ПО ГЛОБУСУ ПО-РУССКИ

БИБЛИОТЕКА

ЖИЗНЬ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ

РЕКОМЕНДУЕМЫЕ ССЫЛКИ

ЛИЧНЫЙ ОПЫТ

ПРАКТИЧЕСКИЕ МАТЕРИАЛЫ

ЭМИГРАЦИЯ

главная страница

"Московский Комсомолец"
№ 21632 от 19.02.01

НАДО САМИМ
Рецепты сытой и безопасной жизни

Скандинавская модель общественного устройства — это, видимо, и есть тот самый социализм, который мы так и не смогли построить. Рассказывать о ней можно бесконечно — особенно если посмотришь на эту удивительную жизнь своими глазами. Мне как раз посчастливилось на нее посмотреть совсем недавно — в Дании. Было нас человек двадцать пять — юристов, учителей, журналистов, правозащитников из разных регионов России. Поездку организовала Московская Хельсинкская группа, проводилась она на средства датских налогоплательщиков, и цель была всего одна — “знакомство с датской демократией”.
     Пять дней мы с ней знакомились, ахали, изумлялись, сравнивали и все старались понять, отчего же такая колоссальная разница между ними и нами. Почему у них не воруют, не берут взятки, не орут на детей, не бьют и не пытают задержанных, тратят огромные деньги на обучение инвалидов и вежливо обращаются с заключенными? И можно ли так сделать, чтоб у нас тоже перестали воровать и брать взятки, орать, бить и пытать?..
    
