Чёрный нал спасёт наши души
Русская православная церковь не боится финансового кризиса

Программы теленовостей последних двух дней были заполнены комментариями ньюсмейкеров по поводу отставки правительства Сергея Кириенко. Русская православная церковь оказалась почти единственным общественным объединением, никак публично не отреагировавшим на финансовый кризис и последующие кадровые решения. В Московской Патриархии корреспонденту "Новых Известий" в понедельник сообщили, что никакого официального мнения на этот счёт не имеется и никаких заявлений делаться, судя по всему, не будет, если, конечно, "ситуация не дойдёт до последней крайности". Под последними крайностями по контексту надо было понимать развитие событий по типу чего-то вроде октября 1993 года или Чечни...
Отсутствие официального мнения у Церкви в данном случае вполне логично. Финансовое состояние её приходов почти никак не зависит от условий обмена ГКО, ОФЗ и т.п., так как почти целиком базируется на наличном денежном обороте. Конечно, у Московского Патриархата - Русской православной церкви (это два равноправных названия одной организации) есть официальный счёт, находящийся в Мосбизнесбанке. Он наполняется за счёт пожертвований епархий (региональных структур), приходов г. Москвы и - главным образом - прибыли двух единственных официальных коммерческих структур Московского Патриархата: гостиницы "Даниловская" и Софринского завода, производящего церковную утварь. Именно на эти четыре пункта разбит официальный бюджет Русской православной церкви. За 1992 - 1994 годы он составил всего 10 млрд. 137 млн. рублей, из которых больше половины - прямые пожертвования различных спонсоров, а взносы низовых церковных структур - храмов и епархий - составили меньше 1 млрд. Но этот официальный бюджет центрального аппарата - лишь надводная часть айсберга.
В первые сорок лет советской власти священник, возглавляющий приход в духовном смысле, распоряжался также и его финансами. Он находился "на кормлении", получал доход, зависящий от числа прихожан. До войны священников сажали и расстреливали, что было эффективнее экономических мер воздействия. Во время войны Сталин к Церкви потеплел. Но в 1961 году власти решили снова поприжать Церковь, и вынудили Поместный собор принять решение о том, что распорядителем приходских кредитов может быть только мирянин: староста храма. Со священником предписывалось заключить трудовой договор и посадить его на оклад. Естественно - под благовидным предлогом: чтобы освободить от мирских забот для духовного делания.
Церковные старосты фактически назначались местным Уполномоченным Совета по делам религий и очень часто являлись попросту оком спецслужб. Однако неконтролируемый чёрный нал, поступающий в храм в виде прямых пожертвований верующих (горы пятачков на блюде), в виде платы за свечи, иконки и требы ("червонцы", "полтинники" и "сотенные" за крестины, отпевания, молебны), делал своё дело. Официальный оклад батюшки, официальный бюджет храма представляли собой реальные цифры, заниженные как правило в два - четыре раза. Староста давал священнику "на налог" - то есть доплачивал сверху (из чёрной кассы) около двух третей оклада, компенсируя высокий - до 60% - советский подоходный налог с духовенства. Помимо официальных платежей в епархию, епископу по приезде в храм выдавался очень пухлый конверт. Щедро делились с уполномоченным, с интересами которого сокрытие приходской прибыли совпадало не только материально, но и идейно. Ведь если показать реальный объём поступлений от тех же крестин, то от официальных статистических данных о религиозности советского народа не осталось бы камня на камне.
Командированному чиновнику из центрального аппарата Патриархии и в приходе, и в епархии полагались деньги "на дорожку". Этих сумм в те застойные годы могло бы хватить, чтобы доехать из Сибири до Москвы на такси и вернуться обратно. Это не было взятками - это была отлаженная система распределения прибыли. И её теневой характер не портил КПСС официальную статистику. Кто хоть раз видел, как в престольный праздник, закрыв после службы храм, несколько приходских бабок-активистов считают и раскладывают горы денег, никогда не обманется рассказами о бедности Церкви. Все наёмные рабочие (различные штукатуры, плотники, шофёры) в те годы любили иметь дело с храмом, потому что знали: расчёт будет не по-советски - через кассу и в конце месяца, - а по-рыночному: чёрным налом и на месте.
Храмов было мало. Прихожан много. Удельный доход на одного священника очень большой. В застойные годы настоятель местной церкви безусловно входил в тройку самых богатых людей своего райцентра. В 80-е годы средний московский священник (даже не настоятель) имел в месяц в любом случае не меньше тысячи рублей. Но когда в 1988 году храмы начали открываться свободно, доход естественно стал падать. К тому же возвращаемые верующим развалины приходилось реставрировать. Были случаи, когда настоятели старых храмов возражали против открытия поблизости нового прихода. В частности, была такая история в Ялте, и епископ был вынужден уволить зарвавшегося протоиерея.
Сегодня уровень дохода духовенства колеблется чрезвычайно сильно: от нескольких сот рублей у молодого священника в недавно открытом храме в центре Москвы (самый плохой вариант) до сумм в несколько тысяч долларов в месяц у настоятеля крепкого прихода в "спальном" районе столицы или - ещё лучше - в большом райцентре, где их только двое: батюшка и его спонсор металлургический завод. Епископат как правило богаче на порядок, так как управляет как минимум несколькими десятками таких приходов. Но бывают и исключения.
Новое время добавило к пожертвованиям верующих взносы спонсоров. Шальные деньги первых лет перестройки были лёгкими. Но постепенно жертвовать просто так перестали. Бизнесмены стали узнавать цену деньгам и уже не давали их просто так. Они стали предлагать духовенству "войти в долю": совместно вложить деньги в то или иное предприятие, чтобы затем получить прибыль.
