Вспыхнувшая вдруг необузданная клевета, запущенная во всеприемлющий Интернет, оттуда подхваченная зарубежными русскоязычными газетами, сегодня перекинувшаяся и в Россию, – а с другой стороны оставшиеся уже недолгие сроки моей жизни – заставляют меня ответить. Хотя: кто прочёл мои книги – всем их совокупным духовным уровнем, тоном и содержанием заранее защищены от прилипания таких клевет.

Новые нападчики не брезгуют никакой подделкой. Самые старые, негодные, не сработавшие нигде в мире и давно откинутые фальшивки, методически разработанные и слепленные против меня в КГБ за всю 30-летнюю травлю, – приобрели новую жизнь в новых руках. С марта 2003 началась единовременная атака на меня – с раздирающими “новостными” заголовками.

Из-за внезапной рьяности новых обличителей, при полной, однако, тождественности нынешней клеветы и гебистской, – приходится и мне вернуться к самым истокам той, прежней.

Систематическое оклеветание начали почти сразу после “Ивана Денисовича” (1962) – а уж тем более после захвата части моего архива в 1965. (Об этом – “Бодался телёнок...”1, глава “Подранок”, и дальше.) Для того служила бесподобная советская система “закрытых” пропагандистских лекций – какие для партактива, какие для совслужащих, – а вся вместе, по СССР, эта разветвлённая и бесперебойная система охватывала сотни тысяч, если не миллионы слушателей. Через эти лекции можно было внушать то, чего не решались в газетах, – и поди узнай, что там про тебя несут на этих закрытых лекциях, – лишь одиночные свидетельства достигали меня. Линии клеветы – перебирались и множились.

Первая ставка была, что Солженицын – еврей (на лекциях варьировалось – “Солженицер”, “Солженицкер”), – и в дореволюционных архивах Московского университета майор Госбезопасности Благовидов выискивал данные на моего отца.

Но параллельно возникла, а вскоре и победила другая ставка: что я – изменник родине, что я был в немецком плену – нет-нет, и хуже: сдал с собой в плен целую батарею! что далее я стал немецким полицаем – нет, хуже: прямо служил в Гестапо! И вдруг весной 1964 (всего год от “Ивана Денисовича”) такое обвинение вырвалось на публичном заседании из глотки первого секретаря ВЛКСМ Павлова – и вынудило А.Т. Твардовского затребовать из Военной Коллегии Верховного Суда официальную справку о моей реабилитации – и зачитать её собранию вслух (“Телёнок”, гл. “На поверхности”, с. 92). И Павлов смолк, конечно не извинясь.

Однако “закрытая” травля не утихала, тем более усилилась с 1967, после моего резкого Письма съезду советских писателей, и еще острей после присуждения Нобелевской премии (1970). Да уж настолько я был непереносим для КГБ, что в 1971, 9 августа, в Новочеркасске, они прямо убивали меня уколом рицинина, три месяца пролежал я пластом в загадочных волдырях размером с блюдце (об этом – “Совершенно секретно”, 1992 г., ‹ 4; британская “Гардиан”, 20 апреля 1992; была затем и центральная телевизионная передача по 1-му каналу с участником покушения, раскаявшимся подполковником КГБ Б. А. Ивановым, чьи показания опубликованы в указанном выпуске “Совершенно секретно” и позже в “Телёнке”, с. 675 – 684).

При появлении “Архипелага” (декабрь 1973) травля взметнулась до визгливости. Тогда АПН принялось издавать для зарубежного распространения целые брошюры против меня, торговать тенденциозно отобранными извлечениями из прежних писем к моей бывшей жене Н.А. Решетовской. Её КГБ использовало как свою лучшую и верную помощницу – и с тех пор она неуклонно, настойчиво, на разных уровнях передёргов и лжи – мстила мне, кроме нескончаемых интервью – ещё в шести или даже семи книгах – исторический рекорд для покинутой жены писателя! Начала действовать – через приставленного к ней доброжелателя из возглавителей АПН, Константина Семёнова (за которого вышла замуж сразу после моей высылки в 1974). Едва появившийся в 1973 году “Архипелаг” Решетовская с лёгкостью назвала (в интервью “Фигаро”, февраль 1974) недостоверным “сборищем лагерного фольклора”.

Сразу после “Архипелага” КГБ привлекло для международных интервью и моего однодельца Н.Д. Виткевича (мы с ним сели за нашу перефотографированную цензурой переписку 1944 года, насквозь антисталинскую) – и вот, восстановленный в компартии, он перекладывал вину на меня (“Телёнок”, с. 665 – 666) и по западному радио заявлял, что никаких таких ужасов в Гулаге не происходило. Тут прибегли к такому разительному доводу (и его подхватили сейчас, в травле 2003 года!): что Виткевич был присуждён к 10 годам лагерей, – то была стандартная выпечка фронтового трибунала, но не было ему добавочного привеска, а я, по ОСО, получил – лишь 8 лет лагерей, – но умалчивали, что – с добавкой вечной ссылки. (Нынешние старатели идут ещё дальше: мол, Виткевич 10 лет махал кайлом на Воркуте, в то время как Солженицын отсиживался на шарашке, – Виткевич же прибыл на ту же Марфинскую шарашку осенью 1948 и оставался на ней и после того, как меня оттуда услали в 1950 в Особые лагеря Степлага. Всего он отсидел, при зачётах, – 9 лет, я, со ссылкой, – 11.)

После моего изгнания с Родины в 1974 – клеветническая кампания против меня продолжалась, АПН распространяло на весь мир на разных языках изданную ими первую книгу Решетовской “В споре со временем”, 1975, где уже было нагорожено на меня много разной мстительной лжи. (Председатель правления АПН И. Удальцов докладывал в ЦК КПСС: “Рукопись воспоминаний Н. Решетовской подготовлена к печати издательством АПН совместно с КГБ при СМ СССР. Представляется, что выход на Западе… может послужить определённой контрмерой”2.) Решетовская легко бралась истолковывать всю мою жизнь и свидетельствовать даже о моих школьных годах, о которых не знала ничего, даже о моей ссыльной жизни, будто была её соучастницей, а не покинула меня, выйдя замуж, когда я был ещё в Особлаге, потом в ссылке, душимый раком. – Тут Виткевич снова выступал по западному радио, тут прижало КГБ и моего школьного друга Кирилла Симоняна, хирурга, заставило его написать лживую брошюру обо мне.

И наконец издали в СССР отдельную книгу чехословацкого порученца Томаша Ржезача “Спираль измены Солженицына” (М.: Прогресс, 1978). Предназначалась она не для всех советских читателей, а для благонадёжных, распространялась избранно. Председатель КГБ Андропов писал 10 августа 1978 министру внутренних дел Чехословацкой Соцреспублики Яромиру Обзине: “Выход в свет данного издания явился результатом добросовестного труда автора и настойчивой совместной работы с ним сотрудников 10 Управления МВД ЧССР и 5 Управления КГБ СССР. Выражая глубокое удовлетворение… Комитет считал бы целесообразным наградить Начальника 10 Управления МВД ЧССР генерал-майора В. Старека [и еще шестерых чехословацких разведчиков и оперработников]… принимавших наиболее активное участие в проведении указанного мероприятия”3. Сам Ржезач в предисловии сердечно благодарит Н. Решетовскую (её книга “мне служила своего рода справочником”), Виткевича, Симоняна и ещё нескольких “согласившихся дать интервью”. Но, пожалуй, этим списком не удивишь, уже все они и до Ржезача выступили против меня, – так черпать из своих “личных впечатлений”! Оказывается, сам Ржезач “принадлежал к узкому кругу друзей Солженицына”, – вот это находка! – и вдоль всей книги ссылается на “беседы и встречи” со мной, – а не только никогда мы с ним не сказали ни единого слова, но вообще не были знакомы, не встречались ни разу.

