ЭМИГРАЦИЯ

БИБЛИОТЕКА

ЖИЗНЬ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ

РЕКОМЕНДУЕМЫЕ ССЫЛКИ

ПРАКТИЧЕСКИЕ МАТЕРИАЛЫ

ЛИЧНЫЙ ОПЫТ

ПО ГЛОБУСУ ПО-РУССКИ

главная страница

Новая Газета 07.06.2001

О. ЛУРЬЕ И ГЕРМАНИЯ: ДАН ЗАКАЗ ЕМУ НА ЗАПАД?
К чему распространять байки о печальной судьбе российских евреев в Германии и противных немцах

Уже второй очерк на эту тему помещает Олег Лурье в «Новой газете». Первый появился месяца три тому назад. Он поразил меня, живущего в Германии с 1974 года, злобной неправдой о немцах и об униженном якобы и нищенском существовании эмигрантов из России. Во втором очерке («Новая газета» от 13.05.2001 – см. в конце – РГ)) автор пошел еще дальше в очернении немцев и положения российских эмигрантов. Усугубляется ситуация еще и тем, что напечатан очерк в номере, посвященном годовщине окончания Великой Отечественной войны. Скандально уже само заглавие: «Плен после победы» с подзаголовком: «Он брал Берлин в 1945-м, а в 1992-м оказался в Гамбурге», т.е. в плену у немцев, образно говоря!
В очерке предстает перед нами несчастный эмигрант из России, герой Великой Отечественной войны, по глупости своей уехавший на ПМЖ в ФРГ и терпящий теперь всяческие унижения от немцев.
Чтобы читателю была ясна моя позиция, добавлю еще о себе: я, как и герой очерка, тоже еврей, эмигрировал из СССР (в 1972 г.) по политическим мотивам, участвовал (до эмиграции) в правозащитном движении, в сахаровском его крыле.
Так вот, ни я, ни мои родные и друзья за все годы жизни в Германии ни разу не сталкивались с такими людьми и фактами, которые описываются в очерках г-на Лурье.
Например, я никогда не слышал, чтобы продавцы в Германии позволяли бы себе «ворчать в адрес расплодившихся эмигрантов в ихнем добром фатерлянде». Среди немцев есть, конечно, люди, недовольные наплывом эмигрантов (по опросам, недовольных примерно 15%), но чтобы при обслуживании покупателей «ворчать в их адрес» — такое в Германии просто невозможно!
И уж совершенно возмутителен рассказ героя очерка о его посещении немецкого «собеса». «Самое страшное для меня, — рассказывает он, — это необходимость ходить в этот «собес». Выстоишь полдня в очереди с турками, арабами и африканцами (и ЭТО унизительно для нашего героя!), зайдешь в кабинет, а там немец (не служащий, а именно «немец»!) такой молодой и холеный, в очечках с золотой оправой. Прочтет он фамилию и спрашивает так брезгливо: «Ну и чего тебе нужно?» (Стопроцентная ложь: на «ты» в Германии говорят только с очень близкими людьми и вне служебных обязанностей!) Герой объясняет, что пришел за пособием на летнюю одежду — 500 марок, выдаваемым безработным эмигрантам. Но «немец» выдает ему только 400 ДМ, заявляя, что и этого, мол, «для него слишком много, т.к. он бесперспективен и никакой ценности для великой Германии не представляет».
Это чудовищная ложь: среди немцев о «Великой Германии» никто уже не думает, даже, наверное, и неонацисты. Как говорится, не надо по себе судить! И уж по крайней мере никто в госучреждении о таких материях разглагольствовать не станет. Смехотворен и вымысел героя о том, что «немец» выдал ему меньше денег, чем положено. В Германии никто не выдаст вам ни меньше, ни больше того, что полагается! В довершение ко всему герой наш, взяв упомянутую сумму, старается побыстрее выскользнуть из «собеса», «чтобы уж и выданные деньги назад не забрали!» Сплошной бред и «разжигание национальной ненависти».
Но в очерке присутствует бред и более, так сказать, «возвышенного» свойства. Например, немцы, оказывается, косо смотрят на боевые ордена героя (и на него — соответственно), и он свои ордена по этой причине даже прячет под плащом, «ветхим и застиранным». (Все детали бьют в одну точку!)
«Осторожно озираясь по сторонам, мой собеседник, — пишет О. Лурье, — прошептал: «Я носил их и буду носить, пока не загнусь, и похоронят меня с этими наградами. Ты понял? И пусть в еврейской общине, через которую я здесь оказался, мне постоянно талдычат, что этими орденами я оскорбляю наших немецких хозяев. Ты вдумайся, ведь они действительно хозяева! Все равно не сниму наград. Правда, вот приходится их прятать под этим тряпьем... Но не сниму!» — и старик молча плакал». (Выделено мною. — В.Б.)
