побежал к Лигачеву за «добром». Просидел я в приемной долго-долго и ушел. Выяснилось, что Лигачев не глядя отбросил мою объективку: «Опять комсомол!» Шалаев, однако, на своем настоял.

Но и в профсоюзах мне поработать долго не пришлось. Начался XXVIII съезд, меня вызвали в кабинет Горбачева: «Есть мнение сделать тебя членом Политбюро, секретарем ЦК». Я просто опешил. Отказывался: во-первых, только начал трудиться, и, во-вторых, к тому времени профсоюзы уже объявили себя независимыми от всех партий. Меня опять спросили: коммунист? Как же меня тогда товарищи в ВЦСПС клеймили, предателем называли. Но мало того. Стоило мне переехать на Старую площадь, Горбачева посетила новая идея: сделать меня главой компартии России вместо Полозкова, на которого тогда демократы «катили волну». Каюсь, я обегал всех знакомых первых секретарей обкомов, «совет старейшин» - просил дать Ивану Кузьмичу возможность еще поработать, не поддерживать идею Горбачева.

Потом он собирался назначать меня председателем Гостелерадио, что вообще нонсенс. Стыдно было бы прийти туда, ничего не зная, не имея никакого отношения к этой области. Я умолил Николая Ивановича Рыжкова и других членов Политбюро, и они отговорили Горбачева.

Ну, а потом, на Съезде народных депутатов, в один день сделал меня вице-президентом, не дав времени обдумать предложение. Коммунист? Перестройку поддерживаешь? Такая вот кадровая политика. Такая вот жизненная стезя...

«МОЖЕТ, СКАЗАТЬ ЧТО ХОТЕЛ?»

- Может быть, вы приглянулись ему как человек?

- У нас никогда не было внерабочих отношений. Даже жена моя, получая приглашения от Раисы Максимовны на какой-нибудь праздник, куда звали всех высокопоставленных жен, всегда придумывала повод, чтобы не ходить.

Да и как с ним было по-человечески общаться? Иногда приходишь на работу, вдруг «ревун» - прямой телефон: «Зайди ко мне». И Горбачев полтора часа говорит... А ты чувствуешь себя, как глупая лошадь, только головой киваешь. Если удалось два слова вставить - считай, диалог состоялся. Выходишь и думаешь, как в том анекдоте: может, сказать что хотел?

- Вице-президент, в принципе, второй человек в стране. Что входило в ваши обязанности?

- Я курировал рабочее движение, профсоюзные, национальные движения... А как раз в это время разгорались межнациональные конфликты по всей стране, от ответственности за которые Горбачев всегда уходил, переваливая эту ответственность на других. Я-то, к счастью, не застал ни Тбилиси, ни Вильнюс, ни Баку - мне не в чем оправдываться. Но в тех ситуациях Горбачев тоже нашел виноватых - военные, КГБ, милиция, но только не президент.

СИТУАЦИЯ НАПРЯЖЕННАЯ

- К вопросу об ответственности. Объясните, пожалуйста, мотивы создания ГКЧП, который демократы именуют «хунтой».

- Понимаете, ситуация в стране складывалась очень тяжелая. Кризис во всех областях. «Пятая колонна» действовала практически открыто. Произошло смыкание так называемых демократов, которые потом сами себя высекли как унтер-офицерская вдова, и националистических, профашистских, народных, полународных фронтов, скажем, в Прибалтике. Причем деятельность этих фронтов тщательно координировалась из определенного центра. Я говорю об этом не для того, чтобы обвинить в чем-то иностранных «врагов», но мне представляется очень показательным заявление бывшего директора ЦРУ Роберта Гейтса: «Мы понимали, что Советский Союз нельзя взять ни экономическим нажимом, ни гонкой вооружений, ни, тем более, силой, нужно было спровоцировать, организовать, стимулировать внутренний взрыв».

В государстве сложилась странная ситуация: Павлов как председатель кабинета министров был повязан по рукам и ногам, ни одно - даже жизненно необходимое - экономическое решение не могли принять без Горбачева, а Горбачеву всегда некогда, он приезжал к 11 часам дня, в 6 часов уезжал, потому что ему с Раисой Максимовной надо было прогуливаться. Но мог ночью позвонить с дачи и поставить на уши кого-то.

