Это - серьёзное свидетельство. Конечно, Яковлев не использует наш термин "ПГБ, но суть от этого не меняется...

Автора вряд ли надо представлять, и все же: ярославский крестьянин, фронтовик, партийный работник (перед исключением из КПСС — член Политбюро), академик, один из инициаторов и авторов перестройки; сейчас — президент фонда «Демократия». Жизнь, за которую не стыдно. А книгу назвал «Сумерки».
       
Александр ЯКОВЛЕВ
«ДИКТАТУРА ДВОЕВЛАСТИЯ».

ОТРЫВКИ ИЗ КНИГИ «СУМЕРКИ»

Два смерча, пожирая друг друга, обрушились на страну: партия коммунистов и партия чекистов
       

       Странный парадокс. Я же сам стремился к свободе, в том числе и к свободе слова, но не ожидал, что одна из сточных канав этой «свободы» потечет на меня. В конечном счете я справился со своим недугом — слишком нервозным восприятием пошлятины. Сумел преодолеть самого себя и стал платить авторам статей и доносов молчаливым презрением.

       «Однажды, уже в этом столетии, ко мне на дачу привезли письмо, вернее листовку, в которой содержались самые злобные характеристики политических деятелей демократического направления. Всячески поносились «жиденок Путин», а также Чубайс, Гайдар, Степашин, Филатов, Явлинский и многие другие. Больше всего досталось мне. Оказывается, в 1943 году я дезертировал, не пробыв на фронте и трех дней. Для этого (по совету своего отца) совершил самострел через намоченную собственной мочой тряпочку, что и унюхала медсестра. А потом всю жизнь хвастался ранениями. Ну и так далее».
       «Политическая шпана не утихает.
       Подобные листовки и статьи давно не являются для меня неожиданностью. С первых дней Перестройки, как только мои позиции, симпатии и антипатии стали предметом активных обсуждений в обществе, ортодоксальная властная номенклатура, спецслужбы, обслуживающая их журналистика и писательская знать из большевистского стада начали последовательную и целенаправленную работу по дискредитации моих взглядов и меня как личности.
       В некоторых газетах нет-нет да и начали появляться намеки на особую опасность «русофобства» и «масонства», что связывали с моим именем. Поначалу я не обращал на это внимания. Но по мере ужесточения схватки за гласность, за реформы и парламентаризм подручные КГБ в средствах массовой информации и в организациях шовинистического толка как с цепи сорвались. Огонь «мести и ненависти», если повторить слова Дзержинского, сосредоточился на мне».
       «Из меня начали лепить чудовище, поднявшее руку на все самое святое в жизни страны, распускать всякого рода сплетни, рассчитанные на восприятие толпы. И все это почти каждый Божий день. Не буду изображать из себя бесчувственную мумию, стоящую каменным изваянием на развилке неких исторических дорог и безразличную ко всему — к жаре и холоду, к похвалам и ненависти, к уважению и клевете.
       Должен признаться, что в какое-то время я стал хуже управлять собой, меня все меньше интересовали дела, с напряжением ждал, что завтра напишут и скажут профессиональные грязноделы».
       «Эта кампания велась без устали, но особенно усилилась в 1991 году, когда началась подготовка к путчу. Возможно, это совпадение, но на сей раз общая команда прозвучала от Е. Лигачева. В газете «Союз» (приложение к «Известиям») приведены его слова о том, что Яковлев «должен будет дать политический и идеологический отчет о своих внутриполитических и внешнеполитических ошибках» («Союз», № 3, январь 1991 г.)».
       «Все, вместе взятое, — и охлаждение отношений с Горбачевым, и продолжающаяся травля, и наступившее безделье, когда работу себе придумываешь сам, и бесконечные вопросы моих друзей — что случилось? — все это подталкивало меня к мысли об уходе в отставку.
       Но перед этим я все же решил написать письмо Горбачеву и изложить все, что я думаю об обстановке и о кампании в отношении меня, которая нисколько не утихла даже после моего ухода из руководства КПСС. Одним словом, «меня достали», и в этом надо признаться честно.
       Письмо мое — скорее исповедь, а не жалоба, а точнее, и то и другое. Оно было написано в мае 1991 года. В нем я писал о своих чувствах, связанных с активной травлей меня и моей политической и общественной деятельности. Привел в этом контексте многочисленные документальные свидетельства, из которых явно слагалась политическая и идеологическая платформа реванша, причем не только по реставрации прежних порядков, но содержащая и меры по расправе с новыми «врагами народа». Откровенно написал и о том, что преобразования зашли в тупик, чем и пользуются реставраторы, обратил внимание Михаила Сергеевича на то, что конфликт между президентом и демократическими силами остается роковым для судьбы страны.
       Излагая свои аргументы, я предупредил Горбачева, что если власть не проснется и трезво не оценит реальную обстановку в стране, «то осенью 1991 года вопрос о той или иной форме реставрации может перейти в практическую плоскость».
       Это было мое официальное предупреждение о том, что страна движется к роковой черте.
       До меня дошли разговоры, что генералы в Генштабе стали подозрительно часто собираться, что ведут себя как-то странно, что в разговорах высших чиновников появились нотки пугливого ожидания чего-то необычного, которое вот-вот случится.
       Поскольку мои сигналы и предупреждения явно игнорировались, я расценил подобную реакцию как сигнал, что мне надо уходить из команды. Видимо, мои предупреждения кому-то показались слишком навязчивыми и толковались как действия человека, обиженного фактическим отстранением от власти, или еще по каким-то причинам, о которых можно только догадываться».
       «Через несколько дней по радио передали, что я исключен из партии. Как все это было организовано, рассказывать скучно».
       «В своем ответном заявлении о выходе из партии я снова написал, что «хотел бы предупредить общество о том, что в руководящем ядре партии сложилась влиятельная сталинистская группировка, выступающая против политического курса 1985 года…».
       Так закончилась моя партийная карьера. Закончилась по совести, к сожалению, мои предупреждения оправдались, и не моя вина в том, что кому-то они казались беспредметными».
       «День, когда меня исключили из партии, совпал с завершением работы над «Открытым письмом коммунистам», в котором я писал об опасности реваншизма. Первый вариант этого письма я написал еще 9 мая 1991 года. Долго дорабатывал, сразу же дать ему ход не решался. Да и к уходу от Горбачева еще не был психологически готов.
       Создание Движения демократических реформ поставило это обращение на практические рельсы. 18 августа 1991 года я обсуждал его с Анатолием Собчаком у меня дома. Но письмо не могло быть напечатано, поскольку на следующий день в Москву вошли танки».

       Лесные и степные пожары нередко гасят встречным палом: на пути огня поджигают лес, траву или хлеб; два смерча, сцепившись, гасят друг друга. Два смерча, пожирая друг друга, бушевали и в советской стране: партия коммунистов и партия чекистов. Была такая партия — чекистская, хотя каждый чекист формально был коммунистом. Одновременно руководство карателей последовательно и упорно добивалось того, чтобы каждый коммунист был осведомителем. Обе ветви власти намертво держались друг за друга. Это был вопрос выживания системы.