Кто ж такой этот Ржезач? Сын чешской писательской пары, журналист, в 1968 засланный в среду чешской эмиграции в Западной Европе, жил в Швейцарии, как вдруг в 1975 исчез – и вынырнул в Праге, понося соотечественников-эмигрантов по пражскому радио. В том же году он “предпринял туристскую поездку в Советский Союз с книгой Решетовской в кармане”, имея задание состряпать разоблачительный опус против меня (и моих родителей, и моих дедов), главное же – против “Архипелага”. Лубянка, пишет Ржезач, справедлива, добра, даже чутка, её следователи – “почтенные люди”, – и “разве можно утаить пытку целых тысяч или полное исчезновение десятков тысяч людей? Нет, это невозможно”.

Итак, вместе с КГБ они славно потрудились. Каков же этот Солженицын? – Ясно, каков: с самого детства – трус; честолюбец; предатель; антисемит. – (Тут, “со слов Симоняна”, очень кстати басня об “антисемитском” происхождении моего школьного шрама на лбу, – об этом в “Зёрнышке”, глава “Сквозь чад”4, басня эта потом разрабатывалась и в других гебистских публикациях.) – Нарочно подстроил собственный арест с фронта в конце войны. Старался засадить в тюрьму друзей и знакомых (но МГБ, из доброты и гуманности, никого не посадило и даже не допросило). Весь лагерный срок ретивый стукач. – (И опять со ссылкой на Симоняна – несусветная дичь про “52 тетрадных страницы неподражаемо мелким почерком”, якобы написанные весной 1952 в каторжном Экибастузском лагере – ещё взроенном нашим недавним мятежом, и сразу после моей раковой операции – с единственной целью опорочить Симоняна. Да где ж та тетрадь? приведите же эти нигде, никогда, никем, в том числе и Ржезачем, ни словом не цитированные 52 страницы! – И эту грубую дичь усердно пробуют повторить и теперь, спустя четверть столетия.) – Ну а книги Солженицына? – Все написаны из злобы и честолюбия. Лицемер. Лжец. Подлым приёмом уклонился от поездки за Нобелевской премией. Хитрым манёвром вынудил КГБ захватить спрятанный “Архипелаг” – и так заставил выслать себя из Советского Союза.

Это, конечно, не все, не все результаты “совместной работы”, но – основные. С тех пор все мои клеймители просто черпают из этой книги, либо списывают друг у друга, никто ещё не вышел за изготовленную специалистами КГБ “спираль измены”.

Впрочем, незадолго до смерти своей в 1977, попытался вырваться из неё Кирилл Симонян. Я рад, что меня достигло его предсмертное покаяние, записанное коллегой-врачом, Д.А. Черняховским: “Расценивайте это как исповедь человека, который скоро умрёт и хотел бы, чтобы его покаяние в конце концов достигло друга, которого он предал”. Со слов Кирилла Д.А.Ч. писал: “С детства у К.С. стали проявляться некоторые психобиологические особенности, связанные с половым выбором. Уже будучи врачом, он пережил в связи с этим неприятности, угрожавшие его карьере. Когда к К.С. пришли “вежливые люди”, он в первый момент испытал леденящий ужас, но потом с облегчением понял, что, хотя они могут мгновенно сломать жизнь, превратив из доктора наук “в никому не нужное дерьмо”, их цель иная: “опять Солженицын”. Они были осведомлены, говорили какие-то правдоподобные вещи. Неожиданно для себя К.С. почувствовал какой-то подъём и благодарность, – “да, благодарность за подаренную жизнь врача”. Написал “какую-то пакость для распространения за рубежом”. Писал в странном подъёме, “в дурмане”… Рассказал, как в больницу приезжал Ржезач – “мразь, кагебешник, говно. Играл с ним в постыдные игры”, – именно так выразился К.С. Потом “дурман рассеялся, спохватился и хоть в петлю”5.

Само собой работало КГБ и над изготовлением фальшивых документов, якобы моим почерком (у их графологического отдела на столе лежало всё множество моих писем к Решетовской).

Сперва – это была издуманная моя “переписка” с издателем эмигрантского белогвардейского журнала “Часовой” В.В. Ореховым в Брюсселе: от моего имени звали его приехать на “встречу” со мной в Прагу – тут захватить и состряпать попытку “белогвардейских контактов” (это всплыло лишь после моей высылки и разоблачено в журнале “Time”, 27 мая 1974, приведены там образцы и почерка моего, и гебистских подделок; см. также “Зёрнышко”, гл. “Без прикрепы”6).

В 1976 – покрепче: якобы “донос” мой в оперчасть Экибастузского лагеря о подготовке мятежа украинцами. (Не могли же гебисты не использовать такого соблазна, собственной моей подачи о вербовке!) Я уже писал в “Сквозь чад”:

“В “Архипелаге”, и не только в нём, я не щадил себя, и все раскаяния, какие прошли через мою душу, – все и на бумаге… В этом ряду я не поколебался изложить историю, как вербовали меня в лагерные стукачи и присвоили кличку, хотя я ни разу этой кличкой не воспользовался и ни одного донесения никогда не подал7. Я и нечестным считал об этом бы умолчать, а написать – интересным, имея в виду множественность подобных вербовок, даже и на воле. Я цель имел во всей книге, во всех моих книгах показать: что можно из человека сделать. Показать, что линия между Добром и Злом постоянно перемещается по человеческому сердцу. А у ЦК и КГБ не только этого уровня понимания нет и не было, но даже нет простого образумления: с чем можно высунуться, не влипнув (как моя “переписка” с Ореховым, или как грубая их подделка “доноса” 1952 года). У КГБ если что и красное – то пальцы, то руки по локоть, отнюдь не щёки”.

Как прочли, стало быть, “Архипелаг” – так и принялись за изготовление. Да в самом главном месте фальшивки – провальный для гебистов просчёт: “донос” на украинцев пометили 20 января 1952, цитируют “сегодняшние” якобы разговоры с украинцами-зэками и их “завтрашние” планы, но упустили, что ещё 6 января все до одного украинцы были переведены в отдельный украинский лагпункт, наглухо отделённый от нашего, – и на их лагпункте вообще никакого мятежа в январе не было, а к стихийному мятежу российского лагпункта 22 января – не имели они касательства, не участвовали и близко. (Хотя и об этом в “Архипелаге” написано: Часть V, гл. 11, – но недоглядели специалисты, а сами недомыслили.) Наряду с этим – и другие промахи, для профессионалов постыдные.

Эта старая фальшивка увешана такими подробностями… Я получил её копию в мае 1976 от видного швейцарского журналиста Петера Холенштейна: что вот ему представили такой документ и он хочет знать моё мнение о нём. Я был тогда в Калифорнии, работал в Гуверовском институте – и тут же передал факсимиле фальшивки в “Los Angeles Times”, сопроводив своим опровержением (напечатано там 24 мая 1976; см. также “Зёрнышко”, гл. “В Пяти ручьях” и приложение 188). В дальнейшей переписке, которую я храню, Холенштейн сообщил, что в Москве и Восточной Германии якобы существует целое собрание таких подделок, на основе которых некий автор [Франк Арнау] готовит книгу: “Борода снята – разоблачение А.С.”. Он предложил Холенштейну 25 тысяч швейцарских франков за соучастие в публикации. Холенштейн отказался: “У меня возникли самые серьёзные сомнения в подлинности документов. Я предполагал, что всё это представляет собой сознательно направляемое нападение на Вас… в связи с появлением “Архипелага”. Я предложил провести экспертизу со сравнением почерка, но автор на это не согласился. Он сказал, что письма стопроцентно написаны С.”. Отчего же не согласился, раз так уверен?

На том дело, казалось, и заглохло. Не осилив книгу, Арнау напечатал всё ту же единственную фальшивку в социалистическом журнале, в Гамбурге, но она также не получила никакого движения.

И ещё была попытка. В 1990 в СССР “Военно-исторический журнал”, в ответ на возвращение мне гражданства, начал печатать “воспоминания бывшего власовца” Л.А. Самутина (‹‹ 9–11) – того самого, у кого в 1973 гебисты взяли вовремя не уничтоженный (втайне от меня) экземпляр “Архипелага”. Тогда его возмущённая вдова потребовала от журнала под угрозой суда – прекратить печатание, ибо эти вынужденные “мемуары” на её глазах писались по требованию и под прямую диктовку гебистов. И тогдашний журнал (редактор генерал Филатов) – отступил, прекратил печатанье, но в ярости напечатал в № 12 ту же “экибастузскую” фальшивку, – и снова беспоследственно.