Умоляю читателей не плакать в унисон! Тут все — вранье! Никого в Германии чужие ордена не оскорбляют, только уважение вызывают. Спросите, если не верите, писателя-фронтовика Василя Быкова, тоже попавшего «в плен после победы», — уехавшего жить в Германию. «Косятся» же иные люди на Западе (не только в Германии) на советскую манеру «иконостасы» на груди носить. Да еще на штатском пиджаке! На Западе даже орденские ленточки штатские люди очень редко нацепляют.
Герой очерка получает от немецкого государства «минимальную(?!) пенсию и скромную(?!) квартирку» «как еврей, пострадавший во время войны» (родители погибли). Но и здесь он (или г-н Лурье — неясно) находит причину для недовольства: его, видите ли, возмущает формулировка причины для такой помощи!
Далее выясняется, что герою и немецкую речь слышать неприятно, и преследует его мысль, что среди пожилых немцев могут быть те, кто его отца «в газовую камеру загнал».
Оставим в стороне вопрос: зачем же при такой чувствительности наш герой в ФРГ эмигрировал, а не в Израиль, к примеру? Не потому ли, что был наслышан, что там эмигрантам меньше благ причитается? (Он, между прочим, в любой момент может в Израиль переехать!) Интереснее другой вопрос: а в родном отечестве он не опасался, что среди окружающих его людей могут быть те, кто в лагерях миллионы зэков гноил, пытал, к стенке ставил, или те, кто доносами террору помогал?!
Пребывание героя в ФРГ представляется автором как плен. И у меня вопрос к автору: а на родине герой его очерка не находился в плену, живя под властью сталинско-брежневских антисемитов, которые и до сего дня находятся у власти в России, в демократическом камуфляже разумеется?
Тень наводится в очерке и на материальное положение эмигрантов. Пенсии, иронизирует герой (или автор очерка?), «вполне, мол, хватает, чтобы с голоду не подохнуть».
На что же в действительности хватает пособий и прочих благ, получаемых эмигрантами в Германии?
Хватает на квартиры, подобных которым у большинства эмигрантов в России и близко не было: три комнаты на семью из трех человек, стоимостью 1400 марок плюс оплачивается отопление и горячая вода (около 300 ДМ). (Так в Мюнхене, где я живу.) Хватает на приобретение хорошей мебели с оплатой ее доставки и установки. Хватает, что много важнее, на бесплатную и первоклассную медицинскую помощь, включая любые операции! (Неработающим эмигрантам предоставляется государственная медицинская страховка.) Плюс эмигранты получают ежемесячно около 600 марок на душу, плюс «детские деньги» (300 ДМ после 14 лет), плюс бесплатные курсы по языку и по приобретению профессии, если надо, плюс бесплатная учеба для детей в школе и в вузе. (В ФРГ образование бесплатно для всех.) И еще получают по 900 марок на летнюю одежду и 1200 — на зимнюю (на семью из трех человек), и 250 ДМ на Рождество. В целом получается зарплата среднего служащего. Но герой г-на Лурье в отличие от обычного эмигранта получает сверх всего еще и «скромную пенсию» как пострадавший от немецкого нашествия.
Так что, как видим, «подохнуть с голоду» очень непросто! Если б в России хотя бы на десятую часть так обеспечивали беженцев из СНГ, в том числе и русских, какое это было бы для них счастье!
Разумеется, денежных пособий (но не упомянутой выше пенсии!) эмигранта могут лишить, если он (в работоспособном возрасте) будет неоднократно отказываться от предлагаемой ему «собесом» работы и не будет работу искать или откажется посещать курсы по переквалификации (не имея возможности найти работу по своей прежней специальности). Но многие эмигранты исхитряются очень долго — годами — не работать, оставаясь на пособии.