Патриархия пыталась ограничить начинающуюся коммерциализацию приходов. На епархиальном собрании Патриарх Алексий II много раз говорил о запрете брать коммерческие кредиты в банках, о том, что не рекомендует духовенству принимать на себя обязанности старосты - распорядителя кредитов прихода. Но у этих мер была и обратная сторона: деньги в различные коммерческие начинания стали вкладываться духовенством и иерархами по привычному подпольному методу, без отражения в отчётности. В итоге сегодня приходы и епархии стыдятся легальной коммерческой деятельности, как чего-то нечистого, но с удовольствием продолжают играть в "чёрную кассу". Самой удобной формой коммерческой деятельности по-прежнему является принятие прямых пожертвований. Духовенство привыкло видеть деньги в виде непосредственного чёрного нала. Поэтому схемы типа "вложить - обернуть - получить прибыль - реинвестировать" для него слишком сложны. Любая прибыль для него только тогда прибыль, когда "дали просто так и навсегда", а любая трата - не инвестиция, а прямой убыток. Но кто сегодня может дать денег "просто так"? Смычка приходов с криминальными структурами пошла полным ходом. Самые набожные сегодня - не старушки и домохозяйки, а криминальные авторитеты. Один настоятель крупного прихода с гордостью говорил автору этих строк: "Мне все бандиты в городе платят!"
Финансовая самостоятельность приводит и к политическому вольнодумству. Будучи руководителем одной из самых почётных кафедр - Санкт-Петербургской - покойный митрополит Иоанн смело возглавлял коммуно-патриотическую клерикальную оппозицию и не боялся окриков Патриарха. Его дело пытается продолжить бывший член редколлегии "Советской России" епископ Бронницкий Тихон, который не только возглавляет церковное издательство, но и является настоятелем Всехсвятской церкви на Соколе, которая с застойных времён была второй в Москве по доходам после кафедрального собора. Назначенный Патриархом своим заместителем по Москве, архиепископ Истринский Арсений теперь тоже фактически единолично руководит этой не самой бедной епархией.
Из-за теневой денежной паутины центральный аппарат Церкви всегда испытывал недостаток в финансовых рычагах управления своими периферийными структурами. Патриархия практически не перераспределяет денег в регионы и поманить их в этом смысле ей нечем: настоящего общецерковного бюджета нет. Те жалкие суммы (меньше 10% от всего бюджета Московской Патриархии), которые поступают снизу вверх, проедаются самим аппаратом. Не направляя в епархии и приходы никаких инвестиций, центр располагает только идеологическими рычагами воздействия. И если епископ не платит "наверх" или провинился в чём-то ещё, самое действенное - это его просто снять. Тогда с благополучной Белгородчины он может отправиться нести слово Божие на Чукотку. Точно также на своём уровне епархиальные епископы справляются с непослушными настоятелями: не хотел делиться, служа, к примеру, в Казанском соборе на Красной площади или в единственном храме в Бирюлёво - получишь развалины в районе, где одни офисы и через дорогу ещё два пустующих храма...
Теневая финансовая структура, работающая на чёрном нале, конечно помогла выстоять Церкви в советские годы. Выкинутым на задворки общественной жизни людям, она помогла создать и оборонять свой оазис. Но сегодня сохранение этой закрытой системы чревато не только налоговыми преступлениями, но и нарастанием имущественного неравенства и противоречий внутри Церкви и значительной части общества. Во всём мире благотворительные фонды отчитываются перед своими спонсорами вплоть до последней копейки. Отчёты публикуются в открытых изданиях. Каждый жертвователь может убедиться, на что реально пошли его деньги. И только в России крупнейшая организация, претендующая на роль совести и учителя своего народа, скрывает, на что идут вверенные ей пожертвования. И даже лоббирует разрешение торговать без кассовых аппаратов. Какая мелочь!
Религиозные организации освобождены в России от налога на прибыль, от НДС, от ряда местных налогов. К ним почти не ходят налоговые проверки. Считается, что эти льготы позволяют высвободить средства для реставрации разрушенных храмов, для просветительской и благотворительной работы. Но убедительных данных о том, на что и в какой пропорции на самом деле идут эти средства - нет. Особенно - в низах и на периферии.
В Финляндии, бывшей российской провинции, каждый верующий официально платит со своих доходов церковный налог (1 - 2%). Эти средства перечисляются государством в Церковь, и священник получает из них зарплату. Все пожертвования документально оформляются. Любой прихожанин может таким образом убедиться в правильности расходования церковных денег и правильности уплаты налогов. Но Россия - другая страна. Здесь считать деньги до сих пор выглядит неблагочестиво. И мы никогда не узнаем, зачем Рэм Вяхирев, кавалер высшего церковного ордена Андрея Первозванного, в разгар налогового "наезда" на Газпром приезжал в Чистый переулок поговорить тет-а-тет с Патриархом.
Свои крупные финансовые проблемы церковная иерархия всегда сможет решить с любым правительством кулуарно - за прогулками в санатории "Барвиха". Менять же сложившуюся систему никакое правительство - ни старое, ни новое, ни "новое старое" - не будет. Во-первых, руки не дойдут, есть дела по-важнее. Во-вторых, никто в церковных делах ничего не понимает. А в-третьих - сработает традиционная российская богобоязненность. Так что проще ввести десятипроцентный налог на пользователей сотовых телефонов, предлагавшийся в антикризисном пакете.
Совершенно правильно, что у Русской православной церкви нет позиции по вопросу отставки правительства. Она от него не зависит. Чёрный нал сильнее ГКО.

  
«Новые Известия»,
август 1998 года