Но вот – воцарилась на Руси и в окрестностях безграничная свобода для каждого лгать что угодно, – и нынешние энтузиасты рвутся чуть ли не жарче прежних гебистов: теперь, спустя 27 лет, ту старую фальшивку, оживлённо преподносимую как сенсацию, подхватило нью-йоркское “Новое русское слово” (24.3.2003), киевские “Столичные новости” (1.4.2003), за ними эмигрантская украинская газета – кто со ссылками на Интернет, кто на разных авторов – а текст статьи всюду один, слово в слово, – и дальше и дальше раскатом, теперь уже неприкрыто сплетаясь у обвинителей с гневным раздражением моим недавним двухтомником “Двести лет вместе”. – Кто-то из читателей стал возражать – и что же сегодняшнее демократичнейшее “Новое русское слово”? Оно не побрезговало осведомиться о “подлинности документа” у генерала ГБ Филиппа Бобкова, бывшего начальника того самого 5-го (Идеологического) Управления КГБ, возглавителя всей тогдашней травли меня и правой руки Андропова. И Бобков, естественно, выразил, что “документ” очевидно вполне достоверен – а только, вот, не КГБ его распространяло. – А кто же мог?.. – Да “кто-то” самовольно нашёл в секретном архиве и распространил... И этим вздором дурачат сегодняшнего русскоязычного американского читателя! Как сомкнулись нынешние “правдоискатели” с ещё не отмершими дубами КГБ!

И с какой настойчивостью теперь вновь внедряется и втверживается аргумент от Ржезача и

М. Якубовича (единственного из старых зэков, кто согласился сотрудничать с ними против “Архипелага”), что приведенный мною в “Архипелаге” эпизод моей вербовки в осведомители – несомненно имел стержневое продолжение сквозь всю мою лагерную жизнь. И хотя ни на шарашке Марфино, ни в Экибастузе не имеется тому ни единого свидетельства или факта, но доказательство ведут “от противного”: это не могло быть иначе! не могло быть, чтобы не…! Настаивают, что в Гулаге всякий “спецнаряд” должен иметь визу оперуполномоченного, иначе он не может состояться, – и стало быть при всех дальнейших перемещениях зэк не может “слезть с крючка”. – В пределах Гулага – может и так, только из лагерька на Калужской заставе меня перемещали не внутригулаговским “спецнарядом”, меня “распоряжением министра внутренних дел” выдернули вне системы Гулага – в Отдел Спецтехники МВД, куда собирали специалистов из лагерей, – и поражённое начальство уже через два часа отправило меня прочь из лагерной зоны – в Бутырки.

Моя душа совершенно чиста. Ни от моих односидчиков на шарашке (ни, кстати, и от Виткевича, там же сидевшего), ни в Особлаге – я никогда не встречал обиды, упрёка или подозрения, но только полное, неизменное доверие – как и в грозные годы Экибастузского лагеря (1951 – 1952), когда стукачи валом валили спасаться за каменными стенами у начальства, а бригадиры бежали со своих должностей, ставших опасными, – я же, по просьбе моих товарищей из Мехмастерских, перешёл с каменщика в их бригадиры, и оставался им до исчерпания нашего мятежа в январе 1952 года.

Но вот сейчас явно избрано: опорочить меня как личность, заляпать, растоптать само моё имя. (А с таимой надеждой – и саму будущую жизнь моих книг?)

Этот приём выпукло проявился при первом же перебросе газетной кампании на территорию России – в развязнейших ухватках и брани журналиста “Московского комсомольца” (сентябрь 2003) по адресу книги “Двести лет вместе” и её автора. Дейч грубо искажает главу из моей книги об участии евреев в войне. Именно в противовес расхожему представлению, что многие евреи уклонялись от армии, – я добыл и впервые привёл никогда прежде не публиковавшиеся архивные данные Министерства обороны, из которых следует, что число евреев в Красной армии в годы Великой Отечественной войны было пропорционально численности еврейского населения, то есть пропорция соответствует средней по стране (Часть II, с. 363–364). Но Дейч без оглядки идёт и на подделку цитат (сносок нигде не даёт, ищи, читатель, где хочешь, а ещё лучше – не ищи, поверь Дейчу). Впаривает мне выражения типа “ленинско-еврейская революция”. Смеет обсуждать воровскую публикацию – с её сквозным хулиганским изгаженьем и грязной фальсификацией – выкраденных моих черновиков 40-летней давности. Ему вторит “Эхо Москвы”: “пусть ответит общественности!” На что отвечать? На вашу непристойную готовность перекупать краденое? Какое уродливое правосознание, какое искажение норм литературного поведения.

Отвечаю я – за свою книгу, а не за то, как её потрошат и выворачивают.

Но пойдёт в захват и такое: а почему Солженицын о своём военном прошлом не пишет “практически ничего”, “эту тему старательно избегает”? – А это – блудливый журналист избегает читать мои книги. В полдюжине разных изданий напечатаны “Желябугские выселки”, из боёв под Орлом; “Адлиг Швенкиттен”, о боях в Восточной Пруссии; о выводе моей батареи из окружения в ту ночь мог бы прочесть в “Зёрнышке”; уже четыре года как опубликована и самая ранняя моя лагерная повесть “Дороженька”, где немало и о военных моих путях9.

Да раньше того: при самом начале войны Солженицын “в добровольцы почему-то не записался”. А я – как раз-то и ходил в военкомат, и не раз, добивался, – но мне как “ограниченно годному в военное время” по здоровью велели ждать мобилизации. Из тылового же конского обоза, куда меня тогда определили, я сверхусильным напором добился перевода в артиллерию (о том – повесть “Люби революцию”10, и она тоже незнакома пронырливому дознавателю?).

Но что нашему эксперту точно известно: “На передовой Солженицын никогда не был. Он командовал батареей звуковой разведки, которая располагалась...” – где бы, вы думали? – даже и “в 5-м эшелоне”. Хоть где-нибудь и своими мозгами поработал бы Дейч. Для того чтобы мембранные звукоприёмники воспринимали бы выстрелы даже отдалённых пушек, а тем более и слабые звуки миномётов – они должны дугой располагаться от переднего края нашей пехоты – обычно в двух, но не далее трёх километров. И чтобы первым услышать дошедший звук выстрела – и по нему включить записывающий центральный аппарат – “Предупредитель” (наблюдательный пункт) батареи должен находиться на уровне пехотных окопов, а чуть зазевайся – звукоприёмники уже могут пропустить сигнал.

Дальше спешит на подмогу коллега (В. Каджая): два своих ордена Солженицын получил “когда после двух битв и побед в них награды раздавались всем подряд”, – подряд! квалифицированное же знание. С какой тыловой надутостью махом оскорбляет всех награждённых.

А получил я эти два ордена за успешную засечку и корректуру подавления огневых точек противника в битве под Орлом и в прорыве под Рогачёвом. За успешный же вывод батареи из окружения 27 января 1945 в Пруссии я был представлен и к ордену Красного Знамени, как ещё несколько наших бригадных офицеров, – но 9 февраля настиг меня арест – и меня успели вычеркнуть из наградного списка.

Обсудили военную тему – возвращайся журналист опять же к лагерной: в лагере (на Калужской заставе) был “завпроизводством”! – да был я им меньше недели, сам же и рассказал в самонасмешку, – и отправлен в бригаду маляров (“Архипелаг”, Ч. III, гл. 9). И в Экибастузе ни единого дня не был я “нормировщиком”, как теперь хором лепят заточенные перья, – но больше года – каменщиком (и изрядно научился, и выкладывал фигурную кладку), а после короткого бригадирства – год литейщиком.

