ПО ГЛОБУСУ ПО-РУССКИ

БИБЛИОТЕКА

ЖИЗНЬ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ

РЕКОМЕНДУЕМЫЕ ССЫЛКИ

ЛИЧНЫЙ ОПЫТ

ПРАКТИЧЕСКИЕ МАТЕРИАЛЫ

ЭМИГРАЦИЯ

главная страница

"МК в воскресенье"
от 03.06.01

Вьетнам, Лаос, Тайланд:
ПРОСТИ, ТУТКА!..

Вечер. Тепло и сыро. Я ем ананас, поливая соком сандалии.
— Тук-тук? — говорит мне мотоциклист, притормозив у обочины. Я качаю головой: “Ноу”. Но его это не расстраивает.
— Бум-бум? — спрашивает он. И показывает столько пальцев, во сколько баксов мне это обойдется. Я снова качаю головой. Мужчина показывает на палец меньше.
Он едет за мной вдоль тротуара, убирая по пальцу через каждые двадцать метров. Пока наконец я не бросаю фразу, годную в любой точке мира на все случаи жизни: “Руссо журналисто облико морале. Ферштейн?”
Он ферштейн меня моментально. И едет дальше на своем такси-драндулете, который и есть “тук-тук”. Искать другого, который захочет “бум-бум” с местной красоткой...
...Это было потом. Где-то во Вьетнаме. Или, может, в Лаосе. Но точно не в Таиланде. А сначала я прилетел в Ханой. В самолете “ИЛ-86” и в мокрых штанах.
Прохожие на улицах приветливо улыбались, сочувствуя, что я немного недотерпел. И я в ответ улыбался — не станешь же объяснять каждому, что соседи-пассажиры, перебрав виски из duty free, опрокинули на меня пакет томатного сока.
Нет, я на них не в обиде.
Ровно неделю я ничего не знал о России. Не смотрел наших новостей, не читал газет. И если б такое счастье было хоть как-то связано с количеством пролитого на меня сока, я бы публично попросил читателей забросать меня помидорами.

Операция “Ы” и другие поучения Шурика

Первый глоток воздуха в аэропорту Ханоя кажется предпоследним. Льет как из ведра, и душно, как в русской бане.
— У нас начался сезон дождей, — говорит на чистейшем русском девушка-вьетнамка. И улыбается. — Меня зовут... Я ваша переводчица.
Ее имя я переспрашиваю несколько раз. Девушка пишет мне его на визитке. Если читать по буквам, получается Нга. Но это не совсем наш звук “н”, не совсем “г” и чуть-чуть не “а”. Я пытаюсь выговорить. Получается, видно, так себе.
В холле гостиницы, где мне предстоит прожить четверо суток, Нга знакомит меня со своими друзьями, студентами факультета внешней торговли Ханойского университета. Одного из немногих мест, где еще изучают русский. Их наняли для гостей — делегации Москвы во главе с вице-мэром Шанцевым, с которой я приехал в Ханой.
— Нга в переводе на русский — Лебедь, — говорит Саша, пресс-атташе нашего посольства. — А язык очень сложный. У каждой гласной шесть разных тонов. Если перепутаешь, смысл совсем другой. Захочешь, к примеру, сказать “любимая”, а выйдет “корова”.
У меня привычка — в новой стране сразу учить несколько слов, необходимый минимум для общения.
— Хорошо, — улыбается Нга, — записывай. “Да” — это “ы”. “Нет”... тоже “ы”. Только “да” надо говорить с интонацией вниз, а “нет” — наоборот, выше. А если скажешь “ыы” — это будет значить “да нет”. То есть “я не хочу, но на самом деле хочу”. Понятно?
— Не мучайся, — советует Саша. — Выучи два слова: “зям зя” — “снижай цену”. Чтобы торговаться в сувенирных лавках, этого хватит.

А Мурку на обед могешь?