Таково истинное положение. И, повторяю, г-н Лурье о нем не может не знать. В первом очерке он писал, что жил во время командировки в общежитии для вновь прибывающих российских эмигрантов. (В этих общежитиях эмигранты живут до оформления всех документов и распределения по местам постоянного проживания, и там «немцы» всех подробно знакомят с условиями их будущей жизни в Германии.)
Скажу еще несколько слов об уничижительной характеристике немцев в очерках Лурье (в первом очерке он даже говорит о «тупости немцев»!), об их якобы шовинизме и презрительном отношении к эмигрантам из России. Я вновь уверен, что г-н Лурье знает, что говорит неправду. Прежде всего большинство немцев с любовью и жалостью (сейчас) относится к простым русским людям. Когда в конце перестройки в России возник тяжелый дефицит товаров и продуктов питания (номенклатура и торговые директора, теперь-то мы знаем, придерживала продукты и товары в ожидании отпуска цен!), немцы бросились собирать деньги на закупку помощи для России, осаждали русских эмигрантов просьбами предоставить им адреса нуждающихся россиян. Когда по автобанам шли в Россию конвои «ластеров» (тяжелых грузовиков) с грузами помощи, жители прилегающих поселков и городков собирались на мостах-путепроводах над автобанами и приветствовали водителей «ластеров»! Что было с этой помощью в России, читатель, думаю, догадывается! А совсем недавно толпы немецких экологов блокировали управление крупнейшей нефтяной фирмы ФРГ, получающей нефть из России. Они требовали, чтобы фирма не допускала утечки нефти из трубопроводов в России, не губила вокруг природу и людей! И они добились увеличения ассигнований на ремонт нефтепровода. Что-то я не слыхал о подобных демонстрациях в самой России! Ну и я уже писал в «Новой газете», и сейчас напомню, о массовых, по 200 — 300 тысяч человек, демонстрациях и митингах протеста против поджога неонацистами общежития турецких эмигрантов, в результате которого погибли три турчанки. Такие демонстрации прокатились по всем крупным городам Германии. (Я участвовал в подобной демонстрации в Мюнхене.) И заметьте, не немки погибли — турчанки! Сколько в России подобных жертв в Чечне, в замерзающих городах? И никаких серьезных демонстраций солидарности ни в защиту «чужих», ни даже «своих»!
Да и сам факт, что немцы принимают еврейских эмигрантов из России, о чем говорит — об их шовинизме, ксенофобии? Между прочим, очень многие молодые немцы, юноши и девушки, ездили в прежние годы в Израиль работать в кибуцах, чтобы как-то компенсировать вину своих отцов перед евреями. И какие огромные в целом деньги до сих пор платит немецкое государство жертвам нацизма любых стран и национальностей!
Канцлер Германии (Вилли Брандт) стал на колени перед памятником жертв еврейского восстания в варшавском гетто и от имени всех немцев просил прощения у евреев за причиненные им нацистами страдания. Доживем ли мы когда-нибудь до того, чтобы глава российского государства встал на колени перед памятником, например жертвам чеченского народа? До извинения и перед всеми другими народами, пострадавшими от России? Осознаем ли мы, насколько сейчас выше по сравнению с российским обществом моральный уровень общества немецкого?
Пока что демократическая российская газета (каких уже мало осталось!) печатает очерки, чернящие немцев. Между прочим, ни одна газета в Германии не опубликовала бы подобных очерков о русских людях!
И последнее. Как объяснить, что журналист-международник такого высокого уровня, как г-н Лурье, не жалея своего времени и редакционных средств, раз за разом специально ездит в ФРГ, чтобы живописать жалкую судьбу российских эмигрантов? Не для того ли уж, чтобы выполнять заказ российских властей, недовольных эмиграцией в Германию, утечкой мозгов? Характерно, что в последнем очерке проскальзывает фразка о том, что вот герою очерка стыдно брать у «этих немцев» деньги, «а наши молодые, что после институтов в Германию подались, так они с удовольствием немецкие деньги принимают». Не тут ли собака зарыта? Если бы г-н Лурье написал один подобный очерк, можно было бы подумать, что это какое-то недоразумение, но два как объяснить?

