ДИАЛОГ КАК ОСНОВА ФОРМИРОВАНИЯ ГАРМОНИЧНОГО ЧЕЛОВЕКА

Любые общественные преобразования, по-видимому, только в том случае могут считаться стабильными и основательными, если органично формируется новое мировоззрение, как развёртывание возможностей культуры этого общества - а не появляется некая система взглядов, которая внушается людям исходя из требований конъюнктуры. Как сказано у Владимира Семёнова, «Россия, этот великий загадочный православный сфинкс, побывав в ещё более грандиозной роли Советского Союза, вдруг, в одно десятилетие, на глазах потерял не только загадочность, но и привлекательность, и здоровье. Причём болезнь нашего организма крайне тяжела: распадается живая социальная ткань, перерождаясь в злокачественные образования. Меняется повседневное поведение, образ жизни. Общество, похоже, превращается в скопище завистливых, обозлённых тварей». [1]

Эта всем известная современная ситуация, которая здесь описана в такой яркой, художественной форме, ещё раз подтверждает отсутствие какой-то линейной логики развёртывания исторического процесса. Другими словами, развитие общества не есть победное шествие к светлому будущему, а процесс скорее зигзагообразный: происходит революция, но случается и контрреволюция; осуществляются реформы, но затем совершаются контрреформы; одно поколение свергает монархию, а при жизни последующих поколений может произойти её реставрация, и т.д.

Мудрые китайцы говорят: «Не дай Бог нам жить в эпоху перемен!» Однако кризисное состояние общества несёт в себе не только угрозу распада, но и возможности перехода на новый уровень развития. Только в «эпоху перемен» люди могут посмотреть на себя со стороны; те процессы, которые происходят в сфере духовной культуры в это время и которые подавляющее большинство современников чаще всего даже не замечает, могут определить конфигурацию следующего эволюционного цикла. «Брожение умов» может завершиться выработкой нового общественного идеала, который будет задавать смысл поступкам многих и многих людей в последующие, более спокойные, времена.

Не является окончательно решённым в философско-гуманитарном познании также и вопрос о том, почему универсальных ценностей существует именно три - истина, добро и красота. Например, Питирим Сорокин на протяжении всего своего творчества был занят поиском четвёртой универсальной ценности, интегрирующей всю социокультурную систему. В зрелой своей работе «Главные тенденции нашего времени» Сорокин писал о «воссоединении Истины-Добра-Красоты» в возникающем «интегральном социальном строе». Этот строй сможет воплотить в себе идею целостности человеческого существа - идею, которая была известна всем религиям и духовным учениям мира. А путь к обретению целостности моего я и я каждого человека - это любовь; следовательно, именно любовь в таком строе будет искомой четвёртой универсальной ценностью.

В нашу эпоху единство разума (то есть содержание основных категорий Истины, Добра и Красоты и взаимные отношения между этими категориями) не может быть чем-то заранее установленным, принятым на веру всеми участниками обсуждения (как в средние века принимали на веру всё, что имело отношение к религии, а в эпоху античности все граждане полиса на уровне самоочевидности проводили строгую границу между греками и варварами, и т. д.). Это означает, что содержание основных категорий разума, как и взаимные отношения между ними, сегодня нуждается в обсуждении, в обосновании. Единство разума является как бы потенциально возможным, но только в обстановке дискуссий между сторонниками разных мировоззренческих ориентиров может быть выработана какая-то общая позиция и по вопросу о том, что такое Истина, и по вопросу о том, что такое Добро, и по вопросу о том, что такое Красота, и, наконец, по вопросу о том, как могут быть сняты возможные конфликтные ситуации между содержанием этих ценностей.

Наша культура накопила огромные знания, которые основаны на опыте людей, ведущих разный образ жизни. (Например, для деятеля искусств истина будет связана с красотой, для учёного красота будет восприниматься как одна из сторон истины, а религиозный человек будет утверждать, что ни истины, ни красоты невозможно достигнуть без духовного подвижничества, без стремления соблюдать Христовы заповеди, чтобы собрать все силы своей души воедино.) Однако наша культура так и не выработала надёжных практик диалога между людьми, которые в жизни придерживаются разных ценностей. Не случайна ситуация разорванности мировоззрения, в которой мы оказываемся подобными кораблю, потерявшему управление в океане - нас увлекают любые течения моды, и мы не знаем, куда.

Философия в наше время может выступить в уникальной роли интерпретатора, который сможет выразить знания, накопленные людьми одних субкультур, на языке, понятном людям других субкультур. [9] Подчеркнём этот момент: мы можем жить рядом со знакомыми людьми и совершенно не понимать тот символический универсум, который создают они в своей повседневной жизненной практике. (Например, учёный может оказаться удивительно невежественным в вопросах искусства, а критик живописи в вопросах философии науки будет мыслить категориями ньютоновского мировоззрения, ничего не зная ни о теории относительности, ни о квантовой физике с её энергетической картиной мира, которую он сам же как критик живописи видит на полотнах Василия Кандинского, и т. д.). Как чаще всего случается, удивительное можно найти рядом с нами.

мы приходим к такому выводу, который на самом деле, если вдуматься, может поставить под сомнение любые попытки найти универсальные критерии счастья и добра: у каждого человека свой собственный, неповторимый топос! Все мы разные не только потому, что воспитывались в разных условиях, живём в разном социальном окружении, владеем разным имуществом (или не владеем ничем вовсе); мы разные в силу того, что у нас у всех своё собственное предназначение! [3] Совершенно чётко об этом сказано в Евангелии, в притче Иисуса Христа о талантах. [4] Интересно, что таланты даются всем людям, но только в разных размерах и разного характера (хотя для Бога все таланты людей, наверное, обладают одинаковой значимостью). Помимо талантов, людям предоставляется ещё один великий дар - дар свободной воли: господин уезжает, то есть Бог не вмешивается в сам процесс применения человеком своих даров. Как раз в этом месте и могут быть злоупотребления - человек зарывает свой талант в землю. За это ему нет оправдания... Более того: из этой притчи следует, что в особой опасности (в плане угрозы окончательного осуждения Богом) находится обладатель маленького дара - именно такой талант довольно часто и оказывается нераскрытым. Наконец, в самом процессе применения талантов могут быть разные уровни - один человек преумножает свои дары в два раза, а другой в пять раз.