Были, конечно, и объективные трудности. Но существовал и открытый саботаж. Многие исповедовали принцип: чем хуже, тем лучше. В мутной водичке всегда можно выловить крупную рыбку.

Страна вступала в уборку урожая, а нет горючего, запчастей. С полок магазинов исчезали продукты. Когда Москву решили подкрепить целевыми поставками из соседних областей, я был свидетелем, как поднимали рабочие отряды на разгрузку, а к ним подходили качки в кожаных куртках и говорили: ребята, вот вам деньги, вы уже разгрузили. Товар сгнивал, на подъездах к Москве отлавливали фуры, опрокидывали в кювет. Фактически это была открытая диверсия.

- И кому это было выгодно, как принято спрашивать в процессе следствия?

- Сейчас эти люди на слуху. Один - всенародно любимый и исключительно плодовитый как писатель - Борис Николаевич. Гаврила Попов, Афанасьев. Потом они пришли во власть. И, кстати, не скрывали, что в 1991 году сознательно вели дело к обострению ситуации в стране.

Была цель: изменить режим и свалить Горбачева. Попов несколько раз признавался прессе, что они понимали, как слаба власть центра. Надо было готовиться к изменениям. Но изменения произошли слишком быстро.

Был и властный кризис. Сейчас уже ясно - обусловленный предательством Горбачева. Он всегда вел себя достаточно цинично в кадровой политике, провоцировал неуверенность в руководящих кадрах. Стоило первому секретарю выступить с маленькой критикой, собирался пленум - и недовольного смещали. За шесть лет в некоторых областях руководители менялись по три раза.

Горбачев заявлял в публичных выступлениях: «Вы давите на этих партийных чинуш снизу, а мы будем - сверху». В итоге кадры были деморализованы, партия, которая должна была первая перестраиваться, уподобилась командиру, развернувшему полк в атаку и оставшемуся в окопе. По всем азимутам делалось все, чтобы разрушить ту скрепу, на которой держалось государство. На местах, боясь ответственности, ждали решений из Центра, а Центр болтал и ничего не делал.

Несколько раз мы - высшие руководители, своеобразное политбюро - собирались на обсуждение различных вопросов, стратегических и тактических. Доказывали, что страна катится в пропасть, надо принимать меры.

НА ПОЛПУТИ К РАЗВАЛУ

- И тогда Горбачев вполне официально дал задание силовикам - Крючкову, Язову, Пуго - разработать программы чрезвычайных мер. Введение чрезвычайного положения в отдельных регионах, по всей стране, прямое президентское правление в отдельном регионе и в стране. Ему предоставили четыре разработанных варианта, которые Горбачев благополучно положил под сукно.

И тут происходит страшное. Под чьим-то, видимо, давлением Президент СССР принимает единоличное решение о начале работы над проектом нового союзного договора. Хотя только в марте 1991 г. 76 процентов жителей СССР на референдуме проголосовали, что Союзу быть.

Любой здравомыслящий политик решал бы проблемы взаимоотношений центра и территорий изменениями в Конституции, регулирующими эти новые взаимоотношения и снимающими коллизии. Горбачев избрал другой путь.

И в обход Верховного Совета начинается Новоогаревский процесс, куда собираются все президенты республик, и на юридически безграмотном уровне начинают обсуждать проблемы нового союзного договора.

Забегая вперед, хочу сказать, что, когда мы ознакомились с этим проектом - примерно 14 августа, когда была сознательно организована его утечка в прессу (а на 20 августа намечалось подписание), у нас волосы дыбом встали.

Когда я, будучи узником и злоупотребляя гостеприимством «Матросской тишины», прочитал документы по нашему делу, нашел там заключения независимых правоведов, где было сказано: этот договор фактически означал ликвидацию СССР.

Готовили проект в обход парламента, где тогда были собраны лучшие юридические кадры. Правительство и силовики высказали несколько поправок, а Лукьянов предложил от имени парламента радикальные изменения, но все было проигнорировано.