       
       «Моя длительная работа председателем комиссии по реабилитации жертв политических репрессий при Горбачеве, Ельцине и Путине, изучение тысяч документов, анализ действий тех или иных политических сил в той или иной конкретной обстановке привели меня к выводу, что Ленин, кроме всего прочего, создал особый вид управления государством — я называю его диктатурой двоевластия.
       Надо признать, это было хитроумное решение, оно позволило удерживать власть более 70 лет. Промыванием мозгов занималась партия, а непосредственным орудием насилия была охранка. Сталин внимательно наблюдал за этим спектаклем, управлял им. Никто не доверял никому.
       Спецслужбы о работе партийных органов знали все, а в партийном аппарате о деятельности карательных служб знали только то, что те сами докладывали. Корпоративность и дисциплина в спецслужбах формировались годами. Работавшие там люди были далеко не дураками, может быть, в основе своей даже толковее и образованнее, чем чиновники в других аппаратах. Но и гораздо циничнее, изворотливее, беспощаднее. А главное — они были отравлены спецификой своей работы, формировавшей психологию подозрительности и нетерпимости».
       «Несколько огрубляя ситуацию, причем не очень сильно, скажу так: мы, в партийном аппарате, надували щеки и делали вид, что решаем наиболее серьезные вопросы жизни, возвышаемся над всеми другими аппаратами. Проводили разные съезды, другие политические спектакли и парады, заседания партийных бюро сверху донизу, а в действительности без КГБ ни одной важной проблемы не решалось.
       В партийный и государственный аппарат можно было взять людей только после проверки в КГБ. Для поездок за границу — то же самое. Я убежден, что продвижение на самый верх, вплоть до Политбюро, шло при самом внимательном наблюдении со стороны КГБ и при его определяющей рекомендации. Загородные дачи членов Политбюро принадлежали КГБ, обслуживающий персонал, включая водителей, поваров, уборщиц, — штатные сотрудники спецслужб. Военные разработки ученых проходили экспертизу в институтах КГБ. Не говоря уже о регулярном подслушивании верхушки партии и государства, вплоть до Генерального секретаря ЦК и Президента СССР. По мнению наблюдателей, практика подслушивания продолжается и сегодня.
       «После смерти «вождя» партия закачалась, начала оседать ее власть. И в то же время набирали силу карательные службы во главе с Берией. Снова коромысло власти начало съезжать в одну сторону... Вот тут-то главные наследники Сталина и решили как бы исполнить волю ушедшего «вождя» и малость отодвинуть спецслужбы от власти. Они расстреляли Берию, возложив на него все преступления, в том числе и свои собственные. Спешно спасали собственные шкуры.
       Похоронив «хозяина» и убрав Берию, высшая номенклатура заключила как бы негласный договор, что «ныне и присно» партийцев из номенклатуры не будут стрелять в чекистских застенках… Несмотря на некоторое снижение влияния спецслужб в первые годы Хрущева, они, разумеется, не сидели сложа руки. Хорошо понимали, что политическое руководство все равно без них не обойдется. Так оно и произошло. Испугавшись «оттепели» 1956 года, руководство страной вернулось к репрессиям. Карательные органы воспряли духом. В некоторых случаях они сами провоцировали волнения и конфликтные ситуации, чтобы доказать собственную нужность. Так было при Хрущеве в Новочеркасске и других городах, когда применялась вооруженная сила. Так было в Алма-Ате, Фергане, Сумгаите, Вильнюсе, Риге уже во время Перестройки».

       Эпоха Брежнева — золотые годы «Номенклатурии». Это был серьезный этап к захвату полной власти военно-промышленным комплексом и установлению военно-чекистской диктатуры. Именно застой в экономике и обстановка всеобщей безответственности создавали плодородную почву для перехода власти к силовым структурам.

       
       «Между тем некоторые политики на Западе, с интересом наблюдая за событиями в СССР, за хаосом в экономике, всячески способствовали тому, чтобы еще в годы, предшествующие Перестройке, экономически истощить Советский Союз гонкой вооружений...
       Доклады ЦРУ подтверждали, что СССР шаг за шагом идет к катастрофе, становится, по словам Тэтчер, «Верхней Вольтой с ракетами». Гражданские отрасли государственного хозяйства, прежде всего аграрный сектор, постепенно умирали. Быстро устаревал технологический парк. Еще два-три витка в гонке вооружений — и большевистская империя рухнет под непомерной тяжестью военного металлолома. СССР прозевал, проспал и пропил две технологические революции. Этому в решающей степени способствовал еще Сталин, объявивший кибернетику «чуждой марксизму лженаукой». Тем самым он обрек страну на длительное технологическое отставание».
       «Приход Андропова на пост генерального секретаря я встретил, мягко говоря, без восторга. Скорее всего, из-за давней и взаимной человеческой и мировоззренческой несовместимости. После Хрущева и Брежнева у Андропова не было другого пути для сохранения «Номенклатурии», как вернуться к какой-то форме неосталинизма. Наступило золотое время политической полиции. Вот почему спецслужбы до сих пор используют любую возможность, чтобы удержать его имя в «золотой рамке». Даже специальную премию имени Андропова установили.
       План Андропова по спасению социализма, если судить по его высказываниям, состоял в следующем: в стране вводится железная дисциплина сверху донизу; координированно идет разгром инакомыслия; ожесточается борьба с коррупцией и заевшейся номенклатурой; под строгим контролем происходит умеренное перераспределение благ сверху вниз; проводится партийная чистка. Убираются из номенклатуры все, кто неугоден. Усиливается информационная война с Западом.
       Существует легенда, что Брежнев был добрее и снисходительнее к инакомыслию, чем его соратники. Это сущая неправда. Он полностью поддерживал Андропова. При поддержке Брежнева последний активно проводил разного рода карательные акции против Солженицына, Ростроповича, Чалидзе, Максимова, Красина, Литвинова, Буковского, Синявского, Даниэля. С его подачи был выслан из Москвы Сахаров и многие другие истинные патриоты страны, нашедшие в себе мужество выражать точку зрения, не совпадающую с официальной».
       
       «Андропов нацелился на ЦК, на кабинет Генсека. Только там была верховная власть. Но там сидел Брежнев, кумир номенклатуры и ставленник ВПК. Даже если бы Брежнева парализовало, члены ПБ лично и бережно носили бы его на руках до конца жизни из машины в генсековское кресло, и обратно.
       Находясь в Канаде, мне приходилось много читать и слушать о том, что происходит у нас в стране. Американская и канадская пресса в ярких красках расписывала деградацию общества и государства. Особенно всякие темные делишки то Щелокова, то похождения брежневской дочери Галины, то пьянство сына — Юрия Леонидовича. Смаковался маразм вождей-геронтократов, особенно Брежнева, Пельше, Кириленко. Зная наши нравы и принципы дезинформации, уверен, что какая-то часть этих сведений инициировалась ведомством Андропова».
       «В 1976 году Брежнев перенес тяжелейший инсульт. Последствия оказались тяжелыми. Полезла наружу мания величия — отсюда орденодождь, звезды Героя Советского Союза и Героя Соцтруда, орден Победы, золотое оружие, Ленинская премия по литературе. Номенклатура торжествовала. Она просто мечтала именно о таком, впавшем в детство Генеральном секретаре.
       Андропов объективно оказался близок к своей мечте, выглядевшей как приемлемый компромисс. За Брежневым остается номинальный пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР, а пост Генерального секретаря переходит к Андропову. Председателем Совета Министров становится Федор Кулаков. Я сам помню, как в западных газетах замелькало имя Федора Давыдовича. Эта информационная «пристрелка» тоже была организована КГБ.
       Удар был внезапен: в ночь на 17 марта 1978 года Кулакова не стало. Якобы он вскрыл вены, по другим слухам — застрелился… Но я слышал и иное… В частности, о том, что Кулакова в обход Андропова убрали люди Щелокова. Щелоков, кстати, ненавидел и Горбачева — за его близость к Андропову. Когда Андропова не стало, а Черненко более всего волновало как бы дыхнуть еще раз, МВД возглавил Федорчук. Он заявил в кругу свиты, что Горбачева надо убрать...».
       