В основу выделения стадий социализации американский ученый Л.Колберг положил критерии нравственного развития детей, в том числе формирование способности к сопереживанию (эмпатии). Однако эти стадии не связаны с определенными возрастными периодами. Две первые направлены на освоение детьми механизмов наказания и поощрения. Третья позволяет различать понятия о хорошем и плохом поведении. На четвертой стадии люди осознают интересы общества и принимают правила поведения, господствующие в нем. На пятой у человека формируются нравственные убеждения. Он начинает осознавать противоречия между различными нравственными позициями. Шестая стадия нравственного совершенствования определяется способностями к осознанному нравственному выбору, утверждением универсальных ценностей и принципов жизни, в том числе служение обществу, забота о ближних (ее достигают далеко не все люди, а лишь немногие из них).

«Обремененная личность»

Ценности Просвещения можно сделать значимыми для нашего времени путем замещения разума ошибочностью и замены «обремененной личности» необремененной личностью философов Просвещения. Под «обремененными личностями» я имею в виду людей, нуждающихся в обществе, — людей, которые не могут существовать в прекрасной изоляции, но все же лишенных чувства принадлежности, которое было настолько огромной частью жизни людей во времена Просвещения, что они даже не осознавали этого. Мышление «обремененных личностей» формируется их общественным окружением, их семьей и другими связями, культурой, в которой они воспитывались. Они не занимают вневременную, лишенную перспективы позицию. Они не наделены совершенным знанием, они не лишены корысти. Они готовы бороться за выживание, они не изолированы; неважно, насколько хорошо они будут бороться, но они не выживут, поскольку они не бессмертны. Им необходимо принадлежать чему-то большему и более длительно существующему, хотя, будучи подверженными ошибкам, они могут не признавать этой своей потребности. Другими словами, это — настоящие люди, мыслящие агенты, мышление которых не свободно от ошибок, а не персонификации абстрактного разума.

Выдвигая идею «обремененной личности», я, безусловно, занимаюсь тем же абстрактным мышлением, что и философы эпохи Просвещения. Я предлагаю еще одну абстракцию, основанную на нашем опыте, но с их формулировкой. Реальность всегда сложнее, чем наше толкование. Диапазон людей, живущих на земле, может варьировать в бесконечно широких пределах: от тех, кто приблизился к идеалам Просвещения, до тех, про кого едва ли можно сказать, что они живут как личности, — при этом кривая распределения явно отклоняется в сторону последних.

Идея, которую я хочу донести, заключается в том, что мировое сообщество никогда не может удовлетворить потребность людей в адекватной принадлежности. Оно никогда не сможет стать сообществом. Оно — такое большое и пестрое, в нем присутствует так много различных культур и традиций. Те, кто хочет принадлежать общности, должны искать ее где-то еще. Мировое сообщество должно всегда оставаться чем-то абстрактным — некой универсальной идеей. Оно должно уважать потребности «обремененной личности», признать, что эти потребности не удовлетворяются, но оно не должно стремиться удовлетворить их полностью, потому что никакая форма общественной организации не может удовлетворить их раз и навсегда.

Мировое сообщество должно осознавать свою ограниченность. Это — универсальная идея, а универсальные идеи могут стать очень опасными, если они заводят слишком далеко. И именно мировое государство завело бы идею мирового сообщества слишком далеко. Все, что может дать универсальная идея, так это — послужить основанием для правил и институтов, необходимых для сосуществования множества обществ, составляющих мировое сообщество. Оно не может дать сообщество, которое удовлетворило бы потребность людей в принадлежности. Но тем не менее идея мирового сообщества должна представлять нечто большее, чем агломерацию рыночных сил и экономических операций.

Принципы открытого общества

Как «обремененная личность» может быть связана с открытым обществом или, выражаясь менее абстрактно, как может мир, состоящий из «обремененных личностей», способствовать созданию открытого мирового сообщества? Необходимо признание нашей ошибочности, но одного этого — явно недостаточно. Нужно дополнительное звено.

Ошибочность устанавливает сдерживающие факторы, которые необходимо учитывать при коллективном принятии решений, чтобы защитить свободу личности, но ошибочность должна также сопровождаться позитивным импульсом к сотрудничеству. Вера в открытое общество как в желаемую форму общественной организации могла бы предоставить такую возможность. В сегодняшней ситуации, когда мы уже тесным образом взаимосвязаны с мировой экономикой, эта возможность должна существовать уже в мировом масштабе. Нетрудно идентифицировать ценности, разделяемые всеми. Избежать разрушающих вооруженных конфликтов, особенно ядерной войны, защитить окружающую среду, сохранить мировую финансовую и торговую системы — мало кто откажется от этих целей. Сложность заключается в определении того, что именно должно быть сделано, и в создании механизма для осуществления того, что должно быть сделано.

Сотрудничества в мировом масштабе добиться чрезвычайно сложно. Жизнь была бы гораздо проще, если бы оказался прав Фридрих Хайек, и общий интерес мог бы рассматриваться как незапланированный побочный продукт деятельности людей, действующих в собственных интересах. То же применимо и к коммунистическому рецепту: от каждого по способностям, каждому по потребностям. К сожалению, ни одно из этих правил не действует. Жизнь — куда как сложнее. Конечно, существуют общие интересы, включая сохранение свободных рынков, которые не обслуживаются свободными рынками. В случае конфликта общие интересы должны стать выше личных, корыстных интересов. Но в отсутствие независимого критерия невозможно знать, что является общими интересами. Стремиться к удовлетворению общих интересов необходимо с большой осторожностью — методом проб и ошибок. Претендовать на знание общих интересов также ошибочно, как и отрицать их существование.