Но нашлась и новая тема для разоблачения – пожалуй, единственная, какой не было у Ржезача: моя раковая болезнь и излечение от неё. Пока ещё в заатлантической газете – но скоро жди и в российской: и злокачественной опухоли не было! и операции не было! и тем более не было и даже не могло быть метастазов. (И только надо удивляться этим ташкентским долдонам-онкологам, что они два года кряду лечили меня и закатали мне рентгена 22 тысячи R – и всё “ни от чего”.)

До сих пор я не разоблачён, кажется, только в одном: что и физмата – не кончал, и университетский диплом – подделка.

И остаётся догадываться: почему же вдруг оживились и гебистские фальшивки 70-х годов, и клевета на лагерные годы мои с 40-х на 50-е, и годы войны, и юности, – почему на всё это дружно кинулись и за океаном и у нас – именно с начала 2003 года?..

8 октября 2003

1 Бодался телёнок с дубом. М.: Согласие, 1996.

2 Записка И. Удальцова в ЦК КПСС от 17 апреля 1974. (ЦХСД. Ф. 4. Оп. 22. Д. 1774. Л. 1. Подлинник. – Опубликовано: Континент, 1993, № 75, с. 217.)

3 Экспресс-Хроника, 1993, 17 декабря.

4 Угодило зёрнышко промеж двух жерновов. Новый мир, 1999, ‹ 2, с. 116 – 119.

5 Там же, с. 130 – 131.

6 Новый мир, 1998, № 9, с. 71 – 72, 122 – 123.

7 Архипелаг ГУЛаг, Часть III, гл. 12.

8 Новый мир, 1999, № 2, с. 71 и 135.

9 Протеревши глаза. М.: Наш дом, 1999.

10 Там же.

http://www.lgz.ru/archives/html_arch/lg432003/Polosy/art3_1.htm

БЕССТЫЖИЙ КЛАССИК (начало)
2003-10-01

Марк Дейч

Александр Солженицын как зеркало русской ксенофобии 

     Не каждый подлец — антисемит.
     Но каждый антисемит — подлец.
     Лион Фейхтвангер
 
     Со вторым томом своего эпохального труда “200 лет вместе” Александр Исаевич не торопился. Ему-то что, ему торопиться некуда. А вот мы извелись. Нет, не насчет содержания — тут у нас особых иллюзий не было. Но может, думалось, Великий Писатель Земли Русской (ВПЗР) не всегда слушает одних только блюдолизов. Может, он иногда и к критическим замечаниям снисходит...
     Дудки. Те самые, медные. Давно уже г-н Солженицын слушает и слышит только их.
     Ну что ж. Ему, ВПЗРу, уже ничем, конечно, не поможешь. Но вот для нас-то еще не все потеряно. Мы еще в состоянии отличить ложь от лжи. Ложь во спасение — от лжи злонамеренной и потому особенно отвратительной.
 
     — Да вы поймите, — кипятилась Варвара, поднося к носу камергера газетный лист. — Вот статья. Видите? “Среди торосов и айсбергов”.
     — Айсберги, — говорил Митрич насмешливо. — Это мы понять можем. Десять лет как жизни нет. Всё Айсберги, Вайсберги, Айзенберги, всякие там Рабиновичи...
     И.Ильф, Е.Петров.
     “Золотой теленок”
     Экс-камергер Митрич высказал сию примечательную мысль году эдак в 1927-м. К аналогичному выводу пришел и Александр Солженицын — правда, значительно позже: на пороге XXI столетия. Собственно, его эпохальный труд следовало бы назвать, перефразировав понятливого Митрича, “200 лет как жизни нет”. Это и есть главная мысль автора в его двухтомном “исследовании новейшей русской истории” — о двух столетиях совместной жизни русских и евреев в Государстве Российском.
     Правда, в первом томе ВПЗР (Великий Писатель Земли Русской) еще пытался сохранить некоторую видимость исторического наукообразия. Ему это удалось в той мере, в какой нам, “образованщине”, лень было лезть в архивные первоисточники и уличать глубокоуважаемого Александра Исаевича в передергивании, а то и в откровенной лжи. Кроме того, до февраля 1917 года (первый том заканчивается перед тем памятным февралем), по мнению А.И., “Айсберги, Вайсберги, Айзенберги и прочие Рабиновичи” хоть и пакостили России по мере сил и возможностей, но вот возможностей этих у них было не слишком много, потому как во власть они к тому времени пролезть еще не успели.
     Во втором томе “исследования”, начинающемся февралем 17-го, автор уже не претендует на научность своего опуса. Понятно почему: события не столь уж давние, документов и свидетельств — множество, а кое-кто даже еще что-то помнит. Поэтому во втором томе Солженицын — публицист. Причем публицист не только скучный (по выражению Татьяны Толстой), но и лживый.
     Доказать это не слишком сложно. Однако никому не хочется этим заниматься. Одних смущает титул “живого классика”, которым кто-то наградил А.И. (“классик” не возражал). Другим — противно.
     Преодолеем брезгливость, полистаем второй том солженицынской публицистики.
ВПЗР и 1917 год