       «Вскоре случилось непереносимое для Брежнева: умер Суслов. Де-факто главный человек в партии. С его смертью равноценного противовеса Андропову и КГБ не оказалось. Партноменклатура потеряла самого могучего своего защитника. Но для Андропова наступил звездный час. Как я уже писал, у Брежнева хорошо работал инстинкт, и он в сложившейся обстановке переводит Андропова из КГБ в ЦК, лишая его тем самым, как представлялось, и кадровой силы, а также возможности и дальше собирать компромат на его семью. Но Андропова это не останавливает. Он усиливает прямую атаку на номенклатуру, особенно близкую к Брежневу. То там, то здесь вскрываются дурнопахнущие дела. «Зазеркалье» кидается к Брежневу. Ведь Генсек еще жив! Но жаловаться уже некому, да и бесполезно. После смерти Суслова, самоубийства Цвигуна, скандала с дочерью и сыном Брежнев ни с кем не желает разговаривать, да и здоровье его резко ухудшается».
       «О смерти Брежнева я узнал вовсе не из телеграммы МИДа, как это принято в нормальных государствах, в которых посол — во всех отношениях посол. Сижу вечером в сауне. Стук в дверь. Входит офицер по безопасности Балашов в зимнем пальто и шапке, извиняется за вторжение, но говорит, что дело срочное. Ну, думаю, опять кто-то сбежал или кого-то высылают за шпионаж. Посетитель был взволнован, лицо бледное. Наклонился к моему уху и шепчет:
       — Брежнев умер.
       — Но почему же вы шепотом говорите, ведь он же умер?
       — Страшно как-то.
       — Почему? Ведь сейчас к власти придет ваш начальник.
       Он посмотрел на меня удивленно, повеселел и откланялся».
       «Начали арестовывать и расстреливать крупных воров: «сочинское дело», «икорное дело», «торговое (трегубовское) дело» в Москве, «хлопковое дело» с самоубийством Рашидова, «милицейское» дело с самострелом супругов Щелоковых. Дело Георгадзе, который секретарствовал в Президиуме Верховного Совета еще при Сталине. На очереди были Гришин, Промыслов, Кунаев, чуть ли не половина работников ЦК и Совмина.
       Один из работников военной разведки рассказывал мне, что генералы, униженные Афганистаном, вынашивали идею ввести во всех странах Варшавского Договора, включая и СССР, военное положение по образцу Польши. Но после кончины Андропова надо было заметать следы намечаемой авантюры.
       2 декабря 1984 года в результате «острой сердечной недостаточности» скончался член Политбюро ЦК СЕПГ, министр национальной обороны ГДР генерал армии Гофман.
       15 декабря. На 59-м году жизни в результате «сердечной недостаточности» скоропостижно скончался член ЦК ВСРП, министр обороны ВНР генерал армии Олах.
       16 декабря. На 66-м году жизни в результате «сердечной недостаточности» скоропостижно скончался министр национальной обороны ЧССР, член ЦК КПЧ, генерал армии Дзур.
       20 декабря скончался член Политбюро ЦК КПСС, министр обороны СССР, Маршал Советского Союза Устинов.
       Подобно Сталину, Андропов болезненно переносил разные анекдоты и слухи о себе. Ему приписывали убийства Кулакова и Машерова, само собой — смерть Цвигуна и Брежнева, покушение на папу римского, убийство болгарина Маркова, покушение на Рейгана и многое другое. Доказательств не было, но слухи прилипчивы.
       Но что бы там ни было, он достиг своей цели. В известной мере на какое-то время с двоевластием было покончено. Впервые с 1917 года власть в стране захватил шеф тайной полиции. Этого побаивался Ленин, косо поглядывая на Феликса. Этого боялся и Сталин, считая за благо не мудрить особо, а время от времени расстреливать шефов тайной полиции вместе с их многочисленным аппаратом. О высшей власти мечтал и Берия, заплатив за свое тщеславие головой.
       А вот Андропова можно назвать «состоявшимся Берией».
       
       «Остатки «вечно вчерашних» сил, группировавшихся вокруг Крючкова и кучки военных и партийных фундаменталистов, лихорадочно пытались приостановить крах большевизма, чтобы сохранить власть. Кое-что получалось, но далеко не все. Еще до мятежа 1991 года РКП, выделившаяся из КПСС при прямой поддержке КГБ, стала быстро плодиться. В метрике о рождении Либерально-демократической партии говорилось:
       «Управление делами ЦК КП РСФСР, действующее на основании положения о производственной и финансово-хозяйственной деятельности, в лице управляющего делами ЦК т. Головкова, с одной стороны, и фирма «Завидия» в лице президента фирмы т. Завидия, именуемая в дальнейшем «Фирма», с другой стороны, заключили договор о нижеследующем: Управление предоставляет Фирме временно свободные средства (беспроцентный кредит) в сумме 3 (три) миллиона рублей».
       «Последние годы горбачевского правления были временем постоянных кризисов: то табачного, то мыльного, то еще какого-нибудь. Я уверен, что эти кризисы не были случайными. Они создавались теми, кто выступал против Перестройки. КГБ был активной стороной в этом саботаже».

       Двоевластие продолжалось, что и было решающим тормозом реформ. КГБ к тому же явно усилил работу по внедрению в демократическое движение своих людей. В психологии номенклатуры мало что менялось. Подспудное, тайное влияние КГБ доминировало, мало того, оно ложилось на удобренную почву — на страхи и прямые связи спецслужб с номенклатурой. «Бойцы невидимого фронта» и сегодня весьма заметны в Думе, правительстве, в администрации Президента.

       
       Александр ЯКОВЛЕВ
       18.08.2003

http://2003.novayagazeta.ru/nomer/2003/60n/n60n-s22.shtml

Александр ЯКОВЛЕВ:
ЧЕКИСТСКАЯ ПАРТИЯ ЕЩЕ НЕ РАСПУЩЕНА
       

     
       — Вы, Александр Николаевич, пессимист?
       — В дальнобойном плане — нет, оптимист. Но вообще-то, когда мы в середине 80-х начинали, надежды были более радужные. Большие были надежды.
       — Значит, сегодняшнюю ситуацию вы оцениваете как…
       — ...откат. Если рассматривать в историческом плане, взлеты и откаты неизбежны. Другое дело — как их использовать. Взлет демократического развития мы использовать не сумели. А откату не сопротивляемся. Сдаемся.
       — Как далеко можем откатиться?
       — Тоталитарное прошлое не вернется, нет. Зависит это, конечно, прежде всего от нас, но вмешается и международный фактор. Нынче мир, Запад, интеллигенция цивилизованных стран уже не пойдут на оправдание экстремистских действий вроде строительства коммунизма на костях заключенных. Фейхтвангеры уже не приедут.
       — Свои Горькие найдутся.
       — Вот это — особый разговор. О роли и лице нашей интеллигенции. Продолжим?
       — Обязательно. Только сначала — о путче. Мы ведь беседуем в канун очередной годовщины августовского путча 91-го года. Нам грозит что-то подобное? Хотя бы в «дальнобойной» перспективе?
       — Бог с вами! Какой путч, кому он нужен? Вот вам случай. Один бывший начальник КГБ (или ФСБ — не суть важно) зашел как-то в российский парламент, еще при Ельцине было. Посмотрел, посмотрел в зал: «Почти все наши!». А вы — путч…
       — Александр Николаевич, в вашей книге черной нитью проходит тема КГБ. Вы ввели термин: «диктатура двоевластия». Взаимозависимость партии большевистской и партии чекистской как условие существования тоталитарной системы. А сейчас разве нет признаков той же ситуации? В парламенте — «почти все наши»! Даже президент «наш», чего раньше не бывало. Разве не так?
       — Не так просто. Что касается «чекистской партии» — она ведь никогда не была оформлена, как вы понимаете. Но самый крепкий союз — не тот, который заключен формально, а тот, который скреплен общностью интересов.
       Так вот, сама по себе «чекистская партия» стала, пожалуй, слабее, но гораздо существеннее то, что произошло слияние интересов думской номенклатуры и чиновничества исполнительских структур с сыскными службами. Прежде между ними была стена, КГБ знал все обо всех, но в эту структуру вход был закрыт даже для членов Политбюро. Теперь стена осела. Политикам, чиновникам, всем смертным можно говорить все, что они думают. Нет прежнего страха — и нет прежнего антагонизма элит. А вот властные интересы стали общими.
       — Разве в этом не заключена опасность? Разве не опасна вседозволенность спецслужб?
       — Скорее — бесконтрольность… Но не меньшую опасность я вижу в другом. Вот читаю в «Литературке» беседу Патрушева с представителями интеллигенции — и вижу, что шеф ФСБ высказывается гораздо либеральнее своих собеседников.
       Те требуют усилить власть, контроль, а он урезонивает: нет, мол, в демократическом государстве нельзя. Вы подумайте только! Мы при Сталине бежали голосовать, не зная, за кого, аплодировали расстрелам… Мы во всякую муру верили, мы были манкурты!.. И вот я снова слышу: «Пор-р-а навести пор-р-ядок!». И добро бы этого требовали КПРФ и ее филиалы — нет же, писатели, деятели театра.
       — Вижу, Александр Николаевич, вы всерьез обижены на интеллигенцию?
       — Включая и себя! По моему убеждению, российские интеллигенты гораздо более эгоистичны, чем «простые люди», очень амбициозны, несговорчивы. Вы говорите: новый переворот, диктатура. А я говорю: неспособность демократов договориться между собой — вот изначальная опасность. Все дело в нас самих, в каждом — такое у меня сейчас умственное направление.
       Мы добивались свободы, но оказалось, что она нам не нужна — мы не умеем ею пользоваться. И еще: у нас очень короткая историческая память…
       Главные наши проблемы лежат не в политической и не в экономической области, а в психологической.
       — Все же вернемся, Александр Николаевич, к главе 17-й вашей книги, к путчу 91-го. Главное ощущение, которое у вас от него осталось?
       — Неожиданность.
       — Как? Вы же с весны официально предупреждали (и в книге приводите тексты писем) о готовящемся перевороте! Вы ожидали…
       — Да. Но, во-первых, самым неожиданным оказывается то, чего ожидаешь. Во-вторых, я все-таки ожидал не того, что произошло. Не этой глупости. Думал: ну, проведут пленум «в интересах народа…», оформят решением Верховного совета изменение направления политики. А они — танки! Идиотизм полнейший. Да и то сказать, сами-то путчисты — политические идиоты, один к одному. А вообще должен сказать: многое в этом путче еще не ясно до конца. Многое.
       — Все тайное рано или поздно становится явным.
       — Нет, не все.
       