Демократия среди участников и рыночная экономика являются важнейшими элементами открытого общества, как и механизм регулирования рынков, особенно финансовых, наряду с определенными мерами, направленными на защиту мира, закона и сохранение правопорядка в мировом масштабе. Нельзя точно определить формы этих мероприятий исходя из первых принципов. Перестройка реальности сверху донизу нарушила бы принципы открытого общества. В этом ошибочность и отличается от рациональности. Ошибочность означает, что никто не владеет монополией на истину. Фактически принципы открытого общества великолепно изложены в Декларации независимости. Все, что мы должны сделать, так это заменить в первом предложении слова «эти истины, как считается, не требуют доказательств» на слова «мы согласились принять эти принципы как истины, не требующие доказательств». Это означает, что мы не следуем велению разума, но делаем сознательный выбор. На самом деле истины Декларации независимости не являются истинами, не требующими доказательств, это — рефлексивные истины в том смысле, в котором все положения — рефлексивны.

Существуют другие причины, почему я верю, что ошибочность и «обремененная личность» составляют лучшую основу для создания открытого мирового сообщества. Чистый разум и моральный кодекс, основанный на ценности личности, являются изобретениями западной культуры; они почти не имеют резонанса в других культурах. Например, конфуцианская этика основана на семье и отношениях, которые не очень стыкуются с универсальными концепциями, принятыми на Западе. Ошибочность допускает огромное культурное разнообразие. Западная интеллектуальная традиция не должна навязываться без разбора всему миру во имя универсальных ценностей. Западная форма представительной демократии может являться отнюдь не единственной формой правления, совместимой с открытым обществом.

Тем не менее должны существовать некоторые универсальные ценности, которые станут общепризнанными. Открытое общество — согласно самой концепции — должно быть плюралистическим, но в стремлении к плюрализму оно не должно заходить настолько далеко, чтобы перестать различать, что такое хорошо и что такое плохо. Терпимость и умеренность также могут быть доведены до крайности. Определить, что же является абсолютно правильным, можно только методом проб и ошибок. Это определение будет меняться во времени и в пространстве. В то время как Просвещение предложило перспективу вечных истин, открытое общество признает, что ценности рефлексивны и в ходе истории подвергаются изменениям. Коллективные решения не могут быть основаны на велении разума; но все же мы не можем обойтись без коллективных решений. Нам нужно, чтобы правил закон именно потому, что мы не можем быть абсолютно уверенными в том, что такое хорошо и что такое плохо. Нам нужны институты, признающие свою ошибочность и предлагающие механизм корректирования своих ошибок.

Открытое мировое сообщество не может быть создано без поддержания людьми основных принципов. Конечно, я не имею в виду всех людей, поскольку многие люди даже не думают о таких вопросах, и это противоречило бы принципам открытого общества, если бы те, кто о них думает, могли бы прийти к универсальному соглашению по их сути. Но для того чтобы открытое общество стало господствующим, его принципы должны получить безусловную поддержку.

Почему мы должны считать открытое общество идеалом? Ответ — очевиден. Мы не можем больше жить как изолированные личности. Будучи участниками рынка, мы удовлетворяем свою корысть, но если мы будем только участниками рынка, одно это уже не будет удовлетворять даже нашей корысти. Мы должны думать об обществе, в котором живем, а когда дело касается коллективных решений, мы должны руководствоваться интересами общества в целом, а не нашими узкими эгоистическими интересами. Объединение узких эгоистических интересов посредством рыночного механизма приводит к неблагоприятным последствиям. Возможно, самым серьезным фактором в данный момент истории является нестабильность финансовых рынков.

Существует ли прогресс?

Прогресс до того вытравит в нас всякое духовное начало, что любая из кровавых, святотатственных или противоестественных фантазий утопистов померкнет рядом с его практическим результатом.

Шарль Бодлер

Дом с прозрачными стенами

Научил ли чему-нибудь человечество XX век? Хочется верить, что мы усвоили его жестокие уроки. Вера в Бога, гуманизм, традиционные ценности, любовь - кажется, нет ничего, что наш век не подверг бы сомнению. Вместе с тем, никогда прежде человек не достигал такого могущества. Мы почти поверили, что можем сами разрушить мир.

XX столетие настолько приучило нас к новшествам, что мы даже перестали им удивляться. Лазер есть в каждом доме, где слушают компакт-диски. В трущобах Бомбея смотрят спутниковое телевидение – абонентская плата уже по карману велорикше, да и подержанный телевизор стоит недорого. В видеомагнитофонах применяются поистине космические технологии, и никого не удивляет, что при производстве компьютерных чипов приходится в буквальном смысле манипулировать молекулами... Кажется, в нашем веке реализовались все вековые стремления человечества: люди преодолели земное притяжение и опустились в глубины океана, заглянули на другие планеты – если не сами, то с помощью автоматов (да и то лишь потому, что в полетах на Марс не было никакого экономического и политического смысла: технически это было возможно еще в начале 1980-х), – и даже провели себе в дома горячую воду. А ведь всего сто лет назад Герберт Уэллс, живший во вполне цивилизованной Англии, мечтал: «Отсутствие остроумных санитарных приспособлений мешает снабжению спален достаточным количеством кипятка и холодной воды, и мы ежедневно считаемся с тасканием воды и помоев. Все это прекратится. Любая спальня будет снабжена ванною.» Самое удивительное – мы научились фиксировать звуки и образы, и наше время никогда не будет для потомков таким таинственным, как для нас, скажем, XVII век (хотя практика показывает, что новейшие средства хранения информации не более прочны, чем бумага).

И все же главным итогом XX века стало осознание – на самом бытовом уровне – единства мира. Люди, народы, государства разъединены по-прежнему, но мир един. Наверно, это хорошо. Во всяком случае, те, кто думает иначе, рискуют оказаться под бомбами или, самое малое, под угрозой международных санкций. Любые политические или экономические действия без оглядки на единство мира автоматически ставят тех, кто их совершает, под угрозу. У этого единства четыре аспекта – политический, экономический, экологический и информационный.

Политический аспект связан с практически повсеместным, хотя и не всегда открытым признанием "общечеловеческих ценностей" выше интересов отдельных государств. Кавычки необходимы, поскольку набор и трактовка этих ценностей непостоянны и изменчивы. Обычно их связывают с Западом, но свой набор общечеловеческих ценностей могут предложить самые разные страны, религии и социальные группы. И они готовы столь же последовательно распространять их и отстаивать, что и страны Запада. Говорить о борьбе идеологий или религий в данном случае не совсем уместно, потому что сегодня и религия, и идеология становятся частными проявлениями чего-то качественно нового. Но понимается это «новое» совершенно различным образом. Пожалуй, речь и в самом деле идет о столкновении цивилизаций, каждая из которых по-своему осмысливает некие всеобщие ценности.

