СВИНЬЯ И ПРИНТЕР

Репортаж о жизни деревенских школ на самом севере Новосибирской области. Туда уже никто не доезжает       

   
       – Приезжайте когда хотите. Вы доедете до любого места в Кыштовке. Это говорю я, Липатов. Ваш ученик. Вы у нас на истфаке читали психологию. Помните, Тарковский, «Зеркало», «Солярис», Сокуров, «Голос одинокого человека».
       Он помнил все: как шло обсуждение «Соляриса» в присутствии кагэбэшников, как слетели с работы те, кто устроил нам встречу с Сокуровым в начале семидесятых годов. Помнил мои дурацкие дидактические приемы, которыми я пыталась взять аудиторию.
       Александр Николаевич Липатов одиннадцать лет руководит народным образованием в Кыштовке. Какая удача!
       Итак, я еду к своим ученикам.
       
       Кыштовка — Сергеевка
       …В глухое раннее утро я барабаню в дверь администрации. Выходит парень с палкой. На нее закидывалась дверь. Он проводил меня до гостиницы, проворчав на прощание: «Да кто вас здесь тронет. Кому вы нужны? Это Кыштовка, а не Москва».
       Так началось глухое противостояние провинции и столицы, которое будет сопровождать весь мой путь. Оно есть всегда. Не важно, озвучено оно или нет.
       
       * * *
       Когда-то в Сергеевке был колхоз имени Чкалова. Приближался к миллиону. Сегодня в деревне одни руины. Типичная для России картина: разрушенные фермы корячатся остатками мощных каркасов, обнажая то кафель, то висящую на длинном шнуре лампочку, давно лопнувшую. Иногда почудится рев скота, который резали почем зря, услышится скрежет железа порушенного парка машин.
       Вот бы устроить выставку достижений первого десятилетия пореформенной деревни. Сергеевка не оказалась бы первой. Она просто была бы одной из тысяч деревень.
       Я здесь все никак не могла понять, почему многие дети идут в школу не с сумками, ранцами, а с полиэтиленовыми пакетами. Объяснили: нет денег.
       А теперь внимание! Учебники для первого класса:
       Математика — 150 рублей.
       Две рабочие тетради по математике — 50 руб.
       Азбука — 85 руб.
       Прописи — 50 руб.
       «Мир вокруг нас» — 95 руб.
       Две рабочие тетради — 90 руб.
       Посчитали?
       По закону можно давать малоимущим учебники бесплатно. Но в Сергеевке малоимущие — все.
       Как живут люди в Сергеевке? Здесь, как в других деревнях, одна валюта — свинья. Счет идет на выращенных в личном подворье свиней.
       — Люда, сколько стоит твой костюм?
       — Половина чухаря.
       То бишь полсвиньи.
       Вам точно скажут, сколько свиней стоит отправить ребенка в школу. Не дай бог, если ребенок выучился да подался на учебу в город. Это вся семья работает не разгибая спины. Как это делает Люда Кананова, учительскому классу которой позавидовала бы любая столичная школа. Почему не уехала? Ведь звали же ближе к железной дороге.
       — Они собрались все. Ученики, учителя, когда узнали, что уезжаю. Завыли. Я осталась. Не знаю, права ли. Может, надо было подумать прежде всего о своих детях?
       — О! Я знаю, что это за цепи — твои ученики, — молвила я.
       — «Кандалы, Лариса Дмитриевна», — репликой из «Бесприданницы» отвечает Люда.
       В самом деле кандалы.
       Каждая минута учительницы — на счету. Встает в четыре утра. До семи проверяет тетради, готовится к урокам, потом время забирает скотина. Вплоть до двенадцати ночи. За вычетом уроков в школе и короткого сна.
       Знаю, что поступаю дурно, но тяну Люду на Бакейку.
     