       Беседовал Борис БАТАРЧУК
       18.08.2003

http://2003.novayagazeta.ru/nomer/2003/60n/n60n-s23.shtml

МЫ БУНТУЕМ, СТОЯ НА КОЛЕНЯХ
Нравственный долг перед жертвами палаческой власти мучителен, но это наш долг — каждого из нас
       
       В прошлый понедельник («Новая газета» № 60) мы опубликовали отрывки из книги Александра Николаевича Яковлева «Сумерки». На нашем сайте в интернете сразу же появились отклики. Читатели просят продолжить публикацию, и это понятно: книга уникальна, а тираж ее невелик. По сведениям издательства «Материк», книга расходится очень быстро. Но ведь и возможности газеты в этом смысле весьма ограничены. Тем не менее пожелания читателей мы постараемся, насколько сможем, удовлетворить. Сегодня публикуем фрагменты из главы 6, посвященной репрессиям тоталитарного режима.
       
       — Александр Николаевич, вы возглавили комиссию по реабилитации жертв политических репрессий в 1987 году.
       — Сразу поправлю. Это была Комиссия Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30—40-х и начала 50-х годов. Понимаете? Даже в 87-м, когда политическая обстановка в стране менялась к лучшему, Политбюро не захотело трогать ленинский период репрессий. А вообще пересмотр дел осужденных «за политические преступления» начался в 1954 году. После смерти Сталина его ближайшее окружение поставило себе задачу отгородиться от репрессий — пусть они как бы уйдут в могилу вместе с тираном. Принципиальное отношение к репрессиям не изменилось. Даже в случаях положительных решений речь шла не о реабилитации, а только об амнистии.
       — Многое стало известно после ХХ съезда партии, потом появился «Архипелаг ГУЛАГ», затем проза Шаламова, публицистика Солоухина...
       — Далеко не все было известно, система сопротивлялась знанию. С одной стороны, вроде бы разрешено говорить правду, а с другой — постоянное одергивание: «не увлекайтесь, не увлекайтесь». А что это такое, скажем, для редактора газеты? Запрет.
       Да и сейчас мы знаем не все. Иные и не хотят знать, упорно продолжают верить мифам. Ну, например, Николая Бухарина до сих пор кое-кто числит в гуманистах, либералах.
       — Но вы-то в книге даете ему характеристику убийственную.
       — По заслугам. Процитирую письмо Бухарина, опубликованное во французской газете в 28-м году. (Кстати, мы получили этот документ четыре дня назад.) Вот что «гуманист» пишет: «Мы проводим эксперименты на живом теле народа… Точно как студент-первокурсник работает над трупом бродяги, который он раздобыл в анатомическом театре. Вчитайтесь хорошо в нашу Конституцию. Там откровенно сказано, что нас интересуют не Советский Союз, не его составные части, а борьба против мирового капитала и мировая революция, которой мы жертвуем страну…» И далее: «Здесь у нас, где мы абсолютные хозяева, мы совершенно никого не боимся. Страна, изнуренная революциями, войнами, болезнями, голодом, — это средство опасное. Но роскошное!.. Не существует в России ни одного дома, где бы мы не убили, так или иначе, отца, мать, дочь, сына, какого-нибуть близкого родственника или друга. Ну что ж? Зато Феликс спокойно разгуливает по Москве без всякой охраны, даже ночью…» Каково?
       — Признаюсь, Александр Николаевич, что и я считал Бухарина не таким выродком, как остальные. Оказывается, нутро у всех было одинаковое.
       — У всех. Вранья вокруг вождей было много, вот что. Ах, Владимир Ильич плакал, слушая «Аппассионату»! Ах, у Дзержинского была какая-то невероятная романтическая любовь! А Маленков знал шесть языков. А тот был знаток живописи. А этот и вовсе стихи писал. Чушь. В страшном сне не могу себе представить растрогавшегося Ленина. Хотя, говорят, душегубы и бывают сентиментальны, но не до такой же степени. Вот почему кощунственно, что первую комиссию по пересмотру дел политзаключенных возглавил Молотов, у которого руки по локоть в крови. Но вот вы спросили, узнал ли я что-то новое, переработав огромное количество документов. Я бы сказал, дело не в деталях, не в подробностях — как они ни ужасны. Дело в выводах. Кто мы?
       — В смысле?
       — Кто мы — стучащие на соседа, радующиеся тому, что кто-то «получил»?
       — Но не все же стучали.
       — Одни стучали, другие молчали. Вы думаете, в органах работали какие-то особенные люди из породы злодеев?
       — Были и добросовестно заблуждающиеся.
       — Два «бойца невидимого фронта» пришли к начальнику и говорят: так, мол, и так, мы по десятку лет в органах отработали, замечаний не имели, а жилищные условия у нас — хуже некуда. Несправедливо. Хорошо, говорит начальник, по такому-то адресу живет семья поляков. Соберите информацию, наверняка они окажутся шпионами. И вселяйтесь. Так и сделали двое «добросовестно заблуждавшихся».
       Кто мы такие? Меня мучает этот вопрос. И пока мы не ответим на него, ничего мы в России не построим. Пока мы не осознаем, что в 1917 году была не Великая Октябрьская социалистическая, а самая натуральная контрреволюция, пока не уясним, что гражданская война была организована Лениным, что он изначально создавал тоталитарное государство.
       — Ленин — злодей. А кто же мы?
       — Рабы. До сих пор — рабы. Позволившие и позволяющие проводить над собой эксперименты.
       Вот провозгласили идею сильного государства. А что это такое? Военные говорят: дайте нам больше железа, оружия то есть. Чиновник решил, что сильное государство — это, конечно, он. Я это называю бюрократурой, то есть диктатурой чиновничества. Начались игры в патриотизм. А сильное государство — это свободный человек, богатый человек. Этот человек независтлив, незлобен. Он не станет потирать ручки, видя, как гонят Ходорковского (которого я, кстати, знать не знаю, просто эта история на слуху).
       В нас внедрена и глубоко укоренилась коллективная совесть: я — как все. Совесть одна на всех. Когда не стыдно гнуться перед властью и не страшно — всем-то вместе — перед неизбежностью держать рано или поздно ответ за содеянное.
       
       Беседовал Борис БАТАРЧУК
       25.08.2003

http://2003.novayagazeta.ru/nomer/2003/62n/n62n-s20.shtml

Александр Яковлев

УБИЙЦЫ СТРАНЫ РАССТРЕЛИВАЛИ ТРЕХЛЕТНИХ, ОТНИМАЛИ У МАТЕРЕЙ ГОДОВАЛЫХ

Отрывки из книги «Сумерки»       

    
       Призванные руководить местью

       Разрушь — и наступит радостное упоение местью. Отними — и насытишься справедливостью. Убей — и тебя наполнит чувство силы и превосходства над другими...