Для политической и духовной реальности ближайшего будущего главное, однако, не в самих ценностях и не в тех конфликтах, которые возможны вокруг них, но в том, что практически все отказываются от преобладавшего в течение последних нескольких столетий принципа главенства национального. Нерушимость границ всегда была таковой больше на бумаге, но до недавнего времени границы чаще всего нарушались в ходе борьбы государств и их союзов между собой во имя по-разному толкуемых «национальных интересов» – по большому счету, никто не вторгался на территорию другого государства ради неких абстрактных принципов. Даже гитлеровская Германия не претендовала на то, чтобы распространить идеалы национал-социализма на весь мир – она просто хотела мир сделать своей колонией.

Возможно, одной из первых "идеологических войн" стала гражданская война в Испании, где левые попытались противостоять фашизму, но потерпели поражение. Как знать, не повредила ли им советская поддержка, ибо СССР тогда уже переходил от идеалистической революционной внешней политики к вполне великодержавной. Тем не менее, наша победа во Второй мировой войне убедила многих прежде всего в правоте коммунистических идеалов. Именно победе обязан своим существованием советский блок – страны Восточной Европы входили в него отнюдь не только под давлением грубой силы, но – как бы ни трудно было в это поверить – из искреннего сочувствия новым идеалам; другое дело, что для многих из этих стран советское присутствие больше походило на оккупацию. В дальнейшем «коммунистические идеалы» стали просто торговой маркой для имперской, по существу, внешней политики. В свою очередь, страны «третьего мира» обращались с нашими руководителями так же, как некогда с христианскими миссионерами: говорили им то, что тем было приятно слышать, а сами двигались своим путем. Все же кое в чем мы преуспели, и заслужили гордое именование «Империя Зла», намекающее на то, что противостояние в мире существовало не только на военно-политическом, но и на метафизическом уровне.

Ситуация коренным образом изменилась в самые последние годы – пожалуй, в 1980-е, - когда все вдруг пришли к выводу, что границы есть всего лишь условные линии, разделяющие людей, но неспособные ни от чего защитить их. Сначала это показали расчеты, убедившие даже самых твердолобых политиков и военных в бессмысленности полномасштабной ядерной войны – что толку наносить даже безответный ядерный удар, если спустя несколько часов его последствия поставят победителя почти в такое же печальное положение, что и побежденного? В 1986 г. Чернобыль подтвердил это на практике, доказав при этом и правоту экологов, с мнением которых с этих пор начали всерьез считаться.

Одновременно границы успешно стирались средствами массовой информации; того же требовала и давно утратившая национальный характер мировая экономика (экономическое и информационное единство мира лучше всего проявляется в компьютере, на котором пишутся эти строки). Да и всем нам, в конечном счете, хотелось ездить по всему миру без каких-то досадных перегородок – в конце 1980-х в путешествие за пределы своих стран ежегодно ездили около 325 млн. человек..

Фактически 1990-е годы увидели начало конца национальных государств. «Крупные многонациональные империи, объединяющие огромные территории и разнообразные народы под властью какой-нибудь одной нации, уступают свое место преимущественно многонациональным государственным организмам и промышленно-финансовым организациям», -- пишет академик Никита Моисеев, называя эту новую политическую систему «миром транснациональных корпораций»1. Необязательно, кстати, американских. Было бы грубым упрощением связывать процессы глобализации только с США или с Западом. Просто там эти процессы начались раньше. Транснациональным корпорациям абсолютно безразличен адрес штаб-квартиры, они действуют не в интересах приютивших их государств, а в своих собственных – включая и интересы рядовых акционеров. Проникновение иностранного капитала в США происходит подчас самым неожиданным образом – недавно американцы обнаружили, что до половины американских мотелей – едва ли не самой характерной приметы американского образа жизни – сосредоточено в руках одной индийской семьи. Логику отношений в этом будущем мире лучше всего выразил Вацлав Гавел в статье «Косово и конец национального государства»:

«Югославия подверглась атаке без прямого мандата ООН. Это не было безответственным шагом, предпринятым как акт агрессии или из неуважения к международному праву. Напротив, это случилось во имя права, которое стоит выше, чем закон, защищающий суверенитет государства. Альянс действовал из уважения к правам человека, по велению совести и международных юридических документов.

Это – важный прецедент на будущее. Тем самым было ясно сказано, что нельзя убивать людей, изгонять их из своих домов, пытать их и отнимать их собственность...»2

В этих словах анахронизмом выглядит упоминание о юридических документах. Скорее, это просто дань традиции. Совесть – вот главное. Было бы заблуждением полагать операцию в Косово всего лишь актом агрессии сильного против слабого. В этом нет рациональной геополитики – рационально пыталась действовать Россия, поэтому-то наши действия и выглядели смешно (а вовсе не потому, что мы так уж слабы). НАТО и "все прогрессивное человечество" поднялось на защиту священных прав человека, которые, по словам того же Гавела, «исходят откуда-то из внечувственного мира». По сути, операция в Косово стала чем-то вроде крестового похода. Мы же на Балканах всего лишь защищали российские интересы.

Сегодня некоторые аналитики называют Балканскую войну последней войной XX века. «С одной стороны – Сербия, защищающая свою территорию, границы, суверенитет во все более глобальном мире, где эти понятия перестали что-либо значить. С другой стороны – НАТО, объявившее, что сражается за права человека» ... или за что-то совершенно иное – но в любом случае, не за землю. Впрочем, это казалось бы очевидное мнение нуждается в существенной корректировке. Сербы тоже сражались вовсе не за «территорию». Косово для них не провинция, контроль за которой важен стратегически, а живая историческая память. Сравнение, может быть, грубое и, как теперь принято говорить, «не политикорректное», но представьте себе реакцию русских, если бы Куликово поле заселили, скажем, татары и провозгласили бы суверенитет (хотя нынешние "татары" почти никакого отношения к завоевателям XIII века не имеют, они вообще не столько татары, сколько булгары). Соединенные Штаты, может быть, согласятся признать независимость Гавайских или Алеутских островов, но вряд ли стерпят, если вдруг штат Вирджиния заселят арабы и провозгласят его исламской республикой.

