Бес перемен

"Не было бы счастья, да несчастье помогло... " Народная мудрость оттого и ценится, что от века к веку подтверждается в самых неожиданных ситуациях. В данном случае применительно к отношениям путинской России с Западом. "Несчастье" - это, конечно, прошлогодняя американская трагедия. До 11 сентября на послеельцинский режим в России и на ее нового президента большинство западных руководителей смотрело выжидающе и скорее отчужденно. К новой холодной войне дело не шло, но и сколько-нибудь теплым миром в воздухе не пахло. "Чечня, мафия, КГБ" - из этих тем собиралась, как в детском конструкторе, каждая вторая статья о России в западных СМИ, благо материала по каждому из трех сюжетов - в российской действительности найти было нетрудно.

За десять постсоветских лет мир изрядно устал от ельцинской России. От ее капризов и амбиций, неизжитых воспоминаний о сверхдержавном величии и претензий на его возрождение, от нескончаемых разборок между кланами, "семьями", авторитетами, и, главное, от отсутствия видимого движения к громогласно заявленной цели: построению новой демократической и процветающей России (все кредиты, взятые под нее, были многократно потрачены). Новая ударная российская стройка века, в очередной раз поразив мир своим размахом, вновь ужасала полученным результатом.

Признать вслед за изрядной частью российского населения, что новый режим оказался по многим своим чертам не лучше предыдущего, а при ближайшем рассмотрении не слишком от него отличался, ни у политиков, ни у аналитиков на Западе язык не поворачивался. Когда же под звуки канонады новой чеченской войны из недр разлагавшегося ельцинского режима вылупился юный путинский, приуныли даже самые снисходительные защитники права России на "особый путь" в демократию: ведь у ее руля оказались профессионалы жанра - особисты. Пожалуй, только редкие провидцы, вроде Тони Блэра, могли угадать в еще неизбранном, но уже назначенном на новый пост полковнике КГБ будущего надежного стратегического союзника Запада. Хотя вряд ли и он мог в то время предположить, что для осуществления его прогноза Нью-Йорку придется пережить 11 сентября. В отличие от Блэра, новоизбранный американский президент поначалу считал, что Америка, да и остальной мир, вполне могут обойтись без России. Он даже пенял своему предшественнику Клинтону за преувеличенное внимание и неоправданную щедрость по отношению к России, обогатившую не страну, а кремлевскую "семью" и кучку олигархов.

Надо сказать, что и преемник Ельцина в тот период не слишком набивался в друзья к Западу. Взойдя на престол в облике и латах президента-патриота, восстанавливающего оборванную цепь преемственности с державным прошлым, Путин не только в своей внутренней, но и во внешней политике двигался вперед, как бы пятясь, постоянно оглядываясь на собственное профессиональное и общенародное советское прошлое. Что у президента было на уме, было на языке у российских дипломатов и военных. Вернувшись к риторике пятнадцатилетней давности, они наперебой предостерегали США от выхода их договора ПРО, грозя "адекватными ответными мерами", и намекали, что парировать "недружественное" продвижение НАТО на Восток российская дипломатия берется сколачиванием антизападного "стратегического треугольника" в составе России, Китая и Индии. Понятно, почему согласно этой, уже изрядно подзабытой логике, первой версией причин гибели "Курска", фактически поддержанной Кремлем, мог быть только вражеский таран со стороны американской или английской подлодки.

Противостоять агрессивным проискам Запада в холодное лето 2001 года нам помогла вовремя протянутая рука поддержки с Востока в виде северокорейского бронепоезда, бороздившего просторы России. Российский президент увереннее себя чувствовал и органичнее смотрелся с повязанным на шее пионерским галстуком в Пхеньяне и в дружеских объятиях Фиделя Кастро, Муаммара Каддафи и Цзян Цзэминя, чем на паркете встреч Большой восьмерки. Одним словом, все шло к тому, что, говоря словами Замятина, прекрасным будущим российской дипломатии могло стать ее славное советское прошлое. Тут и грянуло 11 сентября.