       «Потрясает своим мужеством и прозорливостью письмо гениального ученого, лауреата Нобелевской премии академика Ивана Павлова, направленное в декабре 1934 года правительству СССР. Он писал:
       «Вы напрасно верите в мировую революцию. Вы сеете по культурному миру не революцию, а с огромным успехом фашизм. До вашей революции фашизма не было. Ведь только политическим младенцам Временного правительства было мало даже двух ваших репетиций перед Вашим Октябрьским торжеством. Все остальные правительства вовсе не желают видеть у себя то, что было и есть у нас, и, конечно, вовремя догадываются применить для предупреждения этого то, чем пользовались и пользуетесь Вы, — террор и насилие. Разве это не видно всякому зрячему?».
       Сошлюсь и на более поздний документ. 20 декабря 1957 года председатель КГБ Серов пишет в ЦК записку об антисоветских настроениях крупнейшего ученого ХХ столетия, тоже нобелевского лауреата Льва Давидовича Ландау. В беседе с ученым Мейманом Ландау заявил: «То, что Ленин был первым фашистом, — это ясно».
       Великие ученые сделали этот вывод, не зная и сотой доли той информации, которая доступна нам сегодня».
       «Гимном рабочего класса отныне будет песня ненависти и мести», — писала газета «Правда» 31 августа 1918 года, повторяя слова Ф. Дзержинского, гласящие, что большевики призваны историей направлять и руководить ненавистью и местью».
       «В России до сих пор спорят об очевидном: убирать Ленина из мавзолея или нет, считать его автором счастья на всей планете или нет, сохранять его изображения в тысячах бронзовых уродов на городских площадях и прочих местах России или нет».
       «В бурные дни августа 1991 года (во время антигосударственного мятежа большевиков) я выступал на митингах, в том числе и на Лубянке. Психологически это были необыкновенные дни. Толпа на Лубянке была огромная. Что бы я ни сказал, толпа ревела, гремела аплодисментами. Кожей ощутил, что наступает критическая минута. Задай я только вопрос вроде того, а почему, мол, друзья мои, никто не аплодирует в здании за моей спиной и, мол, любопытно, что они там делают, — случилось бы непоправимое.
       Я понял, что взвинченных и готовых к любому действию людей надо уводить с площади, и как можно скорее. Быстро спустился вниз и пошел в сторону Манежной площади.
       Меня подняли на руки, я барахтался — наверное, до этого только мать держала меня на руках да еще медицинские сестры в госпитале во время войны — и так несли до поворота на Тверскую улицу.
       Милиция была в растерянности, увидев массу людей, заполнившую улицу. Меня проводили до здания Моссовета. До сих пор уверен, что, не уведи я людей с площади именно в тот момент, трагедия была бы неминуема. Толпа ринулась бы громить здание КГБ».
       
       Детский ГУЛАГ

       Нет большей подлости, чем война власти с детишками с использованием всей мощи карательного аппарата. Опираясь на указания Политбюро ЦК, лично Ленина и Сталина, большевики создали особую систему «опального детства». Эта система имела в своем распоряжении детские концлагеря и колонии, мобильные приемно-распределительные пункты, специальные детские дома и ясли.
       Дети должны были забыть, кто они, откуда родом, кто и где их родители. Это был особый — детский ГУЛАГ...

       «Если обратиться к самым первым именам и фамилиям в детском расстрельном реестре, то начинать надо с царской семьи, с расстрела царя Николая II и его семьи в Ипатьевском доме в Екатеринбурге. Этот расстрел организовало правительство Ленина. Потом оно организует еще миллионы расстрелов».
       «В 1919 году в Петрограде расстреляли родственников офицеров 86-го пехотного полка, перешедшего к белым, в том числе и детей. В мае 1920 года газеты сообщили о расстреле в Елисаветграде четырех девочек 3—7 лет и старухи-матери одного из офицеров. «Городом мертвых» называли в 1920 году Архангельск, где чекисты расстреливали детей 12—16 лет».
       «Нет прощения тому, что запечатлено в оперативном приказе Ежова № 00486 от 15 августа 1937 года «Об операции по репрессированию жен и детей изменников Родины». Приведу некоторые положения этого чудовищного документа (с соблюдением его стилистики):
       «Подготовка операции. Она начинается с тщательной проверки каждой семьи, намеченной к репрессированию. Собираются дополнительные компрометирующие материалы. Затем на их основании составляются: а) общая справка на семью…; б) отдельная краткая справка на социально опасных и способных к антисоветским действиям детей старше 15-летнего возраста; в) именные списки детей до 15 лет отдельно дошкольного и школьного возраста.
       Справки рассматриваются наркомами внутренних дел республик и начальниками управлений НКВД краев и областей. Последние: а) дают санкции на арест и обыск жен изменников родины; б) определяют мероприятия в отношении детей арестуемой.
       Производство арестов и обысков. Аресту подлежат жены, состоящие в юридическом или фактическом браке с осужденным в момент его ареста. Аресту подлежат также и жены, хотя и состоявшие с осужденным к моменту его ареста в разводе, но причастные к контрреволюционной деятельности осужденного, укрывавшие его, знавшие о контрреволюционной деятельности, но не сообщившие об этом органам власти. После производства ареста и обыска арестованные жены осужденных конвоируются в тюрьму. Одновременно порядком, указанным ниже, вывозятся дети.
       Порядок оформления дел. На каждую арестованную и на каждого социально опасного ребенка старше 15-летнего возраста заводится следственное дело. Они направляются на рассмотрение Особого совещания НКВД СССР.
       Рассмотрение дел и меры наказания. Особое совещание рассматривает дела на жен изменников родины и тех их детей, старше 15-летнего возраста, которые являются социально опасными и способными к совершению антисоветских действий. Социально опасные дети осужденных, в зависимости от их возраста, степени опасности и возможности исправления, подлежат заключению в лагеря или исправительно-трудовые колонии НКВД, или выдворению в детские дома особого режима Наркомпросов республик.
       Порядок приведения приговоров в исполнение. Осужденные социально опасные дети направляются в лагеря, исправительно-трудовые колонии НКВД или в дома особого режима Наркомпросов республик по персональным нарядам ГУЛАГа НКВД для первой и второй групп и АХУ НКВД СССР — для третьей группы.
       Размещение детей осужденных. Всех оставшихся после осуждения детей-сирот размещать: а) детей в возрасте от 1—1,5 лет до 3-х полных лет в детских домах и яслях Наркомздравов республик в пунктах жительства осужденных; б) детей в возрасте от 3-х полных лет и до 15 лет — в детских домах Наркомпросов других республик, краев и областей (согласно установленной дислокации) и вне Москвы, Ленинграда, Киева, Тбилиси, Минска, приморских и пограничных городов. В отношении детей старше 15 лет вопрос решать индивидуально.
       Грудные дети направляются вместе с их осужденными матерями в лагеря, откуда по достижении возраста 1—1,5 лет передаются в детские дома и ясли Наркомздравов республик. В том случае, если сирот пожелают взять родственники (не репрессируемые) на свое полное иждивение, этому не препятствовать.
       Подготовка к приему и распределению детей. В каждом городе, в котором производится операция, специально оборудуются приемно-распределительные пункты, в которые будут доставляться дети тотчас же после ареста их матерей и откуда дети будут направляться затем по детским домам».
       В который раз я перечитываю этот приказ и каждый раз впадаю в смятение: не подделка ли все это? Увы, так оно и было. По состоянию на 4 августа 1938 года у репрессированных родителей были изъяты 17 355 детей и намечались к изъятию еще 5000 детей. 21 марта 1939 года Берия сообщал Молотову о том, что в исправительно-трудовых лагерях у заключенных матерей находятся 4500 детей ясельного возраста, которых предлагал изъять у матерей и впредь придерживаться подобной практики. Детям начали присваивать новые имена и фамилии».
       «Одним из поводов к очередному ужесточению уголовного законодательства в отношении детей стало письмо Ворошилова от 19 марта 1935 года, направленное на имя Сталина, Молотова и Калинина. Девятилетний подросток напал с ножом на сына заместителя прокурора Москвы Кобленца. Ворошилов недоумевал: почему бы «подобных мерзавцев» не расстреливать?
       Откликаясь на просьбу о расстреле «подобных мерзавцев», ЦИК и СНК СССР 7 апреля 1935 года издают постановление «О мерах борьбы с преступностью среди несовершеннолетних». В нем сказано: «…несовершеннолетних, начиная с 12-летнего возраста, привлекать к уголовному суду с применением всех мер уголовного наказания». В связи с этим на местах возник вопрос о возможности применения к детям высшей меры наказания. Разъяснение Политбюро от 20 апреля 1935 года подтверждало, что к числу мер уголовного наказания относится также и высшая мера (расстрел).
       В мае 1941 года НКВД издает распоряжение о создании агентурно-осведомительной сети в трудовых колониях подростков. Резидентами должны быть члены ВКП(б)...
       Ярким примером фальсификации обвинений против несовершеннолетних является дело 16-летнего Юрия Каменева, расстрелянного по приговору Военной коллегии от 30 января 1938 года. Не имея никаких доказательств его виновности, Военная коллегия в своем приговоре указала:
       «Каменев, находившийся под идейным влиянием своего отца — врага народа Каменева Л. Б., усвоил террористические установки антисоветской, троцкистской организации; будучи озлоблен репрессией, примененной к его отцу как к врагу народа, Каменев Юрий в 1937 году в г. Горьком высказывал среди учащихся террористические намерения в отношении руководителей ВКП(б) и Советской власти».
       В годы Отечественной войны гитлеровцы гнали детей в одну сторону — в Германию, а сталинцы в другую — в Среднюю Азию, Казахстан, на Восток. В дальние края поехали дети немцев, чеченцев, калмыков, ингушей, карачаевцев, балкарцев, крымских татар, болгар, греков, армян, турок-месхетинцев, курдов, а после войны — украинцев, эстонцев, латышей, литовцев. На апрель 1945 года в Казахстане, Киргизии и Узбекистане оказались 34 700 детей-карачаевцев моложе 16 лет. В Узбекистан привезли 46 000 детей из Грузии. В первые годы жизни на новых местах смертность среди переселенцев достигала 27 процентов в год, в основном это были дети.
       Горькую чашу спецпоселенца пришлось испить калмыцкому поэту Давиду Кугультинову.
       «Переступил порог, — вспоминает Кугультинов, — дети. Огромное количество детей до 6 лет. В маленьких телогреечках, в маленьких ватных брючках. И номера — на спине и на груди. Как у заключенных. Это номера их матерей. Они привыкли видеть возле себя только женщин, но слышали, что есть папы, мужчины. И вот подбежали ко мне, голосят: «Папа, папочка». Это самое страшное — когда дети с номерами. А на бараках: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство».
       Сегодня многие из лагерных детей уже в преклонном возрасте... И недалеко то время, когда сталинские сироты останутся единственными живыми свидетелями преступлений фашистского режима. А потом и они уйдут».
       