Если взять треть Москвы и спрессовать в три раза, до размеров одного округа, — это и будет Ханой. Здесь все меньше. Дома, люди, дороги. Нга, изящная, как японская статуэтка, сажает меня себе за спину на мотоцикл и выезжает на кишащую людьми улицу.
— Что ты хочешь смотреть в Ханое?
— Все.
— Держись крепче и ничего не бойся...
Чтобы не бояться, лучше закрыть глаза. Наше представление о Вьетнаме как о стране велосипедов — старая сказка. Вьетнам — страна байкеров. Вьетнамцы разбогатели и пересели на маленькие мотоциклы, которые у нас называют мопедами. В основном это “Хонды” и китайские подделки под “Хонду”. Мопеды есть в Ханое почти у всех. Они мчатся непрерывным потоком, обгоняя друг друга и окружая автомобили. Автомобилей мало, правительство берет за их ввоз бешеные таможенные пошлины. Власти боятся: если даже каждый десятый из трех миллионов ханойцев сядет за руль, здесь будут вечные пробки. К тому же придется соблюдать правила, которых просто не существует.
— Французы нам поставили светофоры. Гуманитарная помощь, да? А зачем? — жалуется Нга. — Все равно их никто не слушается.
Не слушаются — мягко сказано. На перекрестках один поток мопедов просто просачивается сквозь другой. Примерно как нити в ткани. И — ни одной аварии...
— Я не люблю эту улицу, — морщится Нга, когда мы едем по городской окраине. — Здесь едят собак и торгуют собачьим мясом.
— Это бедные люди, им больше нечего есть?
— Нет, просто традиция. Но я не ем собак, не подумай. Те, кто ест их, — необразованные, дикие люди.
Нга говорит, что в последние годы собак и кошек во Вьетнаме едят все меньше. И все-таки псов на улицах мало. А домашних кошек хозяева... держат на привязи. С черным котом Мурзиком, живущим при российском посольстве, произошла такая история. Он потерялся. А через неделю вьетнамцы принесли его к воротам нашей дипломатической миссии. Откуда узнали, что наш (по глазам, наверное?), так никто и не понял. А принесли потому, что Мурзик прилюдно лишил девственности нескольких хозяйских кошек, привязанных у порогов. Те не особо сопротивлялись. А Мурзик делал доброе дело — дарил счастье простым вьетнамцам. По народным поверьям, чтобы жизнь удалась, нужно съесть трех черных кошек. Где их в Ханое столько найдешь? Вот наш кот и старался.

Как я в Ханое Алсу искал

Что такое вьетнамское счастье — конечно, каждый понимает по-своему. Но для большинства это собственный дом. Чем в нем этажей больше, тем лучше. Многоэтажек типа московских нет вообще. Сколько я ни ездил и ни ходил по Ханою, везде видел одно и то же — узкие фасады домов с магазином на первом этаже и квартирами многочисленной родни сверху. Дома узкие и длинные, уходящие на 10, а то и 20 метров вглубь. Это потому, что самое дорогое — кусок земли, выходящий на улицу. Чем он шире и чем центральнее улица, тем успешней идет торговля, тем дороже можно сдать первый этаж какой-нибудь фирме.
Миф о бедных вьетнамцах — такой же древний, как о велосипедах. Средний доход на семью в Ханое 200 баксов и выше. Правда, в семье может быть и до восьми человек. Но еда настолько дешевая, а люди настолько неприхотливы в пище, что на “прокорм” человека в день уходит максимум доллар.
— У нас никто не голодает. И все делают бизнес, — с гордостью говорит комсомолка Нга. — Наша партия это дело приветствует.
В магазине, торгующем компакт-дисками, куда мы заглянули вечером следующего дня, изобилие похлеще, чем на Горбушке.
Среди западной и вьетнамской музыки тщетно пытаюсь найти хоть что-нибудь русское. Наконец хозяин вытаскивает с верхней полки сборник: “Катюша”, “Подмосковные вечера”...
— А есть ли, — спрашиваю, — у вас... Алсу?
Хозяин задумывается на долю секунды и кивает.
— Сейчас нет, — переводит Нга. — Он просит, чтобы мы пришли завтра. До утра он обязательно сделает...
Диски штампуют где-то неподалеку. А продают так: покупатель выбирает на витрине, что ему надо, продавец запускает руку в мешок, достает оттуда компакт, проверяет, тот ли, вкладывает в футляр — и готово. Качество дрянь, но ведь и цена — доллар.
Особое место на витрине отведено патриотическим песням. Диски с портретами великого вождя товарища Хо Ши Мина и серпами-молотами хватают наравне с Бритни Спирс. Нет, сегодня даже чуть лучше — завтра во Вьетнаме самый большой после Нового года праздник, день рождения дедушки Хо. Если бы он был жив, ему бы “стукнуло” 111.
Но я и не сказал, что дедушка умер. Он, как Ленин, вечно живой.

