"ПАТРИОТЫ"ГБ анонсы публикаций перспективные досье профили авторов РГ-Р авторам РГ-Р ВЕРА. НАДЕЖДА. РОССИЯ.

о проекте РГ-Р условия просмотра, заказа и приобретения материалов

главная страница

Что остается от коммунизма?

Говоря о падении, о крахе коммунизма, следует соблюдать осторожность:
такое крупное явление не может исчезнуть бесследно.
История коммунизма до такой степени вытеснена из памяти, что приходится делать усилие,
чтобы вспомнить о нем, чтобы констатировать его существование.

Однако достаточно взглянуть на географическую карту, чтобы убедиться в нем. В Китае по-прежнему господствует режим, декларирующий свою верность принципам марксизма-ленинизма. То же — на Кубе, во Вьетнаме и Северной Корее. В последней логика ленинизма проводится в жизнь еще в более чистом виде, чем в СССР при Сталине. Короче говоря, из 1,75 млрд. человек, живших в 1989 г. при коммунизме, лишь 350 миллионов формально от него избавились, а более 1,4 млрд. по-прежнему живут при коммунизме.

Оставим в стороне вопрос об эволюции коммунизма в странах, официально остающихся коммунистическими. Оставим в стороне регионы, в которых коммунизм был слишком недавним приобретением, чтобы пустить корни, и в которых он был сметен, как в нескольких африканских странах, куда коммунизм проник при стареющем Брежневе. В Конго, Гвинее, Эфиопии полицейская система, истребление и голод распространились со стремительностью степного пожара. Но фундамент был шатким, и коммунизм развалился так же сумбурно, как и установился. Так же дела обстояли в Камбодже и Лаосе.

Сосредоточимся на "классической" зоне, то есть на СССР и европейских странах, советизированных после Второй Мировой войны, где коммунизм с грохотом "пал" в период между 1989-м (в Центральной и Восточной Европе) и 1991-м (роспуск Советского Союза).

Надо отметить одно явление общего порядка. Миллионы людей, которые работали в коммунистической администрации: правители, члены партии, цензоры, пропагандисты, дипломаты, полицейские, офицеры, пограничники и т.д. — за редкими исключениями не наказывались, не преследовались, их не тревожили, им даже не мешали всерьез заниматься политикой. В этом радикальное отличие от того, что происходило в Европе, освободившейся от нацистского ига. Тут следует, однако, провести различие между коммунистическими кадрами и коммунистической идеей.

Когда режим пал, в коммунизм уже давно никто не верил. Последним в него верил Хрущев. Коммунизм стал сводом правил языка и поведения, необходимых для сохранения властных структур, набором политических методов.

В России коммунистические кадры, пережив тяжелый кризис, сохранили власть и, кажется, постепенно возвращаются к этим методам. Но язык поменялся — теперь это язык национализма и, употребим неологизм, "православизма". Мало-помалу в новой обстановке ради новых целей происходит возврат к старым формам политического поведения. Внутри страны — технические кадры старого режима, то есть полиция (КГБ, переименованный в ФСБ), губернаторы, дублируемые уполномоченными центральной власти, и президент, играющий роль бывшего генсека, которому вверена Россия. Не востребованы только услуги бесчисленных пропагандистов, цензоров и официальных идеологов, которые должны искать себе иную работу. Во внешней политике Россия постепенно возвращается на позиции СССР последних лет его существования: она дозирует свою вредоносность, добиваясь различных форм помощи и индульгенций, например, на подавление Чечни.

В бывших "странах народной демократии" кадры по-прежнему на месте, но их значение различно в зависимости от соотношения сил. Поскольку Польша отчасти освободилась собственными силами, в этой стране стали возможными настоящие политические перемены: к власти пришел новый правящий класс, закаленный в оппозиции к старому режиму. Коммунисты переквалифицировались и постепенно растворяются в бурно растущем гражданском обществе. В Венгрии, Чехии и Словакии ситуация не столь ясна, не говоря о Румынии и Болгарии, где все весьма запутано. Каково бы ни было влияние этих переквалифицировавшихся коммунистов, на словах они безупречные "капиталисты" (по привычке противопоставляя советскую систему и либеральное общество как два симметрично противоположных явления), великие патриоты и стараются сформировать силу, с которой надо считаться. Например, в Польше они еще могут контролировать более 40% избирателей — напуганных модернизацией крестьян, безработных, потерявших свои привилегии недовольных номенклатурщиков, всех, кого разочаровал современный мир. В Чехии возрождается довольно жесткая и даже догматическая партия. Около 40% избирателей Восточного Берлина проголосовали за свежеперекрасившуюся и переименованную компартию. В общем, коммунизм продолжает существовать в этом регионе как объединение "бывших", как профсоюз, охраняющий "общинные" интересы. Основа политики этих "бывших" — игра на разочаровании и недовольстве, вызванных переходом к конкурентному обществу и трудностью восстановления на развалинах, оставленных в наследство их собственным управлением, ответственность за которое они, однако, полностью отрицают. Виноваты не они, виноваты "русские". Они же, насколько могли, сводили потери к минимуму и спасали нацию! И им отчасти верят.