       Александр ЯКОВЛЕВ
       25.08.2003

http://2003.novayagazeta.ru/nomer/2003/62n/n62n-s21.shtml

Александр ЯКОВЛЕВ
МЫСЛЬ ПОД АРЕСТОМ

«Мы живем, под собою не чуя страны…». Так гениально точно определил Осип Мандельштам положение интеллигенции в условиях тоталитарного режима       

    
       Сегодня мы заканчиваем публикацию отрывков из новой книги Александра Николаевича Яковлева «Сумерки», выпущенной издательством «Материк». Конечно, мы смогли, исходя из возможностей газеты, поместить лишь небольшую часть объемного труда. Но надеемся, что из опубликованных подборок (см. № 60, 62, 63) читатель узнал немало нового о тоталитарном периоде жизни нашей многострадальной страны, получил пищу для раздумий, лучше узнал человека, который мужественно взялся за эту многотрудную работу и достойно выполнил ее. Вполне понимаем читателей, которые свои отзывы о публикациях начинают словами благодарности автору. Всецело присоединяемся к ним.
       
       «Еще в 1908 году Ленин писал Горькому: «Значение интеллигентской публики в нашей партии падает: отовсюду вести, что интеллигенция бежит из партии. Туда и дорога этой сволочи...». Потом оказалось, что словечко «сволочь» не было оброненным случайно. В сентябре 1909 года Ленин пишет тому же Горькому: «Интеллектуальные силы рабочих и крестьян растут и крепнут в борьбе за свержение буржуазии и ее пособников, интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а говно...».
       
       «Ленин в угаре ненависти к интеллигенции придумал и такую форму репрессий, как насильственные высылки виднейших интеллектуалов за границу. В письме Сталину он пишет:
       «Комиссия под надзором Манцева, Мессинга и др. должна представить списки и надо бы несколько сот подобных господ выслать заграницу безжалостно. Очистим Россию надолго… Всех их — вон из России. Делать это надо сразу. К концу процесса эсеров, не позже. Арестовать несколько сот и без объявления мотивов — выезжайте, господа!».
       …Политбюро поручило Сталину, Дзержинскому и Семашко выработать план борьбы с антисоветизмом среди интеллигенции. Такой план был утвержден. Вот он:
       «Протокол № 10 Заседания Политбюро
       от 8 июня 1922 года.
       …8. Об антисоветских группировках среди интеллигенции (Уншлихт).
       а) Принять с поправками следующее предложение т. Уншлихта:
       1. В целях обеспечения порядка в в(ысших) у(чебных) заведениях образовать комиссию из представителей Главпрофобра и ГПУ (Яковлева и Уншлихта) и представителя Оргбюро ЦК для разработки мероприятий по вопросам:
       а) о фильтрации студентов к началу будущего учебного года;
       б) об установлении строгого ограничения приема студентов непролетарского происхождения;
       в) об установлении свидетельств политической благонадежности для студентов, не командированных профессиональными и партийными организациями и не освобожденных от взноса платы за право учения.
       Созыв комиссии за т. Уншлихтом, срок недельный.
       2. Той же комиссии (см. п. 1) выработать правила для собраний и союзов студенчества и профессуры.
       Предложить Политотделу Госиздата совместно с ГПУ произвести тщательную проверку всех печатных органов, издаваемых частными обществами, секциями спецов при Профсоюзах и отдельными наркоматами (Наркомзем, Наркомпрос и пр.)…
       …г) Предложить ВЦИК издать постановление о создании особого совещания из представителей НКИД и НКЮ, которому предоставить право в тех случаях, когда имеется возможность не прибегать к более суровому наказанию, заменять его высылкой за границу или в определенные пункты РСФСР.
       д) Для окончательного рассмотрения списка подлежащих высылке верхушек враждебных интеллигентских группировок образовать комиссии в составе т.т. Уншлихта, Курского и Каменева.
       е) Вопрос о закрытии изданий и органов печати, не соответствующих направлению советской политики (журнал Пироговского общества и т. п.), передать в ту же комиссию (см. п. «д»).
       … 9. О директиве в связи с Всероссийским съездом врачей (Уншлихт).
       а) Общие меры, вызванные съездом врачей, отложить до конца эсеровского процесса.
       б) Вопрос об аресте некоторого числа врачей, который необходимо произвести немедленно, передать в комиссию т. Уншлихта, Курского и Каменева (см. п. 8-д).
       в) Предложить ГПУ внимательнейшим образом следить за поведением врачей и других интеллигентских группировок во время процесса эсеров и не допускать никаких демонстраций, речей и т. п…
       3. Установить, что ни один съезд или Всероссийское совещание спецов (врачей, агрономов, инженеров, адвокатов и проч.) не может созываться без соответствующего на то разрешения НКВД. Местные съезды или совещания спецов разрешаются НКВД. Местные съезды или совещания спецов разрешаются губисполкомами с предварительным запросом заключения местных органов ГПУ (Губотделов).
       4. Поручить ГПУ через аппарат Наркомвнудела произвести с 10.VI перерегистрацию всех обществ и союзов (научных, религиозных, академических и проч.) и не допускать открытия новых обществ и союзов без соответствующей регистрации ГПУ. Незарегистрированные общества и союзы объявить нелегальными и подлежащими немедленной ликвидации…».
       Так создавалась всеохватная сеть тотального контроля над интеллигенцией».
       «Советская пропаганда без устали бубнила, что Ленин добивался ликвидации неграмотности населения, мечтал вырастить интеллигенцию из рабочих и крестьян. Увы! В 1921 году в разговоре с художником Ю. Анненковым он сказал:
       «Вообще, к интеллигенции, как вы, наверное, знаете, я большой симпатии не питаю, и наш лозунг «ликвидировать безграмотность» отнюдь не следует толковать как стремление к нарождению новой интеллигенции. «Ликвидировать безграмотность» следует лишь для того, чтобы каждый крестьянин мог самостоятельно, без чужой помощи читать наши декреты, приказы, воззвания. Цель — вполне практична. Только и всего».
       Только и всего!
       В среде творческой интеллигенции была создана широкая сеть осведомителей, сообщавших в карательные органы буквально о каждом шаге мало-мальски значимого писателя, артиста, музыканта, художника, кинематографиста. Существовала практика регулярных докладов спецслужб в Политбюро ЦК КПСС о настроениях в среде интеллигенции».
       