– 3 августа прошло заседание кабинета министров. Состоялся очень жесткий разговор, где вещи назывались своими именами: СССР в агонии, у последней черты. Тогда Горбачев заявил: «Мы пойдем на любые меры, вплоть до чрезвычайных, но развала страны не допустим!» И 4-го улетел отдыхать в Форос. Я общался с ним по телефону, последняя беседа была 17 августа, он пообещал вернуться 19-го. К слову, подписать союзный договор выразили согласие только шесть республик, и то с большой натяжкой и оговорками: кое-какие коррективы были необходимы даже с их точки зрения.

– Но Михаил Сергеевич вроде бы был решительно настроен.

– Горбачев не был способен на действия. Он прекрасно знал о состоявшейся еще в конце 1990 года полузакрытой встрече Ельцина, Назарбаева и Кравчука, где и проектировалось будущее СНГ. СССР не будет, утверждали они.

Это были прямые действия, направленные на разрушение государства, на нарушение конституционного строя. Измена Родине, предусматривающая уголовную ответственность, к которой пытались привлечь потом нас.

Ельцин неоднократно летал в Прибалтику и всячески стимулировал обострение националистической истерии... То есть, как я теперь понимаю, помогал Горбачеву в решении задач, поставленных перед тем определенными силами.

Тогда же я дискутировал по ТВ с Хасбулатовым, заявлявшим, что РФ никогда не выйдет из состава СССР. Но я привык судить о намерениях не по словам, а по действиям. Как было понимать призывы о создании собственных вооруженных сил, милиции, границ, таможни - именно об этом твердили и Ельцин, и Кравчук? Это элемент распада или нет? А на словах-то Ельцин убеждал Горбачева, что он за СССР. Фактически же было сделано все, чтобы выбить из-под Союза базу, на которой он держался.

Ельцин заявил, что высший закон на территории республики - ее Конституция. В случае, если она противоречит Конституции Союза, законы СССР не действуют, и за выполнение союзного закона «виновные» в этом выполнении будут, по российскому законодательству, привлекаться к уголовной ответственности. Вся собственность на территории республик переходит в их ведение, включая союзную.

Еще он говорил о необходимости ввести одноканальную систему налога. То есть Россия решает, сколько дать на общесоюзные программы. Встал Ельцин в нормальном агрегатном состоянии (в котором никогда не был) - даст копейку. Нет - как знаете.

Получается, что в государстве под названием СССР нет ни единого конституционного, ни финансового, ни территориального пространства.

Зато есть болтающий президент, который сидит в Форосе и выжидает, что будет.

ХРОНИКА ТРЕХ ДНЕЙ

- Прошло девять лет, люди подзабыли подробности. Расскажите, пожалуйста, хронику трех дней.

- 18 августа в Форос вылетела «группа товарищей». Варенников, Шенин, Плеханов, Болдин, Бакланов. Чтобы в последний раз сказать: дорогой друг и товарищ, надо что-то делать. Он перепугался, когда они прилетели без звонка, спросил: будете арестовывать? «Что вы, Михаил Сергеевич, просто посоветоваться хотим». Он успокоился, начал жаловаться на плохое самочувствие.

Решили, что пришло время вводить чрезвычайное положение. Горбачев положил перед собой лист бумаги и написал фамилии тех, кто возглавит комитет. «Я должен сохранить лицо, а вы валяйте, действуйте!» - с этим они и улетели в Москву.

Я до 18 августа ничего не знал (это к вопросу, кто против кого заговор готовил). Был в гостях у приятеля, позвонил часов в восемь Павлов, сказал, что все собрались в Кремле, пригласил и меня. Я принял к сведению и продолжал сидеть в гостях. Потом позвонил Крючков. Раз тревожит председатель КГБ - значит, ЧП какое-то.

Я поехал в Кремль и узнал, что все документы готовы, а мне предлагают возглавить ГКЧП. «Братцы, - говорю, - по Конституции или вице-президент, или председатель парламента имеет на это право, пусть Лукьянов подписывает бумаги».

Они уговаривают - я ни в какую. К 12 часам все же дожали. Подписал я проект указа... Ну, а все остальное известно.

Сейчас, анализируя события августа, я понимаю, что мы сделали большую ошибку. Слишком долго не могли понять, что такое Горбачев, и хотели сохранить его до последнего чистеньким. Хотя это определение не очень уместно: дело было не грязное, а благородное. Не просто моральный долг, а наша конституционная обязанность: ведь если должностное лицо, ответственное за соблюдение конституционного строя, бездействует, это преступное бездействие.