События конца 1990-х годов на Балканах, навязчивое внимание зарубежных правоохранительных органов к движению российских капиталов – все это разносторонние проявления развернувшегося в мире процесса глобализации, процесса, итогом которого должно стать исчезновение национальных государств в современном смысле слова. «...Идол государственного суверенитета должен неизбежно рассеяться... идея невмешательства – теория о том, что нам нет никакого дела до того, что происходит в других странах, что нас не касается, нарушаются ли там права человека также должна оказаться на свалке истории,» - убеждает нас Гавел. (Точнее, не нас, а канадских парламентариев, в речи перед которыми он, в частности, сказал: «Слепая любовь к своей собственной стране ... стала опасным анахронизмом, источником конфликтов и, в предельных случаях, невероятных человеческих страданий». Надо полагать, канадцы, едва спасшие свою страну от раскола, оценили такт президента Чехии.)

Права человека и впрямь кажутся основным предлогом: во имя прав человека ООН вмешивалось в события в Сомали, Камбодже, Боснии... Никого больше не удивляет, что международные наблюдатели следят за тем, отвечают ли выборы в той или иной стране демократическим стандартам. Арест бывшего чилийского диктатора Пиночета в Англии на основании обвинений, выдвинутых в Испании, и долгий процесс о его выдаче был лишь прецедентом, и сегодня мы почти не удивляемся тому, что в 1999 году швейцарские прокуроры играли в нашей внутренней политике едва ли не большую роль, чем российские.

Постепенно мы привыкаем жить в этом новом и неустойчивом мире, который походит на дом, в котором стены вдруг стали прозрачными. Негде укрыться – все на виду, в том числе самые интимные и отвратительные проявления жизнедеятельности государственного организма. Поначалу все были возмущены и шокированы, а потом ничего, притерпелись. В свое время так же шокированы и возмущены были американцы, у которых эпоха «прозрачности» наступила несколько раньше – едва ли не в каждом втором боевике середины семидесятых герою противостоит его же собственное отвратительное государство.

В самом деле, куда государству без спецслужб с их сомнительными методами? Без тюрем и каторги (как бы она не называлась)? Без нечистых на руку чиновников?.. Но за прозрачными стенами негде спрятаться и фарисею. Знаменитый лингвист (и левак-анархист) Ноам Хомский (Noam Chomsky; в русских научных публикациях его имя, как правило, передают как "Ноам Хомский", в прессе в последнее время имя пишут "Наум" или "Ноам", а фамилию - "Чомски", "Чомский", "Хомски". Отец ученого в 1913 г. уехал из России, его фамилия была "Хомский") иронизирует в журнале «Harper's magazine»: «Представьте, что Иран предложил бы ввести свои войска в Косово, чтобы предотвратить массовые убийства [мусульман], а Запад решил бы, что можно обойтись без вторжения – предложение Ирана отвергли бы как смехотворное». Можно обойтись и без воображения – никто не влезает в дела Турции, многие годы ведущей с курдами войну, размах которой намного превосходит действия югославской армии в Косово. Двойной стандарт? Да, но временами его дополняет вполне прагматичный подход. Вьетнамские коммунисты отнюдь не пользовались любовью «цивилизованного мира», но когда в середине семидесятых они без всяких мандатов вторглись в Камбоджу, чтобы положить конец геноциду режима Пол Пота, никто не осудил их. Двойной стандарт – неотъемлемая черта прозрачного нового мира, ибо мир этот еще слишком молод и не успел выработать новой морали.

http://boombook.boom.ru/global/twfcentury4.html

В своей книге "Сорос о Соросе. Опережая перемены" (перевод с американского издания, ИНФРА-М, М. 1996) Джордж Сорос так пишет о своем понимании открытого общества:

"В моей философии открытое общество основано на идее, согласно которой мы все действуем на основе несовершенного понимания. Никто не владеет конечной истиной. Следовательно, нам необходим критический способ мышления; нам необходимы организации и правила, позволяющие людям с различными мнениями и интересами жить в мире друг с другом; нам необходима демократическая форма государства, которая обеспечивает определенный порядок распределения власти; нам необходима рыночная экономика, которая предоставляет обратную связь и позволяет корректировать ошибки; нам необходимо защищать национальные меньшинства и уважать их мнение. И помимо всего прочего, нам необходима власть закона. Идеологии, такие, как фашизм или коммунизм, создают закрытое общество, в котором частное лицо, индивид подчинен коллективу, над обществом доминирует государство, а государство следует догме, которая провозглашается конечной истиной. В таком обществе нет свободы."

Г-н Сорос совершенно верно ставит вопрос о том, что экономика (движимая транснациональными корпорациями), становится единой глобальной целостностью, перерастая такие узкие понятия, как национальный суверенитет, непроницаемые границы и т.д. И соответственно, как всегда политика и мораль отстают, традиционно движутся в национальных, расовых, конфессиональных и т.д. границах и барьерах. Точно также он точно подмечает, что ООН как межгосударственная или состоящая из бюрократических национальных государств международная организация не в силах отстаивать надгосударственные общечеловеческие приоритеты.Каждое государство-член ООН преследует прежде всего свои интересы, и потом только наднациональные, общечеловеческие интересы.

ОТКРЫТОЕ ОБЩЕСТВО.

Понятие открытого общества – часть философского наследия Карла Поппера. Выдвинутое как антитеза понятию тоталитарного общества, оно впоследствии употреблялось для обозначения общественных условий для достижения свободы. Свободные общества являются открытыми обществами. Понятие открытого общества – социальный эквивалент политического и экономического понятия «конституции свободы». (Последнее словосочетние взято из названия книги Фридриха фон Хайека, который поддержал назначение Поппера профессором Лондонской школы экономики и политической науки после Второй мировой войны. Получить эту должность Попперу помогла также его книга Открытое общество и его враги.)