     Рецидивист в мягком пространстве
     — Обычно осужденному нужно ждать, пока в тюрьме место освободится. Поэтому после суда он живет дома и ждет повестку: “Ваш срок начинается 30 апреля с 16 часов 30 минут. К этому времени вам необходимо явиться в такую-то тюрьму, расположенную по такому-то адресу”. Тогда он собирает вещи и приезжает к нам.
     — И все приезжают точно в положенное время?
     — В основном — да. Но алкоголики никогда не приезжают вовремя. Они накануне устраивают “прощание со свободой” и уже не могут до тюрьмы добраться. Некоторые по нескольку дней к нам идут...
     — В тюрьме заключенных тоже никто не охраняет?
     — Нет, вы же видите, у нас даже забора нет. Все открыто. А вечером здесь вообще остается всего шесть сотрудников на сто с лишним заключенных. Они в любую минуту могут уйти.
     — И не уходят?
     — Иногда бывает. Но редко. Все знают: если его поймают, могут перевести в закрытую тюрьму.
     — А кто это решает?
     — Я, директор тюрьмы, сам и решаю.
     — И вы обязательно всех беглецов переводите?
     — Ну, если он расскажет историю, которой я еще не слышал, — тогда оставлю.
     За двадцать лет работы директор тюрьмы “Renbak” Эрик Педерсон такого наслушался и насмотрелся, что, наверное, действительно трудно придумать историю, которая его бы удивила. Зато наша группа “россиян, знакомящихся с датской демократией”, слушает его, открыв рты.
     Датская тюрьма больше похожа не на тюрьму, а на подмосковный пансионат. Деревья, дорожки, обсаженные кустами, одноэтажные длинные домики, магазин, автобусная остановка, футбольное поле и поле для гольфа — и еще какие-то тренажеры, клуб, коровник, ангары — столярные цеха... Через поселок проходит дорога, ездят взад-вперед машины. Парни в кроссовках и спортивных костюмах несут из магазина пакеты с продуктами. Торчат длинные батоны, выпячивают бока яблоки и бананы...
     — Это заключенные. Они готовят себе еду сами. В тюрьме нет кухни, но есть магазин — точно такой же, как в городе, — и они покупают себе что хотят.
     — А деньги?
     — Им выдается в день сорок крон. Кроме того, они работают и получают зарплату — 35 крон в час (примерно пять долларов). Рабочий день — с восьми до трех. В неделю они должны работать тридцать семь часов (получается двести долларов в неделю — у нас в Чечне на передовой столько зарабатывают). Те, у кого нет законченного среднего образования, могут вместо работы учиться в школе. Им тоже платят зарплату: учеба поощряется.
     По утрам никакого подъема нет: заключенные должны сами вовремя проснуться так, чтоб не опоздать к восьми на работу (будильники администрация предоставляет). Заключенные вообще все делают сами — прибираются у себя в комнате, стирают (конечно, в стиральных машинах), кормят себя, ложатся спать когда хотят... Бараки закрываются в десять вечера, но отбоя тоже не бывает. Внутри они могут ходить сколько хотят. Играть в пинг-понг, смотреть телевизор, пить чай в гостиной, общаться с коллегами или сидеть у себя в комнате. Живут здесь по одному — как бы в одиночных камерах, — но это не камеры, а просто маленькие комнатки, где есть кровать, шкаф, стол, раковина, зеркало, телевизор, полка с книгами. Умиротворяющий вид из окна, поле, лес, птички поют...
     Надзиратели на тридцать процентов — женщины. Правда, немолодые. Но с молодыми у заключенных тоже проблем особых нет. Каждые третьи выходные — отпуск. Можно в субботу уехать домой, в воскресенье — вернуться.
     ...Директор Педерсон водит нас по своей тюрьме, а мы все сравниваем и примеряем. В датской тюрьме совсем не страшно, здесь не бьют, не унижают, не лишают частной жизни, разрешают оставаться человеком. Но ведь смысл тюрьмы — в том, чтоб человеку там активно не понравилось. Чтоб мысль о тюрьме удерживала его от преступлений. Достаточно ли такого санаторного заключения, чтоб больше сюда не попадать?
     — Это очень серьезный вопрос для нас, — говорит директор Педерсон. — Статистика такая. Из тех, кто был осужден условно, тридцать процентов совершают преступление во второй раз. Из тех, кто один раз отсидел в тюрьме, сюда возвращается половина. Из этих еще половина садится в третий раз. Из тех, кто имел три отсидки, шестьдесят процентов снова попадают в тюрьму. В итоге получается, восемь процентов из тех, кто один раз был осужден, становятся рецидивистами, то есть имеют по четыре и более “ходок”. ...Мы считаем, что человек превращается в рецидивиста, потому что ожесточается в тюрьме. И чтоб этого не происходило — чтоб он не ожесточался, — стараемся как можно больше держать его в “мягком” пространстве.
     “Да будет проклят тот отныне и до века, кто думает тюрьмой исправить человека”. Не помню точно, где — в каких-то “лагерных рассказах”, — я прочитала этот чудо-стих. По словам автора, он был накарябан у них на стене тюремного сортира.
     А сколько у нас народу становится рецидивистами? По данным ГУИНа на 95—96-й годы — от 55,2 до 56,8 процента.
     Фермерами не рождаются
     В уезде Рибэ (это юг Дании) нашу группу поселили в общежитии сельского училища. Училищу уже пятьдесят лет. Это хутор, до города — полчаса. Сердце училища — средневековый замок. Сейчас там идут занятия, а прежде жила прогрессивная помещица, которая освободила своих крестьян от крепостной зависимости за несколько лет до того, как король издал соответствующий указ.