Вадим БЕЛОЦЕРКОВСКИЙ

---

Олег ЛУРЬЕ, Москва — Гамбург
07.05.2001

ПЛЕН ПОСЛЕ ПОБЕДЫ
Он брал Берлин в 1945-м,а в 1992-м оказался в Гамбурге

Гамбург. 2001 год
— Иногда мне кажется, что мир сошел с ума. Послушайте, мальчик! Мне семьдесят два года, и я, дошедший до Берлина в сорок пятом, сейчас сижу с вами на лавочке в гамбургском скверике. Прислушайтесь, розовощекая фрау подает мне сосиску с “биром” и, заслышав мой бездарный немецкий, что-то ворчит в адрес расплодившихся эмигрантов в ихнем добром фатерлянде! Это же ненормально, — так он бормотал, сидя со мною в открытом кафе незадолго до 9 Мая. Его немецкий язык походил на лепет первоклассника: “Фрау, битте, айн бир. Данке шейн, фрау...”
Неожиданно он распахнул застиранный тряпичный плащ и продемонстрировал целый иконостас боевых орденов и медалей, причем сделано это было таким же жестом, как двадцать лет назад мелкая фарца предлагала купить из-под полы импортную рубашку... Осторожно, озираясь по сторонам, мой собеседник прошептал: “Я носил их и буду носить, пока не загнусь, и похоронят меня с этими наградами. Ты понял? И пусть в еврейской общине, через которую я здесь оказался, мне постоянно талдычат, что этими орденами я оскорбляю наших немецких хозяев. Ты вдумайся, ведь они действительно хозяева! Все равно не сниму награды. Правда, вот приходится их прятать под этим тряпьем... Но не сниму!” — и старик молча плакал.

Харьковская область. 1942 год
Тринадцатилетний Пашка Файнштейн вот уже несколько дней сидит в заброшенном домике, где на скрипящей кровати умирает его мать, она, иногда приходя в себя, просит его: “Пашенька, ты бы пошел к немцам, может, они дадут тебе поесть...И мне бы что-нибудь принес...”. После, вновь провалившись в непролазный бред, зовет Пашкину сестренку, шестилетнюю Лизу. Но не знает мама, что Лизу Пашка похоронил два дня назад, забросав маленькое тельце валежником прямо за домом. Она умерла от голода... Последние дни Лиза уже не просила есть, а молчала, уставившись в потолок и прижимая к себе тряпичную куклу. Иногда звала папу... Отца они не видели с того самого дня, как он ушел летом прошлого года в военкомат.
Пашка, понимая, что мать необходимо накормить хоть чем-то, выбрался из дома и направился в соседнюю деревню, так как в том поселке, где они вот уже несколько месяцев обитали, он обшарил каждый уголок — все, что можно, уже было съедено. Вскоре пацаненку повезло и в одном из заброшенных домов Пашка обнаружил несколько засохших картофелин. По пути к своему логову он не удержался и несколько раз откусил от твердой и безвкусной картофелины, его начало мутить. Когда он добрался до дома и вошел в комнатку, мать была мертва. Он это понял сразу — Пашка уже научился отличать смерть с первого взгляда. Он не смог оттащить тело матери за дом, где похоронил сестру, и пришлось оставить ее на кровати. Пашка молча съел картофель и, прикрыв двери, ушел.