- Разве планирование действий состоялось не в Ясеневе, где базируется СВР?

- Я говорю о событиях, в которых лично принимал участие. 16 августа праздновали День авиации в зале Чайковского. Я видел там и Язова, и Крючкова, и Бакланова. Но они ничего мне не сказали. А вечером собрались на так называемом «объекте АВС» в Ясеневе для первого разговора.

- Но в таком случае со стороны это действительно выглядит, как заговор генералов, военный переворот.

- Инициатива принадлежала не силовикам. За месяц до сбора в Ясеневе состоялось закрытое заседание Верховного Совета - по просьбе Павлова. На этом заседании депутатам была рассказана правда-матка о ситуации в стране. Я был в Германии, только прилетел, попал не на сам доклад премьера, а на обсуждение. Многие сходились в том, что в СССР зреет заговор и подписание союзного договора - его часть.

Павлов жаловался, что у него руки повязаны. Просил дать возможность принимать оперативные решения. Ведь парадокс: профсоюзы, комсомол имеют право законодательной инициативы, а кабинет министров - нет. В стране все было подстроено под президентскую вертикаль. Хорошо, когда при этом президент сильный и знающий, а не на уровне сельского секретаря райкома.

- Я все три дня путча провел в Кремле, выезжал только на пресс-конференцию. И понял, что мы проваливаем дело, уже 19-го, когда мы сделали глупость и ввели в Москву военную технику. Если бы мы тогда обратились к народу со ВСЕЙ правдой, назвали всех поименно - не для того, чтобы сказать «ату», не чтобы затравить, а обрисовали бы всю ситуацию... И призвали: «Решай, народ!..» Нужно было немедленно потребовать созыва ВС и Съезда народных депутатов и заявить им: «Хотите поддержать - воля ваша. Нет - вы берете на себя ответственность за дальнейшее развитие событий». Но ничего из этих необходимых действий мы не сделали.

- Мы представляли, с кем имеем дело. Знали, что эти люди могут пойти на любую гадость. Надо было взять под защиту народнохозяйственные объекты, водоканал, министерства, предприятия, объекты ядерной энергетики. При чрезвычайном положении нужен соответствующий режим. Но если ввели технику - надо было действовать. Если твердо уверены, что перед нами предатель, который разваливает государство, нарушает закон, - он должен понести ответственность.

Мы же никого не арестовали! Только Гдлян был отправлен в Медвежьи Болота, в часть ВДВ, где два-три часа пропьянствовал с военными и был освобожден. Зато сейчас он - народный герой, потому что сидел. Я бы хотел так посидеть.

Я-то провел в тюрьме полтора года, причем никакой юридической ответственности, тем более измены Родине, приписать нам так и не смогли. В деле - сплошные натяжки; совершенно определенно, что это политический заказ, грязная работа. Даже не очень лояльные к нам средства массовой информации писали, что нас просто травят, происходит юридическое преследование за убеждения, политические взгляды. А не за содеянное.

- Вы сказали, что не чувствуете ответственности за Вильнюс и Тбилиси - это было до вас. Но ребята, раздавленные введенной вами военной техникой?

- То, что три молодых человека погибли, - это, я бы сказал, трагическая не случайность. Мне кажется, их сознательно (другое дело, в каком они состоянии были) бросили под гусеницы БТРа, чтобы повязать нас кровью. Иначе - за что наказывать?

Поймите, мне и физически, и морально, и нравственно было мучительно брать на себя такую ответственность. Я человек мягкий, кошку ударить не могу. Но тогда выхода не было. Пусть это высокие слова, но введение чрезвычайного положения со всеми вытекающими последствиями - это был мой гражданский и нравственный долг.

Да и сейчас - дня не проходит, чтоб я не пропустил через сердце события августа. Особенно сегодня, когда вижу тот бедлам, то безобразие, от которого мы предостерегали девять лет назад.

- Почему вы так нервничали на знаменитой пресс-конференции?

- Там планировалось заявить, что президент болен. Ждали до пяти часов, потому что меня уверяли, что вот-вот будет заключение о состоянии здоровья, которое мы продемонстрируем, и все будет в порядке. Но так ничего и не принесли.