       «Особый интерес партийное руководство проявило к первому съезду писателей в 1934 году. НКВД начал подготовку к съезду задолго до его начала. Следили за каждым шагом писателей. Сталину регулярно докладывали о высказываниях будущих делегатов съезда. В состав каждой делегации входили «творческие деятели», сотрудничающие с органами. Списки осведомителей были подготовлены заранее.
       В Политбюро были направлены характеристики практически на всех писателей, приезжающих на съезд…
       По тем же спискам большинство из них окажутся потом расстрелянными или лагерниками».
       «Итоги и суждения о съезде еще долгое время волновали спецслужбы. НКВД постоянно собирал цитаты из частных разговоров участников съезда, добытые оперативным путем. Многие из них представляют интерес и сегодня.
       М. Шагинян: «На Горького теперь будут нападать. Доклад его на съезде неверный, неправильный, отнюдь не марксистский, это богдановщина, это всегдашние ошибки Горького. Горький — анархист, разночинец, народник, причем народник-мещанин, не из крестьян, а именно народник из мещан. И в докладе это сказалось. Докладом все недовольны, даже иностранцы».
       Л. Сейфуллина: «Обстановка тяжелая, кругом хищники, предатели. Работать могу, только отвлекшись от обстановки. В союзе чиновники, бонзы, презирающие писателей».
       Илья Сельвинский: «Горький является рассадником групповщины худшей, чем при РАППе, потому что вкусовщина играет еще большую роль. Развивается подлейшее местничество. Вс. Вишневский был на банкете у Горького и рассказывает, что там имело значение даже, кто дальше и кто ближе сидит от Горького. Он говорит, что это зрелище было до того противно, что Пастернак не выдержал и с середины банкета удрал».
       Н. Шкляр: «Что бы там ни говорили, а основное дело сделано: поскольку с трибуны съезда прозвучали на весь мир такие замечательные речи, как речи Эренбурга, Олеши и Пастернака, доказывающие, что настоящая литература, наперекор стихиям, жива, постольку в дальнейшем эта струя живого, неказенного слова будет пробиваться, все крепче противостоя мертвящему шаблону того, что называется «пролетарской литературой».
       Ю. Никулин: «Я смотрю на вещи так, что мы должны соперничать не с мертвецами Фадеевым, Ставским и др., а с живыми, с Пушкиным, Толстым, поэтому — что мне съезд? Это был съезд людей, уже затронутых разложением. Разве мы должны были ждать от него пользы?».
       Стенографический отчет этого съезда вскоре был «арестован» и содержался «на специальном хранении» почти пять десятилетий. До начала нового тысячелетия лежали засекреченными в архиве ФСБ и документы, которые я привел выше.
       Так же, как и съезд писателей, чекистами «обеспечивались» все более или менее крупные мероприятия художественной и научной элиты. Своеобразным филиалом спецслужб, как это ни прискорбно, стали созданные после известного постановления ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 года «О перестройке литературно-художественных организаций» единые общественные союзы деятелей творческой интеллигенции, в первую очередь Союз писателей СССР. Многие «творцы» теснейшим образом сотрудничали со спецслужбами, получая денежное вознаграждение, а немало было и таких, что работали штатными сотрудниками спецслужб».
       «…Война против агрессора объединяла людей, но она же заставляла их думать, побуждала к серьезным оценкам происходящего, срывала маски лжи и лицемерия в поведении властей.
       Сталин знал об этом, регулярно получая от НКВД донесения о настроениях в среде интеллигенции. Приведу текст спецсообщения от июля 1943 года.
       «Новиков-Прибой А. С., писатель: «Крестьянину нужно дать послабление в экономике, в развороте его инициативы по части личного хозяйства. Все равно это произойдет в результате войны… Не может одна Россия бесконечно долго стоять в стороне от капиталистических стран, и она перейдет рано или поздно на этот путь…».
       Уткин И. П., поэт: «У нас такой же страшный режим, как и в Германии… Все и вся задавлено… Мы должны победить немецкий фашизм, а потом победить самих себя… Всякую самостоятельность бюрократия, правящая государством, убивает в зародыше. Их идеал, чтобы русский народ стал единым стадом баранов. Этот идеал уже почти достигнут…».
       Голосовкер Я. Э., поэт-переводчик и историк литературы: «Советский строй — это деспотия, экономически самый дорогой и непроизводительный порядок, хищническое хозяйство. Гитлер будет разбит, и союзники сумеют, может быть, оказать на нас давление и добиться минимума свобод…».
       Федин К. А., писатель: «…Все русское для меня давно погибло с приходом большевиков; теперь должна наступить новая эпоха, когда народ не будет больше голодать, не будет все с себя снимать, чтобы благоденствовала какая-то кучка людей (большевиков)».
       Пастернак Б. Л., поэт: «Я не хочу писать по регулятору уличного движения: так можно, а так нельзя. А у нас говорят — пиши так, а не эдак… Я делаю переводы, думаете, от того, что мне это так нравится? Нет, от того, что ничего другого нельзя делать… У меня длинный язык, я не Маршак, тот умеет делать, как требуют, а я не умею устраиваться и не хочу. Я буду говорить публично, хотя знаю, что это может плохо кончиться. У меня есть имя и писать хочу, не боюсь войны, готов умереть, готов поехать на фронт, но дайте мне писать не по трафарету, а как я воспринимаю…».
       «В октябре следующего, 1944 года очередной донос Сталину:
       Чуковский К.И.: «…Я живу в антидемократической стране, в стране деспотизма и поэтому должен быть готовым ко всему, что несет деспотия… Всей душой желаю гибели Гитлера и крушения его бредовых идей. С падением нацистской деспотии мир демократии встанет лицом к лицу с советской деспотией. Будем ждать».
       Илья Эренбург: «Вряд ли сейчас возможна правдивая литература, она вся построена в стиле салютов, а правда — это кровь и слезы».
       Кассиль Л. А.: «Все произведения современной литературы — гниль и труха. Вырождение литературы дошло до предела. Союз писателей надо немедленно закрыть».
       