Гамбург. 2001 год
— Знаешь, ты вот журналист, по всему миру катаешься, — продолжал мой собеседник, — так объясни, за что мне такая боль! После того как у меня на руках умерли сестра и мама, отец погиб в плену в концлагере, а я всю войну прошел, мне приходится ежедневно слышать немецкую речь, ходить по этим улицам, бояться надеть ордена, а девятого мая втихаря от соседей выпивать фронтовую сотку! Конечно, ты можешь упрекнуть меня в том, что я сам десять лет назад подал заявление на выезд и переехал на ПМЖ в Германию. Но а как же можно прожить на те пятьдесят три рубля “старыми”, которые мне платил СССР? Конечно, сейчас я понимаю, что сделал самую большую глупость в своей жизни, уехав в Германию, но поезд ушел и вернуть ничего нельзя — там, дома, уже ничего нет. Квартира осталась каким-то дальним родственникам, паспорт у меня немецкий, все мои друзья уже умерли — они были старше меня. Я ведь воевал с тринадцати лет...
Самое страшное для меня — это необходимость ходить в орднунгсамт. Это что-то вроде нашего собеса, только по-немецки. Придешь туда, выстоишь полдня в очереди с турками, арабами и африканцами, зайдешь в кабинет, а там немец такой молодой и холеный, в очечках с золотой оправой. Прочтет он по буковкам фамилию и спрашивает так брезгливо: “Ну и чего тебе нужно?” И я тут же, сбиваясь с немецкого на русский, объясняю ему, что уже весна и мне пора летнюю одежду покупать. Они, немцы, выдают пенсионерам и безработным по пятьсот марок ежегодно на летние и зимние шмотки.
Последний раз этот самый немец мне выдал чек всего на четыреста марок и сказал, что для меня это и так много, я, мол, бесперспективен и никакой ценности для великой Германии не представляю. Оно и понятно, у меня в документах ведь и про войну, и про награды все записано. Он-то полистал мои бумажки да в компьютере чего-то пощелкал. И глаз на меня не поднимает. Говорит сквозь зубы. Ну я, конечно, чек взял, раскланялся с ним, там “данке, герр”... А сам бочком-бочком из кабинета. Лишь бы деньги назад не забрали. Стыдно так. А наши молодые, что после институтов в Германию подались, так они с удовольствием немецкие деньги принимают.

Харьковская область и далее везде. 1942—1945 годы
Пашка Файнштейн прошел через линию фронта и все же прибился к нашей танковой бригаде, голодный, оборванный и обозленный. Так он и остался сыном полка. Был дважды ранен, ходил в разведку, получил пять государственных наград. На счету Пашки Файнштейна были десятки уничтоженных немцев, седой мальчик, сжав зубы, уничтожал фашистов с таким остервенением, что вызывал даже опасливое удивление у своих товарищей. Кто постарше, понимал, что пацаненок мстит за мать, отца и сестренку, а кто помоложе, так те просто от него шарахались. И в мае сорок пятого года шестнадцатилетний Пашка въехал на танковой броне в Берлин. Последнюю награду “За взятие Берлина” получил лично из рук командующего.
А после Пашка оказался в Москве, провел два года в детском доме, потом рабфак и Первый медицинский. Закончил с отличием, работал в военных госпиталях и спецбольницах для высших правительственных чиновников. Диссертация, несколько умных книг в соавторстве с академиками (без соавторства пятый пункт не позволял). Пару раз доводилось даже самого Брежнева консультировать... А потом пенсия, одиночество, пустая холодная квартира, нужда. Семьей так и не обзавелся. Мешал какой-то подсознательный страх новой войны — одному не так больно умирать. А в 92-м году, когда гайдаровская реформа “съела” даже те мизерные сбережения, которые он, как и все пенсионеры, исправно складывал на сберкнижку, Пашка, теперь уже конечно Павел Георгиевич Файнштейн, плюнул, выпив фронтовые сто грамм, и отнес документы в ОВИР. Ему как еврею, да еще и пострадавшему во время войны (как формулировочка?), тут же предоставили вид на жительство в Германии, минимальную пенсию и скромную квартирку в Гамбурге. И он уехал. Там мы с ним и встретились.

Гамбург. 2001 год
— Знаешь, журналист, мне очень страшно здесь... умереть. Ведь рядом со мною будут похоронены, быть может, те, кто загнал моего отца в газовую камеру, или дети тех, кого я собственноручно “порешил” под Смоленском или под Прагой. Жестоко? Сам знаю, что жестоко, но не думать об этом не могу, она меня гложет каждую минуту, каждую секунду эта боль со мной. А вообще-то, у них тут все хорошо, благостно — чистенькие улочки, пенсии вполне хватает, чтобы с голоду не подохнуть, все вежливые и улыбчивые. Только в глазах у немцев что-то нехорошее появляется, когда они мои ордена видят. Прячут они глаза.
Сын полка семидесяти-
двухлетний Пашка махнул мне рукой и, не прощаясь, прошаркал к барной стойке под навесом. И я услышал его дребезжащий голос, с трудом подбирающий немецкие слова: “Фрау, битте. Айн бир...Да, без сдачи тут... Данке шейн, фрау!”

P.S.
Все имена, названия и факты, приведенные в данном материале, являются реальными.