Можете себе представить мое состояние? Хотел бы я увидеть на своем месте кого-нибудь другого: как бы он себя чувствовал!

- Когда все было ясно, мои товарищи полетели к Горбачеву - не для того, чтобы просить прощения, а для того, чтобы сказать: мы с ситуацией не справились, или впрягайся, или дезавуируй нас.

Тут собирается Президиум Верховного Совета, осуждает ГКЧП. 22-го то же самое делает секретариат ЦК (все, кроме Шенина). В Москве из всего ГКЧП оставались только я и Пуго.

«Освободили» Горбачева (хотя он и так мог в любое время покинуть Форос) «нравственно высокие» люди во главе с Руцким, который в последнее время четырежды менял свои убеждения. Причем надувался как индюк и говорил, что взглядов не меняет...

Тогда рядом с моей охраной в Кремле появились вооруженные люди, но я не придал этому значения. Просто позвонил домой, чтобы не волновались, если арестуют. Позвонил и Борису Карловичу Пуго, спросил, как состояние духа. Валя, его жена, уже подготовила ему мешочек с самым необходимым в тюрьму. Вообще он был очень сильным человеком, прошедшим хорошую школу, с устойчивой психикой. И разговаривал со мной спокойно. Что там произошла за история с его «самоубийством» - мы, может быть, узнаем через много лет.

Потом телефоны в моем кабинете вырубили. И в 7 часов утра арестовали. Прокурор Степанков нервничал при этом больше, чем я. Был обыск до 12 часов. Повезли в прокуратуру, на допросы. Ночью - в изолятор в Кашино, это Тверская губерния. До 26 августа (моего дня рождения) я находился там. Потом переправили в «Матросскую тишину»... Вот я все про себя и рассказал.

«МАТРОССКАЯ ТИШИНА»

- Да нет, конечно. Сначала со мной сидел кооператор, получивший срок якобы за изнасилование - это в нашем политическом отделении. В общем, явный стукач. 9 месяцев провел в моей камере. Потом подпольный цеховик, которого «замели» еще в годы Советской власти. Потом еще кто-то...

- Человек - это скотина, которая ко всему привыкает. Сказано грубо, но верно. Многое зависит от психики человека. Можно ведь быть рабом и на воле, и свободным - в заключении. Я очень много читал - правда, приходилось одно и то же перечитывать по пять раз, библиотека в «Матросской тишине» бедная. Позже стали и газеты разрешать.

- Вы представляли себе, сколько времени придется провести в камере?

- Трудно было прогнозировать. Эта власть абсолютно непредсказуема. До последнего момента мы ходили «под вышкой». Но на смертную казнь власти было трудно решиться. Тем более мы требовали открытого процесса - а это дополнительная трибуна. Реакция Запада в случае расстрела была бы резкой... Это я понимал определенно. Но могли дать лет восемь, десять. Ведь Ельцин - та бестия, которая держится за кресло, за власть всеми силами. Тем более он всегда был неадекватен.

«ЧЛЕНОВОЗ» У ПОДЪЕЗДА

- 20 августа началась паника в Белом доме, циркулировали слухи, что будет штурм, и все это время Ельцина ждал «членовоз», чтобы отвезти в американское посольство. Он уже спустился в подземный гараж. Как говорится, скажи мне, кто твой друг...Я же не бежал в американское посольство, когда меня арестовывали.

Еще очень показательный момент. Когда меня спрашивают, был ли в стране переворот, я отвечаю утвердительно. Причем переворот этот проходил в два этапа.

Когда стало понятно, что в СССР действуют определенные силы, которые ждут «дня Х», первый, подготовительный этап начал Горбачев: стал проводить осознанную политику на развал СССР и ликвидацию коммунизма.

И второй, заключительный этап - когда Ельцин, Кравчук и Шушкевич, три пьяных мужика в Беловежской Пуще, развалили Союз. Характерно, что после этого первый звонок Ельцина был американскому президенту, а Шушкевича - Горбачеву.

Беловежская Пуща - чистейшей воды заговор. Горбачев должен был их арестовать и объяснить народу, кто чего добивается. Три этих пьяных сидельца это прекрасно понимали. Наготове стоял вертолет, на котором можно было улететь в Польшу. Но в результате... Все знают, чем это кончилось.