Карл Поппер и открытое общество. Карл Поппер (1902–1994) занимался главным образом философией науки. Развиваемый им подход иногда называют «критическим рационализмом», а иногда «фаллибилизмом» за выраженный в нем акцент на фальсификации (доказательстве ложности), а не верификации (доказательстве истинности) как сущности научного метода. В его первой работе Логика научного открытия (1935) подробно излагается «гипотетико-дедуктивный метод».

Подход Поппера сводится к следующему. Истина существует, но она не явлена. Мы можем высказывать догадки и проверять их опытным путем. Такие догадки в науке называются гипотезами или теориями. Одна из главных особенностей научных гипотез состоит в том, что они исключают возможность определенных событий. Например, если в качестве гипотезы выдвигается закон тяготения, предметы тяжелее воздуха не должны сами собой отрываться от земли. Поэтому утверждения (и подразумеваемые ими запреты) могут быть дедуцированы из гипотез, которые мы способны проверить. Однако проверка – это не «верификация». Не существует никакой окончательной верификации, потому что мы не можем знать всех относящихся к делу событий – в прошлом, настоящем и будущем. Проверка – это попытки найти события, которые несовместимы с существующей теорией. Опровержение теории, фальсификация, приводит к прогрессу знания, поскольку заставляет нас выдвигать новые и более совершенные теории, которые в свою очередь подлежат проверке и фальсификации. Наука, таким образом, есть череда проб и ошибок.

Поппер развил свою теорию научного знания в нескольких трудах, в частности применительно к квантовой механике и другим вопросам современной физики. Позднее он заинтересовался проблемами психофизиологии (Я и мозг, 1977). Во время войны Поппер написал двухтомный труд Открытое общество, который впоследствии назвал своим «вкладом в военные действия». Лейтмотивом этой работы является полемика с классическими авторами, подзаголовок первого тома – Платоново наваждение, второго – Приливная волна пророчеств: Гегель и Маркс. С помощью тщательного анализа текстов Поппер показал, что идеальные государства Платона, Гегеля и Маркса представляют собой тирании, закрытые общества: «В последующем изложении дородовое, основанное на вере в магию, родоплеменное и коллективистское общества будут также называться закрытыми обществами, а общество, в котором индивиды принимают решения самостоятельно, – открытым обществом».

Книга Поппера Открытое общество мгновенно получила широкий отклик и была переведена на многие языки. В последующие издания Поппер внес несколько примечаний и добавлений. Более поздние его работы, главным образом эссе, лекции и интервью, развивают некоторые аспекты понятия открытого общества, в частности применительно к политике (метод «поэлементной инженерии», или «последовательных приближений», или «проб и ошибок») и институтам (демократии). По этому вопросу имеется обширная литература, были образованы институты, использующие термин «открытое общество» в своем названии, многие стремились внести в это понятие собственные политические предпочтения.

Открытое общество как идеал

Самой большой задачей нашего времени является выработка ряда фундаментальных ценностей, которые могут быть предложены мировому обществу, находящемуся в большей части в переходном состоянии. Традиционно фундаментальные ценности исходили от внешнего авторитетного источника, такого, как религия или наука. Но в настоящий момент истории нет ни одного источника, авторитет которого не был бы поставлен под сомнение. Единственный возможный источник находится внутри самого человека. Прочным основанием для создания наших принципов может стать признание собственных ошибок. Ошибочность суждений и взглядов — универсальное человеческое состояние; поэтому мы можем говорить об ошибочности применительно и к мировому обществу. Ошибочность порождает рефлексивность, а рефлексивность может создать условия нестабильного неравновесия, или, проще говоря, вызвать политический и экономический кризис. И в наших общих интересах — избежать таких состояний. Это то общее основание, на котором можно строить мировое сообщество. Одновременно это означает признание открытого общества в качестве желаемой нормы общественной организации.

К сожалению, люди даже не знают о существовании концепции открытого общества; они отнюдь не считают его идеальным обществом. Открытое общество не может выжить без сознательных усилий сохранить его. Это утверждение, конечно же, отвергается идеологией свободного предпринимательства laissez faire, в соответствии с которой неограниченное стремление к удовлетворению личной корысти приводит к оптимальному положению вещей. Но происходящие ежедневно события опровергают эту идеологию. Уже давно должно стать очевидным, что финансовые рынки не являются самоподдерживающимися и сохранение рыночного механизма должно стать основной общей задачей, которая ставится выше корыстных интересов индивидуальных участников рынка. Если люди не верят в открытое общество как в желаемую форму общественной организации и не хотят сдерживать свои корыстные интересы во имя поддержания открытого общества, открытое общество не выживет.

Открытое общество, в которое люди могут верить, должно отличаться от настоящего положения вещей. Оно должно выполнять роль идеала. Переходное общество страдает от нехватки общественных ценностей. Будучи идеалом, открытое общество могло бы устранить именно эти недостатки. Но оно не могло бы устранить все недостатки; если бы оно смогло добиться этого, оно бы противоречило или отрицало принцип ошибочности, на котором оно само основано. Поэтому открытое общество должно быть особым, или специальным видом идеала — самосознательно несовершенным идеалом. Такой идеал серьезно отличается от идеалов, зажигающих воображение людей. Ошибочность предполагает, что совершенство недостижимо и мы должны довольствоваться тем лучшим, что можем иметь: несовершенное общество, всегда открытое совершенству Это — мое определение открытого общества. Может ли оно стать общепринятым?

Относительность универсальных идей

Возможно, самым большим препятствием к принятию открытого общества в качестве идеала является сравнительно полный отказ от универсальных идей. Я осознал это после того, как создал сеть фондов, и, честно говоря, меня это удивило. Во время коммунистического режима и позже, в головокружительные дни революции, было несложно найти людей, воодушевленных принципами открытого общества, даже если они не вполне признавали те же концептуальные построения. Тогда я не пытался объяснять, что имел в виду под открытым обществом: это означало общество, противоположное закрытому, — тому, в котором они жили, и тогда они все знали, что это означало. Но отношение Запада вызывало у меня обеспокоенность и разочарование. Сначала я думал, что в открытых обществах Запада люди просто не успевали признать исторические возможности; но в конце концов я был вынужден прийти к заключению, что им просто не было дела до открытого общества как универсальной идеи, поэтому они и не предпринимали значительных усилий, чтобы помочь бывшим коммунистическим странам. Все разговоры о свободе и демократии были не более чем простой пропагандой.