Сексапильные внучки дедушки Хо

Несмотря на ливень, поток вьетнамцев в мавзолей Хо Ши Мина, построенный советскими друзьями в 70-х годах, нескончаем. На личике Нга выступает торжественный румянец.
— Дедушку Хо мы все очень любим. Он был очень хорошим человеком, как Ленин... По его заветам мы и сейчас живем.
Не знаю точно, что завещал вьетнамцам их вождь, но верю честным глазам Нга, в которых нет и тени иронии...
— Массаж, массаж... — улыбается очаровательная вьетнамка, вцепившись мне в шорты на морском курорте Ха Лонг, куда привезли нас товарищи из ханойской мэрии. Курорт шикарный, покруче нашего Сочи. Тысячи туристов, магазинов и проституток. Абсолютно легальными массажными салонами пестрит вечерняя набережная. Расценки супергуманные: тайский массаж — пять долларов, “бум-бум” (простое русское слово “секс” почему-то здесь не в чести) — еще пять—десять за час, как договоришься.
Наверное, это и есть социализм с человеческим лицом, который мы так и не сумели построить.
— Да коммунизм это! Коммунизм! — поправляет меня кто-то из московских чиновников, щелкая фотовспышкой. Не знаю. Им, конечно, виднее...
...Если бы люди умирали только от скромности, я бы жил долго.
А в том, что касается женщин, вообще бесполезно спорить: у меня идеальный вкус. Так вот, вьетнамки, поверьте старику Муждабаеву, невероятно красивы. Начиная с особого, медно-оливкового оттенка кожи, хрупких плечиков, точеной груди и заканчивая тонкими, правильными пальцами ног. Наверное, они плохо пригодны для метания ядер и баскетбола, но оно вам надо? К тому же вьетнамки очень улыбчивы и удивительно чистоплотны. А если ко всему этому добавить кошачий язык (я имею в виду звучание речи, а не то, о чем вы подумали), то идеал женщины можно поискать на восточном побережье Индокитая.

Русские не идут

Во Вьетнаме мало русских туристов. Тут вообще мало русских. По сути дела, никого нет, кроме строителей гидроэлектростанций и нефтяных платформ. Это единственное, чем мы можем помочь вьетнамской экономике, которая уже на протяжении 15 лет (реформы здесь начались в 1986-м) в отличие от нашей неуклонно растет. Она вытащила страну из голода, понастроила прекрасных дорог, современных заводов (здесь собирают даже “Мерседесы” и “БМВ”), не говоря о миллионах тонн кофе, фруктов и риса, по производству которого Вьетнам прочно держит второе место в мире.
ВВП страны растет ежегодно на 10—12 процентов, промышленность — на 15—16, экспорт — на все 17. На вьетнамский рынок, расталкивая друг друга, лезут французы, китайцы, немцы, австралийцы, голландцы...
А русских нет. А вьетнамцы по нам скучают.
Люди старшего возраста знают русские песни. Бизнесмены лет сорока хватают Шанцева за рукав и рассказывают, как они хотели бы иметь с нами общий бизнес. И он, тоже, видимо, слегка обалдевший от этой страны, обещает рассказать бизнесменам в России, как выгодно строить здесь заводы и фабрики, закупать кофе, возводить отели...
...Мы с Сашей из посольства и его женой едем в центр Ханоя, чтобы посетить местный джаз-клуб. По пути у нас кончается бензин. Уже за полночь. Но таксист на крутой “Тойоте”, узнав, что мы русские, бесплатно привозит полную канистру, а хозяин клуба специально для нас открывает кухню и приносит лучшие блюда.
— Здесь два “бога” сейчас — Хо Ши Мин и доллар, — говорит Саша, потягивая вьетнамский “Хайнекен”. — Теперь уже больше доллар...
Лет через десять Вьетнам станет еще одним “Азиатским драконом”. И от былой дружбы с СССР будут одни названия. В Ханое есть роддом имени Терешковой, в море недалеко от Ха Лонга — остров Титова, “подаренный” самим Хо Ши Мином нашему космонавту во время совместной прогулки на катере. Кстати, узнав о том, что в России вернулись к старому советскому гимну, местные СМИ радовались неделю. А гостей из Москвы попросили привезти в Ханой самое популярное здесь наше кино — “Неуловимых мстителей”...
...Вьетнам прощается со мной так же грустно, как и встречал, — тропическим ливнем. Небо не плачет — с чего бы? Просто поливает рисовые поля, которые дают по два урожая в год.
— В деревню, в глушь, в Лаос, — провожает меня начитавшаяся русских классиков Нга.
Зеленое море джунглей под крылом самолета поет что-то наркоманское. Из “Агаты Кристи” или Земфиры. Я лечу над “Золотым треугольником” — засеянным опийным маком сердцем Индокитая.