     Хорошо известно, что произошло в феврале 17-го. Коротко говоря — “царя скинули”. Солженицын считает, что хотя “Февральская революция была совершена русскими руками”, но совершена “русским неразумием”. Согласно “живому классику”, им, русским, была несвойственна “абсолютная непримиримость к русской исторической власти, на которую у русских достаточного повода не было, а у евреев был”. Оказывается, русская интеллигенция усвоила “еврейский взгляд” на самодержавие, в результате “непримиримость победила умеренность”.
     Умеренность?
     В 1902 году Лев Толстой писал Николаю II:
     “Самодержавие есть форма правления отжившая, могущая соответствовать требованиям народа где-нибудь в Центральной Африке, отделенной от всего мира, но не требованиям русского народа. И потому поддерживать эту форму правления можно только, как это и делается теперь, посредством всякого насилия: усиленной охраны, административных ссылок, казней, религиозных гонений, запрещения книг и газет и вообще всякого рода дурных и жестоких дел”.
     Может быть, Лев Николаевич усвоил “еврейский взгляд” на самодержавие? Впрочем, это всего лишь Толстой. Что с него взять? “Образованщина”.
     Но вот — свидетельство черносотенца и провокатора Шульгина. Солженицын этого господина очень любит, в том числе и цитировать. Впрочем, вот этой цитаты мы у А.И. не найдем:
     “Пулеметов — вот чего мне хотелось. Ибо я чувствовал, что только язык пулеметов доступен уличной толпе и что только он, свинец, может загнать обратно в его берлогу вырвавшегося на свободу страшного зверя. Увы — этот зверь был... его величество русский народ”.
     Ну, хорошо. Пусть не Толстой, и даже не Шульгин. Современный российский историк Боханов, явно симпатизирующий монархии, в книге “Распутин” пишет:
     “Ненависть так быстро овладевала душами людей, что оторопь брала. Один старик в Новгородской губернии публично высказался так: “Из бывшего царя надо было кожу по одному ремню тянуть”. Услыхав подобное, потрясенный Василий Розанов воскликнул: “И что ему царь сделал, этому серьезному мужичку?”
     Умеренность...
     В 1924 году в Берлине вышел сборник статей “Россия и евреи”. Его авторы — “лица еврейской национальности”, сражавшиеся против большевиков в рядах белых армий, — заслужили похвалу Солженицына. Он с удовольствием цитирует этих евреев. Ему нравятся высказывания авторов (повторенные затем легионом антисемитов) о том, что русский человек видит теперь еврея и во главе Петрограда (Зиновьев), и во главе Москвы (Каменев), и во главе Красной Армии (Троцкий). Солженицыну эти банальные “аргументы” столь приятны, что он дает сборнику следующую оценку: “Немногие авторы — еврейские или русские — видели столь далеко вперед”.
     Между тем о революции 1917 года в сборнике сказано вот что:
     “Не нами вызванная, не нами и осуществленная... Погубили Россию не евреи, а правящие круги русского общества. Те русские люди, которые отрицают ответственность русского народа за события последних шести лет (сборник, напомню, вышел в 1924 году. — М.Д.), отказываются от своей собственной истории и культуры, они превращают весь русский народ из творца жизни в ее раба”.
     Этой цитаты мы у Солженицына не найдем. Она ему не нужна. Дело в том, что у “живого классика” совсем другая задача. В бурных событиях февраля—октября 1917 года он приписывает евреям роль “идейных вдохновителей”. Дескать, все это время страной управляло “жесткое теневое правительство, лишившее либеральное Временное правительство всякой реальной власти”. В этом “теневом правительстве” доминировали “евреи-социалисты”, ширмой которым был “десяток солдат, вполне показных и придурковатых”. Что же это за “теневое правительство”? Солженицын, явно под впечатлением знаменитого в советскую эпоху фильма “Ленин в октябре”, объясняет: это был “властный и замкнутый Исполнительный Комитет Петроградского Совета, затем, после июля, и перенявший от него всероссийское значение Центральный Исполнительный Комитет (ЦИК), — и вот они-то и были подлинные направители России”.
     Так ли? Истинный русский патриот, доказавший это всей своей жизнью, генерал Деникин в книге “Очерки русской смуты” писал, не пытаясь свалить ответственность за трагические события 17-го года на инородцев:
     “Совет (позднее и Всероссийский Центральный Комитет) не мог и не хотел оказывать в полной мере хотя бы сдерживающего влияния на народную стихию, вырвавшуюся из оков, мятущуюся и бушующую. Всё значение, влияние и авторитет Совета находились в строгой зависимости от степени потворствования инстинктам народных масс. И сколько-нибудь твердое и решительное противодействие их давлению грозило смести бытие Совета”.
     Стыдно напоминать “великому историку” азбучные истины. О том, что после Февральской революции в России установилось двоевластие. Что Временное правительство играло ключевую роль в управлении страной, а с июля, когда Керенский сменил князя Львова на посту Председателя, оно стало единовластным. Советы — вторая власть! — превратились в “фиговый листок контрреволюции”, стали “бессильны и беспомощны” (выражения весьма компетентного участника тех событий, г-на Ульянова-Ленина). Конечно же, Александр Исаевич — человек тоже осведомленный. Он прекрасно знает, что весной 1917 года Петросовет возглавлял Чхеидзе (грузин), а его заместителями были Скобелев и тот самый Керенский (оба русские). А наиболее влиятельным членом Петросовета был Суханов (чистокровный русский, пристрастностью Солженицына записанный в евреи). Тот же Чхеидзе позже возглавил ВЦИК, в котором летом-осенью 17-го евреи составляли 22%. Почти все они были меньшевиками и эсерами, поддерживали Временное правительство, а к большевикам относились отнюдь не благостно. В общем же — среди трехсот главных актеров политического театра России 1917 года было 43 еврея, причем большая их часть, 27 человек, большевиков, мягко говоря, недолюбливали, а Октябрьскую революцию не приняли вовсе.
     Все это, повторяю, Солженицыну известно. Но — не нужно. Потому что противоречит его задаче.
     Правда, нехотя и сквозь зубы А.И. признает: “Дело тут не в национальном происхождении Суханова и других — а именно в без-национальном, в антирусском и антиконсервативном их настроении”. Даже “либеральное Временное правительство — при вполне русском составе его” не имело, по мнению Солженицына, “русского мирочувствия. Никогда ни одной русской национальной ноты не прозвучало у русского министра и историка Милюкова. Но — и “главную фигуру революции”, Керенского, в национальном духе тоже не уличишь. Зато — постоянная настороженная ощетиненность против всяких вообще консервативных кругов, и тем более русских национальных”.
     Милюков, сторонник конституционной монархии и лидер партии кадетов, в марте 17-го буквально умолял великого князя Михаила, брата Николая II, принять корону. Уж если от него не прозвучало “ни одной русской национальной ноты”, то все прочие, ясное дело, — враги России, “пена интернациональная”. Единственный человек той поры, заслуживший одобрительные слова Солженицына, — “солдат-генерал Корнилов”. Тот самый, что в августе 17-го года намеревался установить в России военную диктатуру.
     А мы-то на протяжении многих лет полагали “живого классика” борцом с тоталитарной властью. Ошибались.
     Любопытная деталь. Главное, за что достается от Солженицына Временному правительству, — за “потерю чувства национального самосохранения”. По мнению А.И., потеря сия заключалась в стремлении Временного правительства “к военной победе во что бы то ни стало! к верности союзникам!” (после Февральской революции Россия в союзе с Англией и Францией продолжала войну против Германии). Тут, считает А.И., имел место гибельный “перекос”: “О последствиях дальнейшей войны для России — и заботы нет”.
     Очень хочется согласиться с Солженицыным. Действительно: Временное правительство не смогло вывести Россию из войны. Это в конечном итоге его и погубило. Но кто же тогда главный носитель “национального духа”? Кто же предлагал спасительное для России решение? В русской политической элите 1917 года был лишь один человек, заявлявший: “Немедленно вывести Россию из войны во что бы то ни стало!” И лишь одна партия, призывавшая к тому же. Это были Ленин и большевики.
     Уж не большевик ли г-н Солженицын?