       Бакейка
       А чего потянуло меня на Бакейку? Это село за речкой Тарой. Семеро школьников каждое утро добираются до школы лодкой через речку. У директора школы Майи Александровны болит сердце каждый день за бакейковских детей. Про Майю Александровну надо бы отдельно писать. Я поверенная в ее поэтических делах. Она умудрилась весь материал по химии вогнать в стихотворные строки. Химия была моим любимым предметом в школе. И потому я с интересом слушаю зарифмованные формулы живой и неживой природы.
       Но сейчас речь о Бакейке.
       Так вот: был паром через реку Тару. Он приказал долго жить. Его чинить надо. Все идет по великому Салтыкову-Щедрину. Начальство Бакейки утверждает: паром с нашей стороны целый. Пусть сергеевцы чинят свой край. Сергеевское начальство считает, что у парома частей нет. Если чинить, надо это делать всем. Никто не чинит. Есть одна деталь — начальство на самом деле одно и для Бакейки, и для Сергеевки. Кто с кем спорит — неясно. Тара весной может разлиться до сергеевских огородов. Когда речка начинает замерзать, дети идут сначала по льду, а потом подтаскивают лодку. В школу приходят с мокрыми ногами, в мокрой одежде. И — не ровен час!
       Мне захотелось проделать путь бакейских школьников. Шли долго. Солнце жарило нещадно. Спуск к реке — золотой песок. Разулись и начали орать что есть мочи: «Коля! Коля!».
       Перевозчика не было. Через полчаса в бакейковских зарослях показалась стриженая голова подростка, и мы услышали спасительное: «Колька картошку копает». Значит, Колька придет. И вправду — через полчаса на высоком косогоре появился парень лет двадцати двух и начал медленно спускаться. Он все делал неторопко. Тихо гнал лодку к нашему берегу. Пригласил, Бакейку. В лодке случилась вода. Я завыла.
       — Ну текет… в корме текет, — сказал все так же спокойно Коля.
       — Как же ты детей перевозишь? Почему не починишь?
       — Мне не починить. Тут сваривать что-то надо. Я всем говорил. Никому ниче не надо.
       Сошли на берег. Я спросила, сколько лодочник получает за труды. Рублей триста, сказал Коля, и тут же добавил, как все деревенские это делают: «Но не рублями. Рублей-то нет. Зерном или чем другим. Ну кормом для скотины».
       Еще Коля работает конюхом. Зарплата — двести рублей. Тоже не рублями, надо полагать.
       У перевозчика — двое детей. На что жить?
       — Жить можно, — сказал Коля.
       Он уже накопал двадцать пять коробов картошки. В каждом коробе — сорок ведер. Вот и считайте: можно жить или пора помирать.
       Закурил «Приму». Мне тоже захотелось. Впервые в жизни я закурила. От Тары, от протекающей лодки и самого Кольки, который совсем не жаловался на жизнь, шел какой-то покой, хотя я точно знала, что за всем этим стоят труд от зари до зари и полная безнадега.
       — Коля, а кто это тебя позвал?
       — Да Санька… У него нынче мать померла. На Пасху шла из Сергеевки и захлебнулась в луже. Лужа-то не корыстная была. А вот поди ж ты. Ну выпимши она была, не сильно… Санек завсегда позовет, если людям нужно.
       — Коля, объясни мне, за что ты любишь Путина при такой жизни?
       — Он справедливый.
       — Это справедливо: вкалывать с утра до ночи и не получать ни копейки?
       Колька думал недолго. Факт соединения его жизни с президентской деятельностью основательно смутил лодочника. Не то что несправедливо это соединять. Просто глупо.