После распада советской системы привлекательность открытого общества как идеала стала уменьшаться, даже в ранее закрытых обществах. Люди оказались втянутыми в борьбу за выживание, а те, кто по-прежнему волновался и боролся за общее благо, были вынуждены спросить себя, не держались ли они, как и раньше, за ценности прошлого - и зачастую ответ был положительным. У людей начали вызывать подозрения универсальные идеи. Коммунизм был универсальной идеей, и посмотрите, к чему привела эта идея!

Это заставило меня пересмотреть концепцию открытого общества. Но в конце концов я пришел к выводу, что эта концепция более адекватна моменту, чем когда-либо. Мы не можем обойтись без универсальных идей. (Стремление к удовлетворению собственных корыстных интересов также является универсальной идеей, даже если она не признается в качестве таковой.) Универсальные идеи могут быть очень опасны, особенно если они доводятся до своего логического завершения. К тому же мы не можем отказаться от мышления, а мир, в котором мы живем, очень сложен, чтобы суметь разобраться в нем без руководящих принципов. Эта линия рассуждений привела меня к концепции ошибочности как универсальной идее и к концепции открытого общества, которая также основана на признании нашей ошибочности. Как я упомянул ранее, в моей новой формулировке открытое общество не находится в оппозиции к закрытому обществу, а занимает ненадежное промежуточное положение, в котором ему угрожают со всех сторон универсальные идеи, которые были доведены до их логического завершения, это — все виды экстремизма, включая рыночный фундаментализм.

Если вы думаете, что концепция открытого общества парадоксальна, то вы правы. Универсальная идея о том, что универсальные идеи, доведенные до их логического завершения, становятся опасны, является еще одним образцом парадокса лжеца. Это то основание, на котором строится концепция ошибочности. Если мы доведем аргументы до их логического конца, то оказываемся перед выбором: мы можем либо принять ошибочность наших идей, либо отрицать ее. Принятие идеи ошибочности ведет к признанию принципов открытого общества.

Просвещение

Я пытаюсь разработать принципы открытого общества на основании признания ошибочности нашего мышления. Я понимаю все возможные трудности. Любой философский довод вызывает бесконечные новые вопросы. Если бы я попытался начать с самого начала, моя задача стала бы почти не решаемой. Ошибочность предполагает, что политические и моральные принципы не могут быть основаны на предшествующих принципах, — пусть Кант спит спокойно. К счастью, мне не надо начинать с самого начала. Философы эпохи Просвещения, и прежде всего Кант, попытались вывести универсальные императивы на основании доводов разума. Их очень ограниченный и далеко не полный успех подкрепляет нашу ошибочность и является основой для формирования принципов открытого общества.

Просвещение явилось гигантским шагом вперед в развитии моральных и политических принципов, господствовавших ранее. До того времени моральные и политические авторитеты исходили из внешних источников, как религиозных, так и светских. Предоставление разуму возможности решать, что является истинным и что — ложным, что такое хорошо и что такое плохо, явилось в ту эпоху огромным достижением. Это ознаменовало начало нового времени. Признаем мы это или нет, но Просвещение заложило основы наших идей о политике и экономической науке и всего нашего взгляда на мир. Философов эпохи Просвещения больше не читают, потому что их невозможно читать, но их идеи укоренились в нашем образе мышления. Господство разума, главенство науки, универсальное братство людей — вот лишь некоторые из их идей. Политические, экономические и моральные ценности были удивительно четко отражены в Декларации независимости, и этот документ продолжает оставаться источником вдохновения для людей во всем мире.

Просвещение не возникло на пустом месте: его корни лежат глубоко — в Христианстве, которое, в свою очередь, было создано на основе монотеистической традиции Старого Завета и греческой философии. Необходимо отметить, что все эти идеи были сформулированы в универсальных выражениях, за исключением Старого Завета, в котором многие моменты племенной истории смешаны с идеями монотеизма. Вместо принятия традиции в качестве высшего авторитета Просвещение подвергло традицию критическому изучению. Результаты вскружили головы. Высвободилась творческая энергия человеческого интеллекта. Неудивительно, что новый подход был доведен до крайности! Во время Французской революции традиционный авторитет был свергнут, а разум был провозглашен в качестве верховного арбитра. Разум не смог справиться с задачей, и энтузиазм 1789 г. обернулся ужасом 1793 г. Но основные положения и постулаты Просвещения опровергнуты не были; наоборот, армии Наполеона распространили идеи нового времени по всей Европе.

Современные достижения даже нельзя сравнивать. Научный метод дал потрясающие открытия, а новейшие технологии позволили использовать их продуктивно. Человечество стало господствовать над природой. Экономические предприятия стали использовать новые возможности, рынки способствовали установлению соответствия между спросом и предложением, как производство, так и уровень жизни поднялись на высоты, которые даже невозможно было представить в более ранние периоды истории.

Несмотря на эти впечатляющие достижения, разум не мог оправдать всех возлагавшихся на него надежд, особенно в общественной и политической сферах. Расхождение между намерениями и результатами не могло быть ликвидировано полностью; ведь чем радикальнее ожидания, тем больше разочаровывают результаты. Это утверждение, с моей точки зрения, применимо как к коммунизму, так и к рыночному фундаментализму. Мне хотелось бы указать на один конкретный случай незапланированных последствий, поскольку он имеет отношение к ситуации, в которой мы находимся. Когда первоначальные политические идеи Просвещения были осуществлены на практике, они послужили толчком к появлению национального государства. Пытаясь установить правление разума, люди поднялись против своих правителей, и власть, которую они захватили, была властью суверена. Так родилось национальное государство, в котором суверенитет принадлежит народу. Какими бы ни были его заслуги, они не возникли из универсальных идей.

Развенчание традиционного авторитета в культуре вызвало интеллектуальное брожение, которое дало толчок развитию великого искусства и литературы, но после долгого периода волнующих экспериментов, когда авторитет был развенчан окончательно, во второй половине XX века, стало казаться, что большая часть вдохновения улетучилась. Диапазон возможностей стал слишком широким, чтобы обеспечивать дисциплину, необходимую для художественного творчества. Некоторым художникам и писателям удается создать свой собственный язык, но общая основа, похоже, распалась.