       Сталин все это читал. Наверное, смеялся над надеждами интеллектуальной элиты России. Как и Ленин, он ненавидел интеллигенцию. Не раз рассуждал в том плане, что интеллигенция — она такая. Ворчит, ворчит, всякими фантазиями мается, а власть приласкает, десяток квартир подарит да орденов сотню рассует — она и успокоится, в глазах блеск восторга появится. А если потом две-три сотни в лагерь отвезут, то и вовсе все ладно будет.
       Было, конечно, и такое.
       Но если внимательно прочитать чекистские доносы, то картина получается несколько другая. Это уже не занудная воркотня интеллектуалов, а серьезные аналитические размышления и выводы людей, болеющих за свой народ, переживающих его беды и страдания. От них можно было ожидать любых неожиданностей, и Сталин шел по проторенному пути — новые расправы с вольнодумцами».
       «В июне 1939 года был арестован В. Э. Мейерхольд. Ему предъявили сфальсифицированное обвинение в принадлежности к троцкистам, связях с Бухариным и Рыковым, в шпионаже в пользу Японии. В результате избиений следователями Родосом и Ворониным Мейерхольд вначале виновным себя признал, но в суде заявил, что оговорил себя в ходе истязаний. 2 и 13 января 1940 года наивный Мейерхольд направил два письма Молотову. В первом он писал:
       «Лежа на полу лицом вниз, я обнаруживал способность извиваться и корчиться, и визжать как собака, которую плетью бьет хозяин…
       «Смерть (о, конечно!), смерть легче этого!» — говорил себе подследственный. Сказал себе это и я. И я пустил в ход самооговоры в надежде, что они-то и приведут меня на эшафот. Так и случилось…».
       Во втором заявлении Мейерхольд сообщал Молотову о способах получения от него «признаний» и вновь писал о своей невиновности.
       «…Меня здесь били — больного 65-летнего старика: клали на пол лицом вниз, резиновым жгутом били по пяткам и по спине; когда сидел на стуле, той же резиной били по ногам (сверху с большой силой), по местам от колен до верхних частей ног. А в следующие дни, когда эти места ног были залиты обильным внутренним кровоизлиянием, то по этим красно-синим-желтым кровоподтекам снова били этим жгутом, и боль была такая, что казалось, на больные чувствительные места ног лили крутой кипяток (я кричал и плакал от боли). Меня били по спине этой резиной. Руками меня били по лицу, размахами с высоты…
       …Следователь все время твердил, угрожая: «Не будешь писать (то есть — сочинять, значит?!), будем бить опять, оставим нетронутыми голову и правую руку, остальное превратим в кусок бесформенного окровавленного искромсанного тела». И я все подписывал…
       Я отказываюсь от своих показаний, так выбитых из меня, и умоляю Вас, Главу Правительства, спасите меня, верните мне свободу. Я люблю мою Родину и отдам ей все мои силы последних годов моей жизни».
       1 февраля 1940 года Военная коллегия приговорила Мейерхольда к расстрелу. От пыток скончалась и жена Мейерхольда».
       
       «Оттепель» — так называла интеллигенция период после ХХ съезда 1956 года — открыла какую-то возможность освобождения от духовной тирании. Появилась надежда, что власти откажутся от практики массовых расправ за инакомыслие. Не тут-то было. Снова возобновились политические судилища, инакомыслящих лишали работы, травили в средствах массовой информации…
       В начале 1957 года критике был подвергнут роман Дудинцева «Не хлебом единым». Автора обвинили в том, что под флагом борьбы против культа личности он пытается перечеркнуть достижения советской власти. Я учился в это время в Академии общественных наук. Когда в газетах появились разгромные статьи, аспиранты бросились на поиски журнала. Зачитывали до дыр. Развернулись острые дискуссии. Спорили все, и мало кто оказался на официальной стороне. Осторожнее других вела себя кафедра литературы, где училась Светлана Аллилуева.
       Ярчайшим примером политического террора, а одновременно и человеческой мерзости стало «дело» Бориса Пастернака…
       Письмо Пастернака известно, оно опубликовано. Но хотел обратить внимание читателей на последние строки. Борис Леонидович пишет:
       «Обстоятельства могут заставить вас в расправе со мной зайти очень далеко, чтобы вновь под давлением таких же обстоятельств меня реабилитировать, когда будет уже поздно. Но этого в прошлом уже было так много!! Не торопитесь, прошу вас. Славы и счастья вам это не прибавит».
       Во время разгула бесовщины вокруг Пастернака я учился в США, в Колумбийском университете. На витринах книжных магазинов везде и всюду «Доктор Живаго». В университете только и разговоров об этом. Прочитавшие книгу студенты и преподаватели подходили ко мне и просили показать строки или страницы, за которые преследовали писателя.
       Я прочитал «Доктора Живаго» в английском переводе. Книга до сих пор хранится в моей библиотеке как память о том смутном времени. Должен честно признаться: роман не произвел на меня впечатления, которого я ожидал. Такое осталось ощущение, что об этих метаниях русской интеллигенции я уже читал. Я ожидал от Пастернака, после его прекрасных поэтических творений и переводов Шекспира, чего-то более мощного. Но это, как говорится, дело индивидуальное.
       В то же время я должен признаться, что к восприятию оценок Борисом Пастернаком таких постулатов большевизма, как революция, мораль революционера, корневых этапов советской истории, я не был готов. Они мне нравились эмоционально, но для суждения разумом я не располагал ни опытом, ни информацией. Только позднее, и то с мучительными переживаниями, я понял, что оценки великого поэта были не игрой воображения оппозиционного ума, а правдой жизни, сутью трагического опыта России. Увы, путь от сомнений к убеждениям не бывает ни легким, ни коротким».
       
       «Сегодня время другое, но завербованные ранее «мастера пера», работающие в жанре политического и прочего сыска, до сих пор продолжают разоблачать «агентов влияния», заниматься доносительством. Сегодняшние газетные или эфирные компроматные «сигналы» очень похожи на донесения карательных служб прошлых времен, которые я читал и читаю в изобилии, занимаясь реабилитацией жертв политических репрессий.
       Все смешалось в российском доме: некоторые бывшие антисоветчики стали певцами советской власти, бывшие антикоммунисты — новокрещеными большевиками, а те, кто клеймил империю последними словами и с нетерпением ждал ее краха, теперь магическим образом превратились в певцов великодержавности. Есть и такие бывшие «инакомыслящие», которые, устав, видимо, от свободы, ратуют за то, чтобы приструнить подраспустившийся народ и с этой целью вернуть силовым структурам определенные функции по наведению порядка.
       Свобода слова и творчества набирала обороты, но КГБ, как и раньше, продолжал направлять в ЦК записки о враждебной деятельности интеллигенции, а также литературные «обзоры», разумеется, определенного содержания и подготовленные агентурой из писателей. В записке КГБ от июня 1986 года перечисляются фамилии многих известных писателей, которых якобы «обрабатывают» иностранные разведки. Сообщается, что «Рыбаков, Светов, Солоухин, Окуджава, Искандер, Можаев, Рощин, Корнилов и другие находятся под пристальным вниманием спецслужб противника». Упоминаются также Солженицын, Копелев, Максимов, Аксенов как «вражеские элементы».
       Господи, какая же дикая система! И сколько же еще понадобится времени, чтобы избавиться от больной психологии».
       
       
ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА
       
       – Пессимизм, как известно, — палач сознания. Он не бросает людей на плаху с топором, но вымывает из человека саму жизнь. Каждый пустяк выглядит драмой, отчего чернеет все вокруг.
       С подобными драмами оптимист справляется легко: он превращает их в комедии.
       А как же быть с трагедиями?
       Россия все прошедшее тысячелетие воевала, междоусобничала. Друзей нет, одни враги да вассалы. Хвалятся, что в России никогда не было рабства, что она сразу шагнула в феодализм. Помилуйте, никуда Россия не шагнула. Все попытки реформации общественного устройства сгорали в рабской психологии, столь удобной для чиновничье-феодального государства...
       Вот и продолжаем мы сидеть в сумерках на пенечке ожиданий — словно безногие, безрукие и безголовые. Работать умеем, но не хочется, да и чиновник не дает. Пенек пока держит нашу голую задницу, но и он подгнивает...
       Что это? Предназначение? Божий промысел? Помутнение разума? Не знаю.
       На мой взгляд, без решительной дебольшевизации всех сторон российской жизни эффективные демократические реформы невозможны, а формирование гражданского общества обречено на мучительные передряги.
       Утверждал, утверждаю и буду утверждать, что пора нам перевернуть пирамиду власти и порядок подотчетности общегосударственного характера. Не Государство — Общество — Человек, а Человек — Общество — Государство. Вот тогда все и встанет на свои места.
       
       Подготовил публикацию и беседовал с автором Борис БАТАРЧУК
       
       01.09.2003

http://2003.novayagazeta.ru/nomer/2003/64n/n64n-s21.shtml