Что касается Ельцина, когда его в 1987 году вывели из кандидатов в члены Политбюро, он ржавыми ножницами решил перерезать вены. А если бы оставили - он продолжал бы быть ярым защитником коммунизма. Другой вопрос, что у него с Горбачевым была зоологическая ненависть друг к другу. Наверное, потому, что оба работали в одной нише. Выполняли один заказ.

ДРУГАЯ ЖИЗНЬ

- Как сложилась ваша жизнь после августа и полутора лет тюрьмы?

- Очень долго ходил без работы. Мне было заказано абсолютное большинство рабочих мест. Знакомые в госслужбах боятся звать даже в гости. В условиях тотального стукачества и прослушивания, которое началось с эпохой Ельцина и, мне кажется, продолжается до сих пор, это было опасно.

Сейчас я работаю в общественном комитете ветеранов и инвалидов государственной службы «Родина и честь» в должности консультанта. В чем заключается служба? Выслушать людей, иногда помочь материально.

- Бывшие советский и российский президенты тоже ветераны госслужбы. Не обращались?

- Я думаю, у них все благополучно. Знаете, я еще в 1993 году предлагал Ельцину и Горбачеву выйти со мной на улицу без охраны и посмотреть на реакцию людей. Я - предатель Родины, изменник...Но я езжу на работу общественным транспортом, без охраны, и не услышал ни одного оскорбления в свой адрес. Пусть попробуют и президенты выйти в народ.

- Но вы же помните эйфорию августа, когда толпы людей выходили на улицу поддержать российскую демократию.

- Это вполне объяснимо. В последние три года перед этим народу внушали (все СМИ совершенно определенно), где корень зла, кто виноват. И экономика многое определяет: в магазинах ничего не было. В людях горела надежда: теперь, мол, заживем!

Когда мы объявили, что проведем инвентаризацию всего народного хозяйства, многие перепугались, потому что уже тогда наворовали достаточно. Первые богатства Борового, Тарасова, Березовского складывались именно в то время. Тарасов украл два эшелона мазута и продал его. Стал миллионером... Так что многие радовались нашему поражению. И потом, на полках с победой демократии вдруг появилась колбаса - нашлась, значит.

Нам не хватило времени и решительности. У нас был план экономической деятельности. Если бы мы нормально действовали, а не погрязли в дискуссиях, могли бы на первый период принять ряд очень популярных экономических решений. Были такие возможности. И неизвестно, как бы все обернулось в этом случае.

ЧТО БУДЕТ?

- Я не думаю, что самые тяжелые времена уже позади. «Борзописцы» утверждают, что сундуки государства полны золота и зеленых долларов. Верится слабо.

НАЙДИТЕ 10 ОТЛИЧИЙ ОТ СЕГОДНЯШНЕГО ДНЯ

«ОБРАЩЕНИЕ К СОВЕТСКОМУ НАРОДУ
На смену первоначальному энтузиазму пришли безверие, апатия и отчаяние. Власть на всех уровнях потеряла доверие населения. Политиканство вытеснило из общественной жизни заботу о судьбе Отечества и гражданина. Страна по существу стала неуправляемой.
...На их совести искалеченные судьбы более полумиллиона беженцев.
...Потоки слов, горы заявлений и обещаний только подчеркивают скудость и убогость практических дел. Инфляция власти страшнее, чем всякая иная, разрушает наше государство, общество. Каждый гражданин чувствует растущую неуверенность в завтрашнем дне, глубокую тревогу за будущее своих детей.
...Хаотичное, стихийное стремление к рынку вызвало взрыв эгоизма - регионального, ведомственного, группового и личного... Только безответственные люди могут уповать на некую помощь из-за границы. Никакие подачки не решат наших проблем, спасение - в наших собственных руках.
...Человек оказался униженным, ущемленным в реальных правах и возможностях, доведенным до отчаяния.
...Преступность быстро растет, организуется и политизируется. Страна погружается в пучину насилия и беззакония.
Углубляющаяся дестабилизация политической и экономической обстановки подрывает наши позиции в мире.
Развитие страны не должно строиться на падении жизненного уровня населения.
...Мы твердо заявляем, что никогда и никому не будет позволено покушаться на наш суверенитет, независимость и территориальную целостность.