ВПЗР и советская власть

     Как-то Александр Исаевич назвал Октябрьскую революцию “ленинско-еврейской”. В книге он таких вольностей себе не позволяет. Напротив, декларирует: “Этой книгой я хочу протянуть рукопожатие взаимопонимания — на всё наше будущее”.
     “Протянуть рукопожатие” — это бы еще полбеды. Гораздо хуже, что в протянутой Солженицыным руке временами отчетливо видна дубина, а временами — топор.
     Об установившемся в 1917 году режиме он пишет:
     “Нет, власть тогда была — не еврейская, нет. Власть была интернациональная. По составу изрядно и русская. Но при всей пестроте своего состава — она действовала соединенно, отчетливо антирусски (здесь и далее выделено Солженицыным. — М.Д.), на разрушение русского государства и русской традиции”. Евреев же — всех, всю нацию — А.И. обвиняет в том, что они “не помешали в несколько месяцев выйти вперед именно евреям-большевикам, а те с жестоким избытком использовали привалившую власть”.
     “Помешать” — это как? Запереть в гетто?
     “Евреи, — продолжает ВПЗР, — приняли “непомерное участие” в создании “государства — не только нечувствительного к русскому народу, не только неслиянного с русской историей, но и несущего все крайности террора своему населению”.
     Таким образом, обвинения предъявлены — все те же, невежественные и черносотенные. И хотя высказаны они не в охотнорядских выражениях, а в псевдолитературных, менее подлыми от этого не становятся. Солженицын лжет, причем сознательно, справедливо надеясь на нашу необразованность.
     Попробуем разобраться.
     Была ли советская власть “неслиянной с русской историей”? Действительно ли она означала “разрушение русского государства и русской традиции”?
     Замечательный русский философ, свидетель и участник революционных событий, непримиримый противник большевиков, высланный ими из России на знаменитом “философском пароходе”, Николай Бердяев писал (“Истоки и смысл русского коммунизма”):
     “Большевизм оказался наименее утопическим и наиболее реалистическим, наиболее соответствующим всей ситуации, как она сложилась в России в 1917 году, и наиболее верным некоторым исконным русским традициям, и русским исканиям универсальной социальной правды, понятой максималистически, и русским методам управления и властвования насилием”. Ленин, по словам Бердяева, “соединил в себе две традиции — традицию русской революционной интеллигенции в ее наиболее максималистических тенденциях и традицию русской исторической власти в ее наиболее деспотических проявлениях”. Большевики “создали полицейское государство, по способам управления очень похожее на старое русское государство. Марксизм-ленинизм впитал в себя все необходимые элементы народнического социализма, но отбросил его большую человечность, его моральную щепетильность как помеху для завоевания власти. Он оказался ближе к морали старой деспотической власти”.
     Так что же — “неслиянно”? Может быть, Солженицын считает себя философом и историком, куда более значительным и осведомленным, чем Бердяев? Наверняка именно так ВПЗР и считает. Вероятно, именно поэтому в эпохальном труде А.И. мы не найдем даже упоминания об этой знаменитой книге Бердяева.
     Что ж — что правда, то правда: власть большевиков стала трагедией для России. В очередной раз народ был обманут в своих надеждах на социальную справедливость, а страна оказалась под властью советской бюрократии (как заметил Бердяев, “более сильной, чем бюрократия царская”) и нового деспотизма, куда свирепее прежнего. Но все это, к сожалению, вполне соответствовало “исконным русским традициям”.
     Далее. Согласно Солженицыну, власть большевиков была “по составу изрядно и русской”, но вот участие в ней евреев — “непомерное”. “Изрядно” — это сколько? И что считать “непомерным”?
     Непомерным количеством “неарийских” фамилий А.И. создает у читателя впечатление, будто вся российская власть, начиная с 1917 года, была еврейской. Достоверных сведений при этом не приводит — это у него вообще такая “творческая манера”. К примеру, Совнарком: до конца 20-х годов его роль в политической жизни страны была исключительно важной. А с 1929 года важнейшие решения принимались уже партийным руководством. Так кто же в действительности руководил страной?
     При Ленине среди 15 членов Совнаркома был один еврей (Троцкий) и один грузин (Сталин). Все остальные были русскими. После смерти Ленина председателем Совнаркома стал Алексей Иванович Рыков. У Солженицына он упомянут мельком (“этнически русский” деятель партийной оппозиции Сталину), но о том, что Рыков 6 лет возглавлял правительство России, — ни слова. Из 8 заместителей Рыкова — один еврей (Каменев), один латыш, один украинец, двое грузин и трое русских. С 1923 по 1930 год наркомами были 23 человека: пятеро евреев (среди них — те же Троцкий и Каменев), один молдаванин (Фрунзе), один поляк (Дзержинский), один латыш (Рудзутак), один армянин (Микоян), двое грузин (Сталин и Орджоникидзе); остальные 12 (более половины, не считая Рыкова) — русские.
     А все вместе, согласно Солженицыну, — “пена интернациональная”.
     С 1930 по 1941 год председателем Совнаркома был Вячеслав Молотов — ясное дело, “этнически русский”. Солженицын упоминает его более 10 раз, но ни разу — о том, что он был главой правительства. Кстати, ни слова не говорит А.И. и о том, что именно Молотов вместе со Сталиным несет основной груз ответственности за организацию массовых репрессий.
     В Политбюро ЦК ВКП(б) в 20-е годы евреев было трое: Троцкий, Зиновьев и Каменев. Между собой они, мягко говоря, не ладили, да и евреи они — только по происхождению. А с 1927 года “лиц еврейской национальности” в правящих партийных кругах практически не осталось. После XV съезда ВКП(б) (декабрь 1927 г.) Пленум ЦК утвердил список руководства партии. Поскольку эти данные Солженицын тщательно замалчивает, приведем этот список полностью.
     Члены Политбюро: Бухарин, Ворошилов, Калинин, Куйбышев, Молотов, Рыков, Рудзутак, Сталин, Томский — семеро русских, один грузин, один латыш.
     Кандидаты в члены Политбюро: Андреев, Каганович, Киров, Косиор, Микоян, Петровский, Угланов, Чубарь — шестеро славян (русских или украинцев), один армянин и один еврей.
     Именно они — члены и кандидаты в члены Политбюро ЦК — принимали решения о ликвидации нэпа, коллективизации, начале массовых репрессий. Некоторые — Бухарин, Рыков, Угланов, Томский — пытались воспротивиться “генеральной линии” и были уничтожены.
     Впоследствии состав Политбюро в национальном отношении практически не менялся. К примеру, в 1939 году, после XVIII съезда ВКП(б), из 9 членов Политбюро шестеро были русскими (Андреев, Ворошилов, Жданов, Калинин, Молотов, Хрущев), один грузин (Сталин), один армянин (Микоян) и один еврей (Каганович).
     Солженицын неспроста избегает этих подробностей. Потому что высшая власть страны по своему национальному составу была не “изрядно русской”, а подавляюще русской. Еврейского участия в ней с 1927 года практически не было. Один лишь Каганович — твердолобый сталинский сатрап — оставался членом Политбюро до 1957 года.
     Но и в первое десятилетие советской власти все было не совсем так, как это описывает Солженицын. Или даже совсем не так. Уже тогда членство в партии было основой для номенклатурной карьеры. Однако в 1922 году евреи составляли 5,2% членов ВКП(б), а русские — 72%. Приводя эти данные, А.И. спешит добавить: дескать, “наверху” удельный вес евреев “был значительно выше”. Действительно, в 20-х и первой половине 30-х годов евреи-большевики входили в руководство и партийных, и хозяйственных органов власти. Но так ли уж “выше”? Все это время советская власть держалась на “старой партийной гвардии” (выражение Ленина). В нее входили те члены партии, которые вступили в нее до октября 17-го года. Ленин называл эту “гвардию” “тончайшим слоем”, который обладал в партии и в стране “громадным, безраздельным авторитетом”. Именно из этого слоя и рекрутировалось начальство всех рангов и уровней.
     В 1922 году “гвардейцев” было 44148 человек. Из них подавляющее большинство — русские (65%). Евреев же — 3146 (7,1%). (Д.А.Чугаев, “Коммунистическая партия — организатор СССР”.)
     Эти сведения у Солженицына отсутствуют: они развенчивают миф о “еврейском засилье”. А на этом мифе, как на краеугольном камне, держится “историческое исследование” “живого классика”.
     (Окончание следует).
 
"Московский Комсомолец" от 25.09.2003

Бесстыжий классик (окончание)
2003-10-02

Марк Дейч
   
    Не каждый подлец — антисемит.
     Но каждый антисемит — подлец.
      Лион Фейхтвангер.

ВПЗР и террор: “красный” и “большой”
     “Население России — в целом — сочло новый террор “еврейским террором”, — пишет Солженицын.
     Антисемиты всегда говорят от имени “населения”. “Живой классик” — не исключение. Он сладострастно называет фамилии евреев, служивших в органах ВЧК-ОГПУ, в запале причисляя к ним и неевреев (современный историк Геннадий Костырченко заметил, что это — “от недостаточного знания фактов”).
     При этом, следуя своей обычной манере, Солженицын упрямо обходит вопрос: сколько же евреев насчитывалось в руководстве и прочих структурах органов госбезопасности? Более того: используя в своих неблаговидных целях современные исторические исследования, ВПЗР не гнушается прямыми подтасовками и явным искажением смысла научных публикаций. К примеру, он ссылается на известную работу Льва Кричевского “Евреи в аппарате ВЧК-ОГПУ в 20-е годы”. “В 1918 году, — цитирует Кричевского Солженицын, — в эпоху красного террора национальные меньшинства составляли около 50% центрального аппарата ВЧК”.
     Обратите внимание на совершенно точную и корректную формулировку Кричевского — “национальные меньшинства”. Далее “живой классик” добавляет уже от себя: “На фоне множества латышей и изрядного числа поляков весьма заметны и евреи”. Так сколько же их было? Оказывается, евреи составляли 3,7% от общего числа сотрудников аппарата ВЧК. А среди “ответственных и активных сотрудников” этого ведомства евреев было — 8,6%. Эти цифры — у Кричевского. У Солженицына они отсутствуют.
     Зато он с особенным удовольствием пишет о том, что “из 12 следователей отдела по борьбе с контрреволюцией — наиболее важного в структуре ВЧК” евреев была — половина. Кричевский объясняет сей “перекос” вполне логично: эти шестеро были людьми “с более высоким образовательным цензом”, потому-то их и поставили на эту работу. Этого объяснения у Солженицына нет. Оно ему не нужно.
     По сведениям того же Кричевского, в сентябре 1918 года следователями в ВЧК работали 42 человека. Из них: латышей — 14, русских — 13, евреев — 8, поляков — 7. Но и этих цифр мы у Солженицына не найдем. Он вообще избегает сводных данных, потому что они вдребезги разбивают его концепцию о “засилье евреев”.
     Правда, в середине 30-х в центральном аппарате НКВД некоторое время наблюдался некоторый переизбыток “лиц еврейской национальности”. Наркомом внутренних дел был тогда Генрих Ягода — тоже из них. В его ближайшем окружении (по состоянию на 1.10.1936 г.) работали 43 еврея (39% руководящих кадров) и 33 русских (30%). Эти данные приведены в справочнике “Кто руководил НКВД в 1934—1936 гг.”, доступном любому желающему.
     Вот тут бы “живому классику” и разгуляться. Ну как же — явный ведь “перекос”!.. Ан нет: молчит А.И. Почему? Все просто. В конце 1936 года Ягоду на посту наркома внутренних дел сменил Николай Иванович Ежов. А в 37-м начался “большой террор”. За два следующих года число расстрелянных более чем в семь раз превысило число убитых за все остальные 22 года сталинизма. При этом, с приходом Ежова, число евреев среди руководящих работников НКВД сократилось с 43 до 6. Доля же русских в руководстве наркомата, напротив, резко увеличилась — с 33 до 102 человек (67%). Потому-то и не с руки Солженицыну писать об этом. Ибо тогда придется сделать очевидный вывод: “большой террор” осуществили отнюдь не евреи... 
 