А что стало с коммунистической идеей? Она жива не там. "Призрак", о котором говорил Маркс, продолжает бродить скорее по нашей части мира. Демократия — не удовлетворительный режим, а лишь "наименее плохой" из возможных. Она обещает равенство и не осуществляет его. Она с самого начала своего существования питает мятеж, жажду резких перемен, наступления новой эры, и, хотя коммунистический опыт был вполне убедительным, многие еще верят, что следующая попытка будет успешной.

В современной Европе самое верное хранилище коммунистической идеи — это, пожалуй, Франция.

У нас коммунистическая партия с гордостью продолжает носить свое имя, в то время как в других странах партии, устыдившись, переименовались. Ее покаяние, "изменение" несравнимы с тем, что сделали итальянские коммунисты, которые открыто заявляют, что были неправы, и сожалеют о своем участии в деле, по их словам, столь же преступном, что и нацизм. Тем не менее французские коммунисты входят в правительство, накладывают свое вето на меры, которые их бывшие итальянские товарищи одобрили бы без малейшего зазрения совести, и по всякому поводу рядятся в ризы нравственного авторитета, которого у них никто всерьез не оспаривает. Они заседают в "комитете этики". В политике они следят за тем, чтобы ничего не менялось, ратуя при этом за радикальное обновление общества, что во Франции традиционно. Они заботятся о своей тающей избирательной клиентуре, о своей способности блокировать крупные общественные механизмы. Слева от них довольно многочисленные формации троцкистов и прочих леваков раздувают, насколько возможно, старое пламя.

Франция одна во всей Европе так отличилась, потому что коммунистический миф тут обогатился некоторыми национальными легендами. Возьмем французскую историю. Республиканская историография одобряла Французскую революцию, но не революционный террор. Великий Эрнест Лавис в написанном им школьном учебнике утверждал, что никогда Франция не падала так низко, как при Робеспьере и Сен-Жюсте. Что же до Парижской коммуны, то она казалась ему столь печальным эпизодом, что он даже не упомянул о ней, не желая, чтобы малолетние школьники что-нибудь об этом узнали. Но выходящие после войны учебники воспевают протокоммунистический тоталитаризм позднего Конвента, а 9 термидора провозглашают днем траура. Парижская коммуна стала образцом, а Тьера клеймят позором. Историческая мифология возвращает в республику коммунистическую идею, а идея охраняет мифологию. Преподавательский корпус пропитан ею. Наши средства массовой информации распространяют ее. На этих якобинских штампах, сверстанных в коммунистическом стиле, лежит вина и за экономическое невежество французов, которое в недавнем опросе общественного мнения сравнивалось с эрудированностью шведов, хоть они давно уже живут при социал-демократии. В какой другой европейской стране инициатива перехода на 35-часовую рабочую неделю могла быть принята всерьез? А сакрализация высоких налоговых поборов и "государственной службы"?

По правде говоря, эти идеи уже не формируют стройного учения, как в добрые старые времена догматического марксизма-ленинизма. Они сохраняются в виде неясных нравственных реакций, психологических рефлексов, табу, ложных истин, в виде безвольного, конформистского культурного фона. Некоторые круги ими буквально пропитаны. Из-за них у наших министров-социалистов проблемы с низовыми активистами их партии, которых длительный союз со сталинистами далеко увел от духа Жана Жореса и Леона Блюма. Католические круги никак не могут расстаться со стереотипами, над происхождением которых они не затрудняются задуматься. Они продолжают голосовать за правых, но никогда не позволят себе не говорить на языке сентиментального милленаризма.

Так коммунизм в широком смысле этого слова все больше растворяется в общей левой религиозности. В этом одна из причин застоя, на который жалуются в нашей стране. Когда правые у власти, он способен довести левых до такого радикализма, что те не допустят никаких реформ. Когда у власти левые, они не могут избавиться от этого мертвого груза. Но это те самые левые, которые не могут не включить его, согласно знаменитой формулировке президента Миттерана, в "силы прогресса".

[Публикуется в переводе с французского языка].

АЛЕН БЕЗАНСОН