       — Но он же шевелится как-никак, — выдал лодочник.
       Мы шли полями, которые давным-давно заросли бурьяном. Вольно паслась сергеевская скотина. Только тут я поняла обиду многих деревенских. Учительница жаловалась:
       — За свинину в живом весе брать 19 рублей за килограмм. Это справедливо?
       Наша скотинешка не в загоне каком притулилась. Наша свинья вся вольная. У нее мясо нагуленное. Закупщики это не учитывают.
       Раньше приемщики мяса сами ездили по деревням. Теперь обогатели. Велят деревенским ехать в Кыштовку. Обдираловка видна невооруженным взглядом. Нынче закавыка вышла. Губернатор Толоконский объявил интервенцию на продовольственном рынке. Вбросил сколько-то миллионов на закупку мяса. Сорок рублей за килограмм свинины. Ни копейкой меньше.
       Слух дошел до каждого подворья. Правда, селянин еще не понял, что на каждый населенный пункт выпадет голов сорок. Не больше. И, может быть, именно ваша свинья опять уйдет в живом весе за 19 рублей килограмм. Но знак коммерсантам подан.
       Говорят, что кто-то из приемщиков мяса уже агитирует голосовать против Толоконского на выборах.
       Тот, кому удастся продать свинью за 40 рублей, проголосует за ныне действующего губернатора.
       — Знаш, девка, чо он им сказал? Ну нашим олигарикам энтим, которые мясо примают: «Власти ваши боле нету. Я цену назначаю». Неужели по 40 рубчиков продадим?
       Тетка Наташа гонит нетелей домой. Радость от деяния губернатора несколько снижается копкой картофеля.
       — Подумай головой своей, что на свете деется: картошка с однимя титьками народилася. Уродец уродцем. Свиньям подойдет. Ты не знаш, пошто она эдакая вышла?
       Этого не знает никто. Поговаривают, что это действие каких-то радиоактивных веществ, которые выделяют упавшие с неба детали. Слухи слухами, но если земля рождает урода, к чему бы это?
       — Ой, — запричитала Наталья. — Твои-то уточки у меня посдыхали. Знаю, ты мне их продала с хорошим сердцем, но им чего-то не пожилось. Конец им вырешился. Я тебе ничо не осталась должная за энтих порешенных уток?.. Хочешь, куренка дам? — обращается к учительнице.
       Куренка нам не надо. У нас самих кур полно.
       Наталья по какому-то случаю выпила. Все горести, которые обсказывает, делаются не такими страшными, какие они есть на самом деле.
       … Бакейковские школьники не выходят из моей головы. На следующий день в семь утра я отправляюсь к переправе. Ровно в восемь появляются на косогоре трое учеников. Я ору:
       — Коля, давай переправляй!
       — Нет, уж за однимя все, — доносится эхом решение лодочника.
       Семеро учеников становятся в лодку, тесно прижавшись друг к другу. Плывут к сергеевскому берегу. Сердце мое зашлось, когда я увидела картину переправы. А если ветер? Если волны? Мои причитания никто не воспринимает.
       Ученики проходят мимо залетной тетеньки, точно зная, что все останется по-прежнему.
       — Я же сказал вам: никто не шевелится, — это Коля.
       — А президент? — спохватываюсь я. Но Коля уже гонит лодку к Бакейке.
       Колю воспитывала бабушка. Отец Коли убил мать и надолго сел в тюрьму.
       Интересно, а как дети добираются в школу из других сел? Я подалась в Воскресенку и татарское село Альменьево.
       