ВПЗР и Гитлер
     В первом томе “200 лет вместе” я обнаружил любопытное высказывание автора:
     “Системы капиталистическая в экономике, в торговле и демократическая в политическом устройстве — по большей части детище евреев, и они же для расцвета еврейской жизни наиболее благоприятны”.
     То есть вообще-то ничего особенного в этой фразе г-на Солженицына не содержится. Заурядная антисемитская банальность. Но вот что забавно: очень уж она напоминает высказывание другого г-на, и тоже — весьма известного:
     “Экономическая система наших дней — это творение евреев. Она находится под их исключительным контролем. Конечной целью евреев на этой стадии развития является победа демократии”. Адольф Гитлер, “Моя борьба”.
     Нет, не плагиат. Во всяком случае, не явный: дословного совпадения не наблюдается. А вот по сути — очень даже похоже. Прямо-таки один к одному.
     Может быть, случайность? Чего не скажешь в юдофобской запальчивости...
     Г-н Солженицын, том второй:
     “Стратегически задуманный Лениным удар по русскому народу как главному препятствию для победы коммунизма — успешно осуществлялся и после него. В те годы — Коммунизм всей своей жестокостью мозжил русский народ. Коллективизация, больше всех других коммунистических действий, явно отвергает всякие теории о “национальной”, якобы “русской”, диктатуре Сталина. О содействии же в коллективизации правящих коммунистов-евреев — стоит помнить, что оно было усердно и талантливо. 15 миллионов крестьян разорены, согнаны, как скот, с их дворов и сосланы на уничтожение в тайгу и в тундру”.
     Теперь сравним:
     “Марксизм стремится к тому, чтобы отдать всю власть в руки евреев. Самым страшным примером в этом отношении является Россия, где евреи в своей фанатической дикости погубили 30 миллионов человек, безжалостно перерезав одних и подвергнув бесчеловечным мукам голода других, и всё это только для того, чтобы обеспечить диктатуру над великим народом”. Адольф Гитлер, “Моя борьба”.
     А второй-то автор поталантливее будет. Короче излагает. Да и понятнее.
     Что же касается цифр, то фюрер об их правдоподобии никогда не заботился. Однако классику надо бы аккуратнее. “Всего оказались выселенными почти три с половиной миллиона крестьян” (“История России, ХХ век”). Откуда взялись “15 миллионов”? Да оттуда же, откуда у Гитлера — 30. Что же касается “правящих коммунистов-евреев”, то из 10 членов Политбюро еврей тогда был один — Каганович...
     Должен отметить, что “историк” Солженицын склонен к экстравагантности не только в цифрах. Дорогого стоит его “историческое открытие”: “Троцкий явился единовластным руководительным гением Октябрьского пререворота. Трусливо скрывшийся Ленин ни в чем существенном в переворот не вложился”. После такой “сенсации” уже не удивляешься тому, что Брестский мир у Солженицына подписывает еврей Иоффе, Чичерина ВПЗР не упоминает вовсе. Или вот, например:
     “9 февраля (1953 г. — М.Д.) в советском посольстве в Тель-Авиве взорвалась бомба. 11 февраля СССР разорвал дипломатические отношения с Израилем. Конфликт вокруг “дела врачей” от того становился еще острее. Взрыв мирового гнева совпал с быстрым действием внутренних сил, которые, может быть, и покончили со Сталиным.
     После публичного коммюнике о “деле врачей” — Сталин прожил всего 51 день. Освобождение из-под стражи и бессудебное оправдание врачей были восприняты старшим поколением советских евреев как повторение пуримского чуда: Сталин сгинул именно в день Пурим, когда Эсфирь спасла евреев Персии от Амана”.
     Давно известно и подтверждено независимыми экспертами: Сталин умер от кровоизлияния в мозг. По Солженицыну, однако, “вождя народов” сгубили жи... — то есть, извините, евреи. И приурочили это к своему празднику Пурим.
     Смелая гипотеза. Фюрер позавидовал бы. 