Я рисую родину

Запах в ночной дискотеке на набережной Меконга не вызывает сомнений: есть. Не проходит и двух минут, как улыбчивая официантка предлагает “косяки” на подносе. Пост полиции у входа охраняет наркоманские глюки. Трава для Лаоса — что-то вроде мороженого. Не возбраняется даже детям. Вот опиум — на самом деле проблема.
По сравнению с 80-миллионным Вьетнамом здесь почти пусто — всего-то пять миллионов. В столице, Вьентьяне, со всеми пригородами — тысяч шестьсот. Пара прямых улиц вдоль берега великой реки — вот и вся планировка. Остальной город делится на деревни. А остальной Лаос — на маковые угодья. Правительство никогда не контролировало всю территорию страны. Впрочем, компартия отлично уживается с наркомафией. Судя по виду местных вождей и их иномаркам, с ними делятся честно.
К встрече русских гостей у мэрии — пионерская линейка. Дети в красных галстуках, бронзовый бюст товарища Кейсона Фомвихана (местного Ленина)...
...— Бум-бум? — кричит мне у выхода из кафе охранник мотоциклетной стоянки. И подводит симпатичного мальчика лет 13. Мальчик улыбается и прячет глаза.
Громко посылаю товарища с его “пионером” на хрен. А новый знакомый, из местных, учившийся в Москве, смеется: “У нас сё есь. Полисия? Не. Полисия не мешать жить иностранцам”.
Я иду в отель с чувством выполненной гуманитарной миссии: минуту назад я сделал приятное проститутке...
...Она трогает меня за плечо и радуется, будто встретила старого друга. Через секунду девушка по имени Тута уже сидит за моим столом и лопочет на неплохом английском.
— Раша? Вот?
— Это такая страна. Москва, андестенд?
— О, Москва, ай ноу, ай ноу!
Тута уже встречала здесь одного парня из Москвы. Она знает — это такой город в Америке. Я пытаюсь объяснить, что Москва не только в Америке, что это столица самой большой в мире страны, которая Раша. Тута сосет у меня коктейль и покачивает головкой — не верит, что есть такая страна, что я не американец.
Патриотизм — самое сильное чувство после алкогольного опьянения. Я не пью, поэтому у меня самое сильное. Я беру салфетку и ручку и рисую, как могу, карту мира. Размеры Раши, даже чуть-чуть преувеличенные мной на салфетке, повергают Туту в задумчивость.
— Йес, вери биг, рили...
Тута живо интересуется, сколько я готов ей заплатить. Обещает скидку, говорит, что я ей понравился. С сорока долларов за ночь цена доходит до двадцати. Я говорю, что готов оплатить ей пиво. За просто так. Это Туту радует, но не сильно. Похоже, я был последней надеждой. Немцы за соседним столом нажрались дешевым пивом как поросята.
Тута забирает салфетку с картой с собой — учить географию, а на другой старательно выводит цифры. Это номер ее мобильного. Она целует меня в ухо и говорит, что если в Раше много таких, как я, хороших парней, пусть они позвонят ей и приезжают. А мне лично в знак особого расположения предлагает жениться.
— Сорри, айм меррид, — говорю я. Тута расстраивается. По ее грустным глазам видно: выйти за европейца — ее большая мечта...
...Чуден Меконг при тихой погоде. Я очень хотел сдать авиабилет до Бангкока. И остаться во Вьентьяне недельки на две. Кататься на тук-туках. Пить пиво в маленьком колониальном кафе под навесами из бамбука. И-ни-о-чем-не-ду-мать...
Лаос — одна из самых бедных стран мира. Идеальный курорт для самых жадных туристов. Здесь можно найти номер в отеле за два доллара, пить пиво за полдоллара литр. А о девушках я уже сказал. Кроме того, что они не похожи на вьетнамок. У них более смуглая кожа, широкие скулы, плюс они все курносые. Но при этом тоже очень красивые. И ходят по улицам почти голыми — климат и местные нравы располагают...
...Завернув за угол от кафе, чувствую шаги за спиной. “Сэр, сэр!” — кричит парень в белой рубашке. А, это официант. Он долго извиняется и протягивает мятые купюры. Две тысячи кипов (чуть больше пяти рублей), которые я оставил ему на чай. “Ноу, ноу”, — лепечет он. Я с трудом впихиваю тыщу кипов ему в нагрудный карман. А он еще долго что-то шепчет мне вслед и кланяется.
Чуден Меконг, особенно ночью. Если бы не пальмы, все — как где-нибудь в деревне на Истре. Шоферы тук-туков похожи на подмосковных хлопцев, спешащих к клубу на танцы.
— Бум-бум? Бум-бум? Бум-бум?.. — пристают они. Им не хватило метров тридцать пять — сорок, чтобы я согласился.
В отеле давно отшумел вечер российско-лаосской дружбы, где Шанцев пел, а остальные пили, обмывая контракт на строительство во Вьентьяне первой троллейбусной линии. Была ли у кого потом ночь российско-лаосской любви, этого я не знаю. В самолете по пути в Таиланд ничего о сексе не говорили. Будто боялись сглазить.