19 августа 1991 года».

Мы отброшены на 30 лет назад. На культуру сейчас денег выделяют столько, сколько раньше на один большой культурный объект. Народ обнищал, 800 тысяч человек мы теряем в год - и рождаемость падает. Крючков еще в 1991 году говорил: есть план довести население СССР (даже не России!) до 150 млн. Что сегодня с успехом выполняется.

Патриотическая лексика Путина мне нравится. Но между словами и делами - «дистанции огромного размера». «Семья» до сих пор пытается руководить страной. Я искренне желаю ему успеха. Если он окончательно определится, с кем и по какому пути идти - с народом или против. Ведь, при всем штампе этого выражения, политика Ельцина - антинародная.

Я хотел бы верить Путину. При том что у меня есть основания на него обижаться. Мне положена «гигантская» пенсия в 1000 руб. Хотя был указ Ельцина и постановление правительства, что определенные руководители министерств и ведомств получают процент от зарплаты. Янаева, правда, в списках не было. Комсомольский стаж мой тоже не засчитывается.

Друзья подбили меня написать письмо на имя Путина с просьбой пересмотреть пенсию. «Если считаете, что справедливо - буду удовлетворен» - так я написал. Зам. Починка ответил мне через три месяца. «Главное правовое управление при Президенте РФ считает, что оснований для пересмотра нет». Но эта «картинка с выставки» не влияет на мое отношение к Путину. Повторяю, главное для него - освободиться от воровской шайки. Более реально смотреть на вещи и, кроме риторики, делать дела. Пока он работает в русле Ельцина, который изредка «приходит в сознание».

Что будет с нашей страной? Надеюсь, удастся выйти из ступора. Нужны только политическая воля, желание, умные и честные люди. А беды российские все те же: дороги, дураки. И воруют...

Народ, конечно, нахлебался бедности и разрухи. Но, я думаю, сейчас нет сил, которые хотели бы революции - то есть насилия. Путин не способен на жесткие меры.

Самое страшное, что людей обезоружили морально. Раньше идеалы были, пусть для кого-то надуманные. А когда опустошение в душе - это самое страшное. Народ спивается. Я не ортодокс. Даже для убежденного и прослужившего всю жизнь народу и партии (я не разделяю эти понятия, потому что честные коммунисты были всегда, если запретить это - значит запретить вас, меня, наших мам, пап) человека было, конечно, много издержек. Но мы до сих пор проедаем ту страну, которую построили коммунисты.

СТАРЫЕ ПЕСНИ О ГЛАВНОМ

- Вы встречаетесь со своими товарищами по ГКЧП?

- Знаете, меня никто никогда не подталкивал вверх. Я не подхалим. Я делал свое дело, и делал всерьез. Жалею я о своем идеализме по отношению к людям. Ведь я был последним, кто убедился, что Горбачев - подлец и предатель.

Если бы мы «дожали» его в 1990-м, удалось бы удержать страну от августа 1991-го. Хотя именно путч послужил катализатором развития событий.

Понимаете, нас обвиняли в срыве подписания союзного договора, а значит, в развале страны; но кто мешал подписать его через месяц, когда мы сидели в тюрьме и ждали смертной казни, хотя максимальным наказанием для нас могла быть только отставка?

Все дело в том, что у власти были шкурники. Они хотели развала и добились его.

Говорят, коммунизм хотели угробить я и Ельцин; ГКЧП, мол, забил последний гвоздь...

- Но в таком случае демократы должны были наградить вас?

- У меня орденов достаточно, чтобы гордиться ими: Красного Знамени, Дружбы народов, «Знак Почета», медали... Мне их дала Советская власть. От власти Ельцина - даже от медалюшки отказался бы.

...Он курит сигареты под названием «Союзные» - с гербом, на котором земной шар в обрамлении колосьев. И верит, что время все расставит по местам.

Недавно он написал материал о тех днях - с выдержками из уголовного дела. Заканчивается он словами: «Я чувствую свою вину перед народом за то, что мог не допустить такого развития событий, но не сумел этого сделать. Это - моя боль и трагедия».