ВПЗР и Великая Отечественная война
     Во втором томе солженицынского творения эта тема — единственная, на которую откликнулись мои коллеги. Понять их можно: большего бесстыдства до сих пор читать не приходилось.
     Совсем недавно всплыла старая работа Солженицына “Евреи в СССР и в будущей России”. А.И. написал ее в 1968 году, но публиковать не стал. Иначе — не видать бы ему Нобелевской премии. Он и сегодня открещивается от этой работы, но слов из песни не выкинешь. А в песне этой есть, к примеру, такие слова: “Я видел евреев на фронте. Знал среди них бесстрашных. Не хоронил ни одного”.
     Очень похоже на иронические строки Бориса Слуцкого:
     “Пуля меня миновала,
     Чтоб говорилось нелживо:
     “Евреев не убивало!
     Все воротились живы!”
     Слуцкий ушел на фронт добровольцем, был тяжело ранен, вернулся в строй, в конце войны получил тяжелейшую контузию. Другой поэт, Павел Коган, имевший “белый билет” (он очень плохо видел), тем не менее прорвался на фронт, и тоже добровольцем. Погиб.
     В книге “200 лет вместе” бесстыжий классик пишет:
     “Участниками войны считались и 2-й, и 3-й эшелоны фронта: глубокие штабы, интендантства, вся медицина, многие тыловые технические части, и во всех них, конечно, обслуживающий персонал, и писари, и еще вся машина армейской пропаганды, включая и переездные эстрадные ансамбли, фронтовые артистические бригады, — и всякому было наглядно: да, там евреев значительно гуще, чем на передовой”.
     Не только бесстыжие — еще и подлые строчки.
     На фронтах Великой Отечественной воевали полмиллиона евреев. Почти половина из них — погибли. Три четверти павших составляли рядовые солдаты и сержанты, остальные — младшие лейтенанты, лейтенанты и старлеи; иными словами, тот самый “первый эшелон”, в котором, по утверждению Солженицына, евреев было не густо.
     Опровергать вранье “живого классика” можно было бы еще долго. Рассказать о том, что четверо евреев повторили подвиг Матросова, причем один из них, Абрам Левин, закрыл вражескую амбразуру своей грудью на год раньше Матросова. 14 летчиков-евреев повторили подвиг Гастелло. Четверо совершили воздушный таран. Еще четверо бросились с гранатами под танки. Пятеро подорвали гранатами себя и окруживших их гитлеровцев. И сколько было евреев — Героев Советского Союза. Примеров — множество, их приводит в нескольких своих статьях мой коллега Валерий Каджая. Солженицыну они, конечно, хорошо известны. Но — не нужны. Как и другим антисемитам.
     Разговаривая со многими людьми военного поколения, я пришел к выводу: те, кто утверждает, будто во время войны евреи отсиживались в тылу, сами на передовой скорее всего не были. Потому что те, кто сражался на передовой, истину знают.
     А как же Солженицын? — спросите вы. Ведь он же фронтовик...
     И тут обнаруживаются любопытные обстоятельства. Если о лагерном прошлом А.И. известно немало, то о военном — практически ничего. Эту тему “живой классик” старательно избегает. Неужто из скромности, которой он никогда не отличался?
     Ну, прежде всего. Сам А.И. в добровольцы почему-то не записался. Ждал, пока призовут. А пока — спокойно дождался первого сентября, начала учебного года, и пошел учить детишек математике.
     Да и на фронте Солженицын был отнюдь не в первом эшелоне. Он даже принимал там свою первую жену, Наталью Решетовскую, которая гостила у него (на фронте!) три недели. Решетовская вспоминает:
     “Немного побездельничав, я начала знакомиться с работой, понять оказалось легко. Все дело в том, чтоб расшифровывать замысловатые синусоиды, которые приборы выстукивали на звукометрической ленте. Интересно! В свободное время мы с Саней гуляли, разговаривали, читали. Муж научил меня стрелять из пистолета.
     У себя на батарее Саня был полным господином, даже барином. Если ему нужен был ординарец Голованов, блиндаж которого находился с ним рядом, то звонил: “Дежурный! Пришлите Голованова”. Вверенный ему “народ”, его бойцы, кроме своих непосредственных служебных обязанностей, обслуживали своего командира батареи. Один переписывал ему его литературные опусы, другой варил суп и мыл котелок, третий вносил нотки интеллектуальности в грубый фронтовой быт”.
     На передовой Солженицын никогда не был. Он командовал батареей звуковой разведки (БЗР), которая располагалась, по определению А.И., во 2-м, 3-м, а то и в 5-м эшелоне. Во всяком случае — никак не в 1-м. По звукам выстрелов вражеской артиллерии БЗР определяла ее местонахождение и передавала эти данные своим батареям. А вот те-то и занимались настоящей военной работой.
     И два своих ордена, как выяснил Валерий Каджая, Солженицын получил не за храбрость в бою, а не выходя из блиндажа — когда после двух битв и побед в них награды раздавались всем подряд.
     Так что военные годы Александр Исаевич провел вполне благополучно. Как выясняется, он всегда и всюду умел неплохо устроиться. В лагере он с самого начала пошел в “придурки” — сумел стать “заведующим производством”, то есть старше нарядчика и начальником всех бригадиров!”. Потом, выдав себя за физика-атомщика, попал в шарашку, где вполне сносно (по сравнению, конечно, с лагерем) провел большую часть своего заключения. И чтобы остаться в “придурках”, даже записался в стукачи под кличкой Ветров. Утверждает, правда, что не стучал. А после шарашки, уже в экибастузском лагере, он вновь — и нормировщик, и бригадир...
     В вину ему это ставить негоже: выживал как мог. Приспосабливался. Но вот сам-то он именно это ставит в вину другим. Сам-то он всегда вел себя именно так, как — по его мнению — вели себя столь нелюбимые им евреи. Другими словами, Солженицын приписал им то, что ему неприятно вспоминать о себе. 
 
ВПЗР и культур-мультур
     С советской (читай — еврейской) культурой Александр Исаевич разбирается вполне по-большевистски: быстро и безапелляционно. Замечательный композитор Исаак Дунаевский у него — “зорко не упускал ступенек советской карьеры. Тут и Матвей Блантер (автор знаменитой “Катюши”, а также одной из самых прекрасных военных песен — “В лесу прифронтовом”. — М.Д.), и братья Даниил и Дмитрий Покрассы. Еще же Оскар Фельцман, Соловьев-Седой — не берусь представить в полноте. (Захватывая годы и позже, чтоб к этой теме не возвращаться: поэты-песенники Илья Френкель, Михаил Танич, Игорь Шаферан, композиторы Ян Френкель, Владимир Шаинский, не продолжаю.) Сколько ж они все настукали оглушительных советских агиток в оморачивание и оглупление массового сознания, — и начиняя головы ложью, и коверкая чувства и вкус?”
     Но особенно досталось Александру Галичу. На его творчество Солженицын растратил аж 6 страниц своего драгоценного “исследования”, продемонстрировав абсолютную глухоту к поэзии и заставив усомниться в умственных способностях нобелевского лауреата.
     А как же русские? Ведь в названии солженицынской книги продекларировано: “вместе”... Где все эти бубенновы, грибачевы, софроновы, шпановы и прочие шевцовы, имя коим легион? Уж сколько они “настукали оглушительных советских агиток” — никакому учету не поддается...
     Есть, есть русские. Во всяком случае — один: Евгений Евтушенко. Престарелому “живому классику” очень не нравится евтушенковский “Бабий Яр”. Вот заключительные четыре строчки этого знаменитого стихотворения:
     “Еврейской крови нет в крови моей.
     Но ненавистен злобой заскорузлой
     Я всем антисемитам, как еврей,
     И потому — я настоящий русский!”
     “Своим “Бабьим Яром” Евтушенко причислил себя к евреям по духу”, — злобно пишет А.И. Ощутить боль другого народа, как свою, — это, по мнению Солженицына, всего лишь дань моде и игра на потребу публике.
     По себе судит.
     Кстати, нечто подобное не так давно высказывал генерал-неандерталец Альберт Макашов. Жид для него — не только иудей, но и русский, который “еврей по духу”.
     Историк Геннадий Костырченко (на его книгу “Тайная политика Сталина” А.И. ссылается довольно часто, по своему обыкновению обдирая цитаты — до полного искажениях их смысла) отмечает, что Солженицыну “ближе расовый подход к еврейству, хотя, по понятным причинам, он этого не афиширует”.
     Что же касается “оморачивания и оглупления” и вообще — холуйства, то тут Александр Исаевич явно кое-что забыл. Оно и понятно: говоря его словами, “о себе — плохое так трудно помнить”.
     В марте 1963 года Хрущев выступил перед творческой интеллигенцией с погромной речью. Досталось многим, но не Солженицыну: его пока не трогали. А спустя несколько дней А.И. позвонил помощнику Хрущева, Лебедеву, который записал разговор (цитирую по книге Владимира Войновича “Портрет на фоне мифа”). Солженицын говорил:
     “Я глубоко взволнован речью Никиты Сергеевича Хрущева и приношу ему глубокую благодарность за исключительно доброе отношение к нам, писателям, и ко мне лично, за высокую оценку моего скромного труда. Мой звонок Вам объясняется следующим: Никита Сергеевич сказал, что если наши литераторы и деятели искусства будут увлекаться лагерной тематикой, то это даст материал для наших недругов, и на такие материалы, как на падаль, полетят огромные жирные мухи.
     Мне будет очень больно, если я в чем-нибудь поступлю не так, как этого требуют от нас партия и очень дорогой для меня Никита Сергеевич Хрущев”.
     Далее Владимир Лебедев добавляет: “Писатель Солженицын просил меня, если представится возможность, передать его самый сердечный привет и наилучшие пожелания Вам, Никита Сергеевич. Он еще раз хочет заверить Вас, что хорошо понял Вашу отеческую заботу о развитии нашей советской литературы и искусства и постарается быть достойным высокого звания советского писателя”.
     По-видимому, надо понимать так, что вот это и значит — “жить не по лжи”.
     От дальнейших комментариев воздержусь.
 

Postscriptum: ВПЗР и койоты
     Из воспоминаний Солженицына о жизни в Вермонте:
     “Но кого я ласково люблю — это койотов: зимой они часто бродят по нашему участку, подходят и к самому дому и издают свой несравнимый сложный зов: изобразить его не берусь, а — очень люблю”.
     Койот — самый примитивный представитель псовых (сборник “Американские прерии”). Питается кроликами, мышами, насекомыми и падалью. У него плохая репутация — недаром его называют “луговым шакалом”. Как и шакал, койот труслив и коварен. Его вой обычно производит на людей тягостное впечатление.
     Солженицын койотов — любит. “Ласково”.
 
Московский Комсомолец
от 26.09.2003