       Дороги к школе
       В Воскресенке есть малокомплектная школа. В ней — три ученика. Ирина Петровна Синицына 13 лет работает в школе. Боится, что школу закроют. Хозяйство Воскресенки дышит на ладан. Есть небольшое стадо недойных коров. Все доходы съедают горючее, запчасти. На развитие хозяйства ничего не остается. Боится, что пшеница, как в прошлом году, уйдет под снег.
       Солярки не было.
       Сколько в зиму пустят свиней?
       — А сколько зерна соберем? — как-то беспечально говорит.
       Потом я пойму, в чем причина и смысл этих б е с п е ч а— л ь н ы х интонаций.
       А пока я ищу Ивана. Молодого учителя, который покинул школу несколько лет назад. Это было время (1997 — 1998 годы), когда денег не платили месяцами. Иван имеет специальное образование педагога-технолога. На урок труда тащил все, что попадалось под руку.
       Стыдно было перед детьми и своей квалификацией.
       Однажды он ушел. Совсем. Директор точно определила состояние молодого учителя: его страна обидела.
       Обида и сейчас жива. Учитель разводит пчел, занимается строительством. Разговор клеился плохо. Я, старая, из школы уйти не могу. Он, молодой, уже никогда в нее не вернется. Но школа и впрямь кандалы — далеко от себя не отпускает.
       Из Воскресенки каждое утро едет другой молодой учитель. Все его зовут Пушкин, потому что похож на поэта. Его страна тоже обидела: уже четыре года наглухо забито одно из школьных помещений, где был спортзал. Потолок грозил обвалиться. Пушкин говорит, что когда-то на месте спортзала стояла церковь. Потом церковь порушили и превратили в склад. До сих пор на камнях, лежащих в фундаменте, можно обнаружить кресты.
       И как там было прыгать?
       Прыгали. Зимой в тридцатиградусный мороз ученики гоняют мяч по снегу. Никаких снарядов, никакого спортивного инвентаря. Спорт третьего тысячелетия.
       Это покажется глупым и странным, но мне было очень хорошо в сергеевской школе. Не только потому, что здесь работают мои друзья. Я погрузилась в атмосферу школы почти полувековой давности. Вот в такой же школе, с такими полами, деревянным туалетом во дворе, я начала свою учительскую работу в сентябре 1954 года. Точно так же уроки физкультуры велись в коридоре, и ребячий бег заглушал учительский голос.
       Из Воскресенки детей возят в Сергеевку на автобусе, предназначенном для перевозки вахтенных рабочих. Техническое состояние автобуса таково, что колеса могут отлететь в любой момент, как это случилось в прошлом году. Хорошо, что машина скорость не набрала.
       Шофера зовут Тахир. Живет в Альменьеве. Мы с Людой идем через лес в татарскую деревню.
       Первым нам попадается мулла. Ему под восемьдесят. Он идет на другой конец деревни с флягой за водой. Неужели священнослужителю не могут привезти воды молодые люди? Мулла незлобив. Он всегда улыбается. У молодых своих дел невпроворот. Зовет пить чай. Жена Фатима рада будет. Мы держим путь к Тахиру. Мать шофера — легендарная женщина. В 1942 году приехала в село учительствовать, да так и осталась. Раньше обучение шло на татарском языке. Главная боль Софьи Константиновны — школа. Та самая, что стоит в центре деревни, а двором своим выходит в неописуемую красоту излучины реки. В воды речки смотрятся ветлы, буйством сочной зелени напоминающей тропики. Может, это в самом деле правда: в с е — в о в с е м. М и р е д и н.
       Уже вовсю стемнело, когда мы вышли к школе. Окна выбиты, половицы разворочены. На внутренней части балки висит плакат: «Веселый зал». Была попытка устраивать здесь свадьбы, гульбища, игрищи. Школьное здание сопротивлялось: на гостей то и дело сваливались куски старого иссохшего дерева.
       — Лучше бы она сгорела, — говорит учительница и плачет.
       Разоренные школы — плохой знак для народа. В мою буйную головушку приходит отчаянная мысль: почему архитекторы не придумают проект сельской школы, которая была бы притягательна для старых и малых в деревне. Что если сельский ребенок, с детства привязанный к земле, проведет лучшие годы своей жизни в достойных условиях? Как сложилась бы в дальнейшем жизнь такого ребенка? Могла бы школа стать той психологической нишей, куда можно было бы отступить в горькую минуту жизни? Мои бредни прерывает разговор Люды с учительницей.
       До сих пор легенде Альменьева не проведут телефон. Жизнь кончается, а телефона нет. Всего-то навсего надо поставить какие-то два столба.
       Может, лодочник Коля сформулировал закон новой жизни: «Никому ниче не надо»?
       Сын Софьи Николаевны — классный водитель. Взялся возить детей, потому что другой работы в деревне нет. Ученики довольны новым шофером. Но вахтенный автобус сжирает много топлива. Колеса лысые. Передняя часть развалилась.
       …Ночью я пишу грозное письмо главе администрации Сергеевки, в коем сообщаю: президент Путин поручил мне (лично!) проверить безопасность сельских школьников.
       Большого навета на президента нет. Я думаю, что он и вправду поручил бы мне это занятие, если бы знал, что я еду в Сергеевку.
           