***

Из-за содрогнувшегося Манхэттена стеклышки в повернувшемся мировом политическом калейдоскопе сложились в совершенно новый узор. Можно сказать, что, если бы бин Ладена не было, его стоило бы выдумать. Кто как не он, насмерть перепугав Америку, открыл глаза Бушу на стратегические достоинства его незаслуженно забытого русского друга? Ведь именно Путин, не раз упрекавший Запад за невнимание к "дуге нестабильности", возведенной исламскими террористами от Филиппин до Балкан, мог поделиться с американцами советским опытом войны в горной трясине Афганистана. Кто, если не Москва, мог вслед за Пакистаном предложить американцам стратегический плацдарм в Средней Азии? Наконец, кого же, как не евразийскую Россию, было брать Америке с собой в "крестовый поход" против зловещего призрака терроризма, чтобы мусульманский мир не воспринял это как стремление Запада развязать первый из обещанных Сэмюэлом Хантингтоном конфликт цивилизаций?

Вслед за Бушем стратегическую ценность России для Запада послушно признали и союзники американцев по НАТО. Видимо, вспомнив Талейрана, заявлявшего, что потенциальных соперников разумнее держать при себе, они поспешили пригласить Москву в ассоциированные члены своего союза. Генсек НАТО Джордж Робертсон во время прошлогоднего визита в Россию даже специально посетил Волгоград, чтобы напомнить о братстве по оружию бывшему союзнику по антигитлеровской коалиции.

Со своей стороны Владимир Путин безупречно разыграл карту, выпавшую ему из рукава бин Ладена. Первым дозвонившись до Буша после взрывов на Манхэттене, он уже мог разговаривать с ним не как проситель западного расположения и кредитов, условно допущенный в клуб индустриальных демократий, а как равный по званию, как соратник по общей беде и даже старший по опыту партнер. Разве не получил он после 11 сентября достаточных оснований представить свою кавказскую войну как пилотный проект для всемирной кампании, объявленной вскоре самой Америкой? Да и взрывы в Москве и Волгодонске, прозвучавшие за два года до Манхэттена, пусть и задним числом, вполне могли быть вписаны в сценарий зловещего мирового террористического заговора.

Однако заявив в трудную для США минуту о своей безоговорочной поддержке, Путин, безусловно, решал не только тактические или пропагандистские проблемы, накопившиеся во взаимоотношениях с Западом. Круто развернув курс российской политики в сторону Атлантики, он отважился на окончательный отказ от прежних советских геостратегических амбиций.

Этот прагматический жест Путина не остался неоцененным. Именно продемонстрированная им готовность смириться со статусом младшего партнера США в строительстве под их эгидой нового миропорядка и открыла ему окончательно двери на кухню мировой политики: в полноправные члены Большой восьмерки и в ситуационную комнату НАТО. Но взломав неожиданным прорывом на Западном фронте политические барьеры, отделявшие Россию от США и Европы, и собрав за прошедший год первые дивиденды, Путин и его команда должны были обнаружить, что лишь после этого вышли к главной развилке дороги, ведущей в будущее России. К этой же развилке, залечив травму 11 сентября, подошел и Запад.

***

Год - достаточный срок, чтобы дать взвешенную оценку Антанте, родившейся на руинах Всемирного торгового центра. Альянсы, построенные чаще на взаимном страхе, чем на обоюдных интересах - от Священного союза до антигитлеровской коалиции - для истории не редкость. Как правило, они не переживают сплотившей их угрозы или общего врага. Даже между тремя столпами антитеррористического братства - США, Европой и Россией - налицо существенные стилистические расхождения, грозящие превратиться в серьезные трещины. Во-первых, в вопросе об определении терроризма. Как только дебаты о дефинициях выходят за рамки всех примиряющей Аль-Каиды, и американцы начинают нанизывать на "ось зла" все неугодные им режимы, а россияне добавляют в общий котел чеченцев, возникает склока. Не лучше обстоит дело с методами. Хорошо знакомая нам философская дискуссия о том, может ли великая цель - в данном случае искоренение международного терроризма - оправдать любые средства для ее достижения (ковровые бомбежки, зачистки, фильтрационные лагеря, нарушение международных конвенций, пренебрежение правами человека) - грозит расколоть непрочный альянс.

В сущности, только через год после того, как улеглась пыль на Ground Zero, истинность западного выбора путинской России подверглась настоящей проверке. Произошло это 23 октября. Как будто специально решив для чистоты эксперимента поставить Россию и Америку в сходные условия, Господь (он же Аллах) наслал на Москву испытание.