Меня ласкали за Путина

В Бангкоке — плюс тридцать восемь в тени. Ровно столько же у меня от полученного в Лаосе солнечного ожога.
“Даешь разврат!” — написано на возбужденных лицах попутчиков.
Мы мчимся по хайвею в самый центр мегаполиса, который легко заткнет за пояс Москву по части дорог и современной архитектуры.
Наши разбредаются кто куда. Их влекут шеренги девочек вдоль витрин и английское слово “pussy”, написанное на светящихся табло и на “меню” в руках мальчиков, зазывающих туристов в секс-шоу.
“Pussy smoke cigarettes.
Pussy open bottle.
Pussy cut banana...”
Практически все могут юные тайки своими pussy. У нас многие головой-то меньше умеют...
Температура поднимается еще выше. Три абсолютно голые тайки окружают меня, как наряд московской милиции. Но тащат не в участок, а в мягкое кресло. Одна массирует ноги, другая — спину, третья садится верхом и что-то лопочет в ухо. Спрашивает, откуда я.
— О! Москоу! Путин!!! — кричит она на весь зал. Так громко, что мешает девочкам на сцене показывать свое мастерство.
Девочки вокруг машут ручками: “Пу-тин! Пу-тин! Хеллоу!”
— Я не Путин, — кричу я сквозь музыку и щебетание таек. — Но могу передать привет...
Меня буквально тащат в массажный кабинет. Если бы не соотечественники, унесли бы — сам я уже не в силах сопротивляться.
Соотечественники показывают на часы: скоро в аэропорт. Нет, четыре часа в Бангкоке — это то же самое, что прийти на футбол минуты на три, посмотреть разминку. И совсем уж страшно подумать, что здесь делали целую неделю лучшие московские дворники, отправленные в Таиланд по путевке мэрии.
Нельзя так с людьми, как они жить потом будут, Юрий Михалыч?..
...“Шереметьево-2”. Мерзну, как дурак, в шортах. Звонит чей-то сотовый телефон. Оказывается, мой, просто я забыл, как он звонит. Это друг с работы.
— Как тут у вас в России? Я ничего не знаю...
Друг диктует мне последние новости. Оказывается, в стране наводнения... Оказывается, съезд СПС избрал председателем партии Бориса Немцова...
Кто такой Немцов? Не помню. Засыпаю в машине...
...Вечер. Сыро и холодно. Он идет по Садовому кольцу и чем-то капает на ботинки. Это слюни. Или, может быть, слезы.
Это мой друг, фанат платной любви, которому я рассказал о странах, где много бананов и прелестных брюнеток, за любовь которых почти ничего не надо платить.
— Сколько-сколько? — переспрашивает он у очередной “мамки” замызганных девиц, выстроившихся перед ним в переулке. — Да за сто баксов я бы в Лаосе...
— Где? — не понимает мамочка.
— В Караганде, — отвечает друг. И шагает дальше.
Он вообще сильно изменился за последние дни. Много молчит, много работает, мало ест и пьет исключительно на халяву.
Он ничего мне не говорит. Но я думаю, уже начал собирать на билеты.