       Эльвира ГОРЮХИНА,
       специальный корреспондент «Новой газеты»,
       Кыштовский р-н, Новосибирская область
    
       P.S. Благодарю начальника управления образования Александра Николаевича Липатова за предоставленную возможность увидеть белое и черное в нашем общем деле.
       P.P.S. Когда Роман Абрамович купил «Челси», многие кыштовские учителя нарекли своих свиней именем чукотского губернатора.
       
       09.10.2003

СВИНЬЯ И ПРИНТЕР
Репортаж о жизни деревенских школ на самом севере Сибири. Туда уже никто не доезжает
       

      
       (Окончание. Начало в № 75)
       
       Поросячья валюта
       Разговор в учительской:
       — Нет, не буду я скотину в зиму пускать. В прошлом году истратила пять тысяч рублей на корма, а мяса продала на семь тысяч. За что год угроблялась? — Молодая учительница настроена решительно.
       — Ну и где ты возьмешь эти две тысячи? Они тебе с неба прилетят? — спрашивает коллега.
       — И то правда… Надежда только на свинью.
       
       * * *
       Затарахтел трактор. Это альменьевский мужик, отец шестерых детей, перевозит сено в свое село. Как займется заря, он сядет за трактор и, вполне возможно, за месяц заработает сто рублей на учебник физики для среднего сына.
       — Не факт, — говорит Люда, знающая про всех все, как и положено в деревне.
       — Люда, иди смотри. Герасимов по НТВ спрашивает Селезнева, хватает ли ему зарплаты — 45 тысяч в месяц? — Это я тороплю свою ученицу, которая пропускает вечернее молоко через сепаратор.
       — А я не смотрю, мне это неинтересно. Это как вести с другой планеты.
       
       С нами что-то произошло?
       Почти каждый историк в Новосибирске — археолог в душе. Сказывается влияние мощной научной археологической школы академика Окладникова. Начальник управления образования Кыштовского района Александр Николаевич Липатов и его жена — именно такие историки. Раскопки — их страсть. Трое детей приобщены к археологии с детства.
       Липатов не доверяет информационному подходу к явлениям жизни. Он исповедует цивилизационную теорию, в которой критерий «хуже-лучше» устраняется как ненадежный, ибо наш предок с мотыгой был не глупее нас. Качественное, уникальное своеобразие эпохи — вот мерило мерил. Поэтому он никогда не согласится с тестовым определителем знаний по литературе и истории. Как бы ни были совершенны количественные измерители, диалогический смысл этих наук окажется за пределами измерения.
       Кыштовка — этнический котел. Именно здесь сходились горные и равнинные народы. Процессы метисизации были бурными. Может быть, поэтому Кыштовка никогда не знала межнациональных распрей. Эстонцы, татары живут отдельными деревнями, но они — кыштовцы. В маленькой Кыштовке две мечети и одна православная церковь.
       Липатов показывает портрет первого кыштовца, череп которого реконструировали по методу Герасимова. Этому кыштовцу пошел двадцать первый век плюс четыре-пять тысячелетий до нашей эры. Вот и определите возраст.
       Липатов наотрез отказался льстить моему глазу. Я так и не увидела мультимедийный кабинет в средней школе и многое из того, чем вправе гордиться мой ученик.
       Он возил меня в отдаленные крохотные деревеньки. Там работают учителя, с которыми Липатов связывает большие надежды.
       У него есть любимая поговорка, принадлежащая вождю мирового пролетариата: «По идеологии — верно, по существу — издевательство».
       Это применимо ко всем постановлениям правительства о сельской школе.
       Если вы принимаете решение закрыть маленькие школы и подвозить детей в большие, кто-нибудь просчитал экономическую подоплеку этого решения? Кто-нибудь учел сибирские дороги, расстояния, наличие автобусного парка?
       Особенно упоительны для чтения документы санитарного и пожарного надзора. До вашего сведения доведут, сколько должно быть унитазов для девочек и писсуаров для мальчиков. А если туалет — это деревяшка во дворе с двумя дырками?
       Тем не менее рук опускать нельзя. Липатов вполне разделяет мои мысли об архитектурном облике школ, обосновывая их социальными соображениями.
       Сельская школа — это сложнейший социальный механизм, функции которого на образовании и воспитании не заканчиваются. Через сельскую школу мы можем влиять на жизнь взрослого населения. Не школа живет деревней. Д е р е в н я  ж и в е т  ш к о л о й. Через нее осуществляется трансляция культурного, исторического опыта. Убогая, нищая деревенская школа — позор нации. Угнетающий фактор в жизни села.
       У Липатова есть план создания нового типа школы в Сергеевке, которая стала бы центром духовной жизни села.
       Успеть бы выстроить ее до смерти самой Сергеевки.
       