Тот же вид болезни, похоже, затронул и все общество в целом. Философы Просвещения, и прежде всего Эммануил Кант, стремились создать универсальные принципы морали, основанные на универсальных же доводах разума. Задача, которую поставил перед собой Кант, заключалась в том, чтобы показать, что разум предлагает лучшую основу для морали, чем традиционный внешний авторитет. Но в нашем современном переходном обществе были подвергнуты сомнению причины необходимости существования какой-либо морали вообще. Потребность в какой-либо форме морали по-прежнему существует, и даже, возможно, она ощущается особенно остро, поскольку остается неудовлетворенной. Но уже нет определенности в отношении принципов и заповедей, которые могли бы составить это моральное руководство. Зачем беспокоиться об истине, если предложение не обязательно должно быть истинным для того, чтобы быть эффективным? Зачем быть честным, если не честность и не добродетель завоевывают уважение людей? Хотя нет определенности по отношению к нравственным принципам и заповедям, отсутствует и какая-либо неопределенность в отношении ценности денег. Поэтому деньги узурпировали роль подлинных ценностей. Идеи Просвещения пронизывают наши представления о мире, а благородные стремления той эпохи продолжают формировать наши ожидания, но господствующее настроение — разочарование.

Давно пора подвергнуть разум в той форме, как он толковался в эпоху Просвещения, тому же критическому пересмотру, которому само Просвещение подвергло господствовавшие тогда внешние авторитеты — как религиозные, так и светские. Последние двести лет мы живем в Эпоху Разума, т.е. достаточно долго, чтобы обнаружить, что возможности Разума также достаточно ограничены. Мы готовы вступить в Эпоху Ошибочности. Результаты могут быть также очень вдохновляющими и вскружить голову, но, опираясь на наш прошлый опыт, мы, возможно, сможем избежать крайних проявлений, характерных для начала новой эпохи.

Нам надо начать перестраивать мораль и общественные ценности, осознав их рефлексивный характер. Это прямо приведет к концепции открытого общества как к желаемой форме общественной организации. Поскольку ошибочность и рефлексивность являются универсальными концепциями, они должны предоставить общий фундамент для всех живущих в мире людей. Я надеюсь, мы сможем избежать некоторых ошибок, связанных с универсальными концепциями. Конечно, открытое общество также имеет свои недостатки, но его несовершенство состоит в том, что оно предлагает слишком мало, а не слишком много. Если быть более точным, концепция является слишком общей, чтобы дать рецепт для конкретных решений. Она последовательна и предоставляет огромное поле для проб и ошибок. Это общество может стать здоровой основой для того мирового сообщества, которое нам нужно.

Нравственная философия

Кант выводил свои категорические императивы из существования морального агента, который руководствуется велениями разума в такой степени, что исключает корысть и желание. Такой агент имеет трансцендентальную свободу и автономию воли в отличие от «гетерономии» агента, воля которого зависит от внешних причин[1][1]. Этот агент может признать безусловные моральные императивы, которые являются объективными в том смысле, что они универсально применимы ко всем рациональным существам. Одним из таких категорических императивов является «золотое правило», заключающееся в том, что мы должны действовать так, как хотели бы, чтобы другие действовали по отношению к нам. Безусловный авторитет императивов исходит от идеи, состоящей в том, что люди являются рациональными агентами.

Однако проблема в том, что рационального агента, описанного Кантом, не существует. Это - иллюзия, созданная путем абстракции. Философы Просвещения любили считать себя обособленными и необремененными связями с обществом, но на самом деле они имели глубокие корни в своем обществе - с христианской моралью и чувством общественных обязанностей. Они хотели изменить свое общество. С этой целью они изобрели некоего не связанного ни с чем индивида, одаренного разумом, подчиняющегося велениям своей совести, а не внешнего авторитета. Они не смогли понять, что подлинно ни с чем не связанный индивид не может быть одарен чувством долга. Общественные ценности могут быть усвоены, но они не связаны ни с каким индивидом, пусть даже и одаренным разумом; их корни лежат в общности, к которой этот индивид принадлежит. Современные исследования неврозов пошли еще дальше и выявили индивидов, мозг которых был поврежден особым образом, так, что их способности к обособленному наблюдению и размышлению не были нарушены, но было нарушено чувство самосознания. Это состояние повлияло на их суждения, а их поведение стало неустойчивым и безответственным.

Таким образом, похоже, ясно, что мораль основывается на чувстве принадлежности общности, будь то семья, друзья, племя, нация или человечество. Но рыночная экономика не является обществом, особенно когда она действует в мировом масштабе; работать по найму в корпорации это не то же самое, что принадлежать к обществу, особенно если руководство корпорации отдает предпочтение мотиву получения прибыли, а не другим соображениям, и любой человек может быть уволен без колебаний. Люди в современном переходном обществе не ведут себя так, как будто ими руководят категорические императивы; похоже, «дилемма заключенных» проливает больше света на их поведение[2][2]. Кантовская метафизика моральных норм соответствовала эпохе, в которой разум должен был сражаться с внешним авторитетом, но сегодня она кажется нерелевантной, поскольку внешнего авторитета больше не существует. Ставится под сомнение сама необходимость разделять между тем, что такое хорошо и что такое плохо. Зачем волноваться, если действия приводят к желаемому результату? Зачем искать истину? Зачем быть честным? Зачем беспокоиться о других? Кто такие «мы», которые составляют мировое сообщество, и каковы ценности, которые должны держать нас вместе? Вот вопросы, на которые надо ответить сегодня.

Однако было бы ошибкой совсем отказаться от нравственной и политической философии эпохи Просвещения только потому, что она не смогла реализовать свои грандиозные амбиции. В духе ошибочности мы должны скорректировать крайности в нашем мышлении, а не впадать в другую крайность. Общество без общественных ценностей вообще не может выжить, а мировое сообщество нуждается в универсальных ценностях, которые поддерживали бы его единство. Просвещение предложило ряд универсальных ценностей, и память об этой эпохе все еще жива, даже если она и начала несколько притупляться. Но вместо того чтобы отказаться от этих ценностей, мы должны их модернизировать.