Внешне аналогия была полной: те же исступленные мусульманские экстремисты, столь же немыслимые по количеству и столь же невинные человеческие жертвы. После московской трагедии, по всем статьям, настало время уже нам вслед за американцами принимать изъявления единодушного сочувствия и всеобщей солидарности. Этого, увы, не произошло. Конечно, коллеги политики и среди них первым - готовящийся к покорению Ирака Джордж Буш, единодушно осуждая террористов, аплодируют Путину, как отважному победителю в поединке с абсолютным злом. Однако избавленные от требований дипломатического политеса нормальные люди в своем большинстве ужасаются той чудовищной цене, которой оплачен этот триумф, поскольку хорошо понимают: приоритетом для Кремля было не спасение заложников, а безжалостное и показательное наказание террористов.

Первое объяснение, данное Путиным захвату чеченскими террористами дома культуры в Москве, было сродни начальной версии гибели "Курска": "акция, спланированная иностранными центрами". Центры названы не были, но поскольку президент провел параллель с нападением исламских камикадзе на Америку и взрывом дискотеки в Бали, следовало понимать, что речь идет о на все готовой (и для всего пригодной) Аль-Каиде.

Едва ли Путин не понимает, что истинный генезис рейда Бараева на Москву ведет не в пещеры Кандагара и не в джунгли Индонезии или Филиппин, а в Буденновск и в те времена, когда ни в Чечне, ни в мире слыхом не слыхивали об Аль-Каиде и бин Ладене. Иначе говоря, в наше собственное прошлое и настоящее: в ельцинскую, а теперь уже путинскую чеченскую авантюру. "Могло быть хуже", - оправдывается власть, поздравляя самое себя с успехом московского штурма. Довод неопровержимый, однако в будущем может быть много хуже, если из итогов этой операции в Москве не сделают политических выводов. Именно сейчас, когда Путин относительно благополучно перенес московское потрясение, его ждет истинное политическое испытание.

Прежде всего это, разумеется, проверка самого Путина, его способности стать из расчетливого и по-своему эффективного профессионала спецслужб (именно эти свои качества он продемонстрировал во время московских событий) - подлинным политиком и современным государственным деятелем. Если он всерьез считает, что ориентированная на Запад внешняя политика в виде выездной модели может быть отделена от внутренней, то очарованных им партнеров России ждет разочарование, а его самого (и нас вместе с ним) - еще не одно драматическое столкновение с упрямой реальностью.

Еще не забытый опыт советской истории с этой точки зрения весьма поучителен. Не один предшественник Путина по Кремлю верил, что ничто не мешает сочетать авторитарный режим с адресованными Западу декларациями о приверженности демократии, политикой мирного сосуществования и разрядкой или либерализмом в экономике. Первая такая попытка соединить политическую монополию на власть с поощрением рынка закончилась в годы НЭПа превращением ЧК в главную опору государства и установлением сталинской диктатуры. Антисталинский пафос секретного доклада, зачитанного Хрущевым в феврале 1956 года, был перечеркнут в ноябре советскими танками на улицах Будапешта. Брежневская попытка разрядки в отношениях с Западом не прошла проверки Пражской весной. Когда же тоталитарный режим вознамерился переиграть Запад не на танкодроме, а на политическом поле, самонадеянно ввязавшись в общеевропейский хельсинкский процесс, итогом стал распад системы и горбачевская перестройка.

После 11 сентября Путина не раз сравнивали с Горбачевым - одни, одобряя его за смелый шаг за флажки, навстречу Западу, другие - предостерегающе грозя пальцем и предрекая горбачевское фиаско. При некоторых сходных внешних признаках дьявол, или, говоря по-русски, бес прячется, как обычно, в немаловажных деталях. Горбачев, двинувшись на Запад, точнее говоря, вытолкнув страну из исторического омута на стремнину современной эпохи, одновременно своими внутренними реформами методично сжигал за спиной мосты, который вели в прошлое. За что и был наказан теми силами, которые это прошлое воплощали.

Осторожный Путин себе такого не позволяет: корабли, на которых он приплыл к власти, не только не сожжены, но и стоят наготове. Может быть, как раз учитывая печальный опыт Горбачева он считает, что управляемая демократия позволит ему, в отличие от отца перестройки, довести до конца свой замысел. Весь вопрос, в чем этот замысел состоит. Если он не сводится к тому, чтобы просто удержаться у власти, а предполагает, что рано или поздно западный выбор российского президента станет выбором России, то ему придется искать для этого поддержку в стране и в обществе, а не только прикрытие со стороны выстроенных во фрунт и (пока) лояльных ему старых и новых сослуживцев.

Париж