     Сейчас Государственная Дума бьется над Земельным кодексом. Главная проблема: частная собственность на землю. Главная опасность: если ее разрешить, то землю, как водится, скупят всякие там олигархи, новые русские, иностранцы. Их не заставишь выращивать то, что нужно стране. Они устроят там гольф-клуб, или поставят бензоколонку, или высосут из земли все соки и забросят ее. А крестьяне останутся ни с чем и вынуждены будут платить богачам бешеные деньги за аренду жалких клочков.
     Во избежание подобных неприятностей частная собственность на землю в Дании обставлена следующими условиями:
     1) Землю может купить только тот, у кого есть диплом об окончании сельского училища. Только человек со специальным образованием, который хочет быть фермером.
     2) Когда фермер стареет и ему становится трудно поддерживать хозяйство на заданном уровне, он должен продать свою ферму.
     3) По наследству земля не передается и на куски не делится. Сын или дочь фермера, конечно, могут купить ее у отца. Но при этом и у них должен быть диплом об окончании сельского училища.
     Хороший закон. Но в нашей стране им все дыры не закроешь — хотя бы потому, что у нас можно купить диплом любого училища.
     Датчане в Приморье
     Встреча с чиновниками администрации уезда начинается с исторического экскурса. Датчане пытаются нам объяснить, каким образом возникла их демократия: “В 1813 году Датское государство обанкротилось, и в стране наступил полный непорядок. Случилось это по большей части из-за войны. Король Дании считал, что Наполеон — такой молодец, он, наверное, выиграет войну. А король тогда был государством. Люди воспринимали его как начальника.
     И вот Англия разбомбила датский флот и его уничтожила (а он был самый крупный после английского флота). Наполеон проигрывал, но Дания почему-то стояла с ним до конца. Видимо, хотела все проиграть вместе. В результате Данию оторвало от Норвегии — получилось такое мини-государство, обанкротившееся и нищее.
     Почти 90 процентов населения были крестьянами. Они сами создавали небольшие школы и занимались обучением своих детей. После поражения в войне, когда жить стало плохо и трудно, они поняли, что столица, центральная власть, для них ничего не сделает. Надо самим. При сельских школах стали стихийно создаваться инициативные “комитеты выживания”, и они были первыми ячейками самоуправления в Дании.
     Не государство организовало местное самоуправление, а народ сам его взял. Поэтому государство уважает местное самоуправление и относится к нему не как к подчиненному, а как к партнеру”.
     А мы до сих пор не понимаем то, что поняли датские крестьяне еще в начале девятнадцатого века: “Столица ничего не сделает, надо самим”. Если бы датские крестьяне сейчас замерзали в Приморье, они бы не взывали к Кремлю, к президенту Путину: “Ах, спасите, обогрейте!” Они бы создали комитеты местного самоуправления, сформировали из себя команды лесорубов, сами возили дрова из леса и сами топили свои котельные.
     Но у нас никому не приходит в голову действовать самостоятельно. У нас если и создается какой-то комитет, то только затем, чтоб написать обращение к Путину и ходить собирать под ним подписи.
     Закон для педофилов
     В Дании три уровня управления. Функции четко разделены. Местный (муниципальный) уровень отвечает за школьное образование, детские сады, библиотеки, интеграцию беженцев и эмигрантов, вывоз мусора и чистую воду, местные дороги и планирование строительства. Региональный (уездный) уровень отвечает за больницы, уход за инвалидами, планирование движения общественного транспорта, экологию — контроль за предприятиями. Общефедеральный уровень (парламент и правительство) принимает законы и занимается вопросами государственного значения. Президента в Дании нет, но есть король. Его роль — скорее символическая.
     Проекты законов публикуются для всенародного обсуждения. Заседания парламентских комиссий открыты для граждан. К примеру, недавно обсуждался закон о педофилии, предусматривающий ужесточение наказания, — так педофилы пришли на заседание комиссии, выступали в защиту своих интересов.
     В парламенте представлено десять партий. Проходной барьер — два процента голосов (у нас — пять). Партия, получившая большинство голосов, выбирает на своем съезде премьер-министра. Сейчас премьер — социал-демократ.
     Правящая партия обязана сотрудничать с остальными партиями (в отличие от Англии, скажем, где они не только не сотрудничают, а даже не разговаривают друг с другом). Премьер должен быть компромиссной фигурой, он не может иметь против себя большинства голосов в парламенте. Если против него голосует половина депутатов плюс один голос — он должен уйти в отставку.
     Зарплата у депутатов небольшая — столько же получает начальник отдела в любом министерстве, — но есть добавка на поездки к избирателям. Личная жизнь депутата никого не волнует: он может делать что угодно, но малейший финансовый непорядок тут же привлекает внимание СМИ. Коррупции нет вообще. Тот, кого хотя бы заподозрят в коррупции, может сразу прощаться с карьерой.
     Про способы борьбы с коррупцией датчане не могли рассказать ничего толкового. Они не понимают, как может существовать коррупция. Мы не понимаем, как она может не существовать.
     Обдираловка и уравниловка
     На региональном уровне управлением занимается Уездный совет, который избирается раз в четыре года. Каждая партия выставляет своего кандидата. Бывает, на парламентских выборах побеждает одна партия, а в уезде — другая. В уезде Рибэ, к примеру, сейчас правят либералы, хотя по стране победили социал-демократы.
     Мэр уезда — единственная “освобожденная” должность. Им становится тот, кто набрал больше всех голосов на выборах. Он и политик, и чиновник в одном лице. Остальные члены совета — чистые политики. Съехались на совещание, обсудили, вынесли решение и разъехались. Исполняет решения совета аппарат уездной администрации. В аппарате, наоборот, работают не политики, а чистые чиновники. Власть в уезде меняется, а они всегда остаются на своих местах. Считается, если чиновник — профессионал, он может служить и либералам, и социал-демократам, и консерваторам. Разницы нет.
     Каждый уровень управления имеет право собирать налоги, поэтому местные администрации не просят денег у центра. Соответственно, центр не может им ничего диктовать и не может их оценивать. Оценивают их работу только сами граждане.
     Налоги в Дании — сумасшедшие. Фирмы платят налог с приыбли — 37 процентов. Граждане платят тем больше, чем больше получают. Если доход 250 тысяч крон в год - отдаешь государству 46 процентов. Если доход 400 тысяч - платишь уже 52 процента. Налог на добавленную стоимость — 25 процентов. Налог на автомобиль — 180 процентов, на бензин - 120, на сигареты - 300.
     Не платить налоги практически невозможно. Все движения денег — прозрачны, все твои прибыли и траты — известны, скрыть что-то крайне трудно. Отдавать половину зарплаты, конечно, не очень приятно, но ведь за это все граждане страны обеспечиваются бесплатной медициной, образованием, социальными гарантиями.
     В Дании понятно, на что идут твои налоги. Коррупции нет. Сколько и на что тратить из казны — решают сами граждане. Отчетность открыта, в любой момент все можно проверить. А у нас платишь, платишь налоги, а с медициной все хуже и хуже. Ерундовая операция уже стоит триста долларов, да еще бинты надо с собой в больницу приносить. А когда выясняется, что на твои налоги для генпрокурора куплена квартира за полмиллиона долларов, и вовсе хочется сказать: “Да, что я вам, дойная корова, что ли?” И не платить никаких налогов вообще — ни высоких, ни низких, — пока чиновники не отучатся устраивать на них красивую жизнь для себя лично.
     Расточительность
     Но самое потрясающее в Дании — школы для детей с отклонениями. Для глухонемых, незрячих, умственно отсталых, аутистов и олигофренов, для тех, кого невозможно вылечить, кто никогда не станет нормальным человеком.
     В одном таком учебном заведении нам показали девочку тринадцати лет. Она неподвижно лежала на широкой лежанке среди разноцветных пластмассовых шариков, глядела невидящими глазами в потолок и то ли дышала, то ли хрипела, задыхаясь. Смотреть на нее было страшно, но педагог объяснил, что у нее сейчас просто насморк, поэтому так тяжело дышит. А вообще, у нее какое-то врожденное отклонение, состояние ухудшается с каждым годом, она уже не может ходить, но еще как-то передвигается, ползает. Не видит, не говорит, только слышит. Но ее все равно здесь учат — учат контактировать с внешним миром, осуществлять самостоятельно хоть какие-то свои желания. То есть раньше учили, когда она была маленькая, а сейчас уже только стараются сохранить навыки...
     Для совсем “тяжелых” детей — отдельные школы, оборудованные множеством специальных приборов, компьютерами, тренажерами, каталками, креслами... Там у каждого своя няня, свой педагог. Обычно детей привозят утром в школу родители, вечером забирают домой.
     А дети со сравнительно небольшими отклонениями учатся в обычной школе, но у них отдельные классы по 4—5 человек. На каждого такого школьника в год тратится 210 тысяч крон (30 тысяч долларов). Причем родители не платят ни кроны — ни за обучение, ни за уход за детьми. Все деньги берутся из тех самых сумасшедших налогов, которые платит каждый датчанин.
     — Все это очень здорово, очень гуманно, — спросили мы, — но зачем тратить столько средств на тех, кто все равно никогда ничего не даст ни стране, ни обществу? Ведь, с точки зрения интересов государства, это совершенно напрасная трата денег.
     — Понимаете, — ответил завотделом уездной администрации, — здесь нет никакого расчета. Просто мы думаем, их ведь и так Бог обидел. Давайте хотя бы мы, люди, им поможем.
     В нашей стране “тяжелые” инвалиды содержатся в жутких питомниках для умалишенных и влачат там скотское существование, пока не помрут. Их, разумеется, никто ничему не учит. Инвалидов со сравнительно небольшими отклонениями тоже никто не учит и никто им не помогает. Они живут дома на пенсию 453 рубля в месяц. Недавно президент своим указом ее повысил. Прибавил 15 рублей. Большая часть инвалидов от прибавки отказалась, сочтя ее издевательством. Однако это событие не получило у нас широкой огласки.

Юлия Калинина