       Мы едем в Колбасу

       Никто не знает, почему так называется село — Колбаса. Средний возраст колбасинцев — 33 года. Школа деревянная. Отремонтирована. Нас встречает красивый молодой человек. Директор школы Игорь Леоненко. Тридцать четыре года. Отслужил армию на морфлоте. Службу проходил в Североморске. Потомственный учитель. Мать проработала в Колбасинской школе 40 лет.
       Игорь прошел курсы в Новосибирске, организованные «ЮКОСом». Овладел современными компьютерными технологиями.
       — Хорошее было время, — говорит Липатов. — Я только выписывал командировочные удостоверения. Ходорковский все брал на себя: проживание, питание, обучение. Сейчас все застопорилось.
       Игорь открыл сайт школы. Пока к нему заходят на сайт различные коммерческие организации. Предлагают услуги. Требуют деньги. Денег нет. Директор уверен: зайдут другие люди. Обращение на сайте к посетителю заканчивается фразой: «Бог видит добрых людей».
       Школа живет как республика цветов. Каждый класс — цветок. Воплощение метафоры «Дети — цветы жизни»?
       — Не только, — говорит Игорь. — У меня жена — биолог. У нас в школе более ста названий цветов. Есть потребность слиться с красотой.
       Я иду в четвертый класс. Дети рассказывают про ремесла, которыми уже овладели. Узнаю, как плетут короб для лошади, для уборки снега, как ходят в ночное… Я знаю, что все эти занятия оставляют отметину на характере, поведении ребенка, на складе ума. Страшно подумать, каким испытанием этот душевный лад подвергается, когда ребенок покидает отчий дом.
       Добрые люди, пришлите еще компьютер в Колбасинскую школу. Ведь Бог видит все.
       
       Мы едем на другой край Кыштовки
       В Березовке тоже молодой директор. Юрий Берчук. Потомственный учитель. Служил на флоте на Севере. Летом был капитальный ремонт. Сменили отопление, крышу.
       Как историк Липатов отслеживает все процессы, происходящие в современной деревне.
       Если люди годами не получают зарплату в «живых» деньгах, происходит люмпенизация населения. Самое опасное социальное последствие нищеты.
       Нынче летом привез 17 тысяч рублей на покрытие крыши школы. Перед ним сидели местные мужики и лениво прикидывали доход. Им показалась сумма ничтожной. Липатов вскипел. Бросился к телефону и на глазах у ошарашенных мужиков разом договорился с кыштовскими мастерами. Ими оказались… учителя, с радостью согласившиеся в свой отпуск работать с утра до ночи. Работали на виду у березовских мужиков, дети которых придут учиться в школу. И — ничего!
       Даю голову на отсечение, что пятьдесят лет назад родители моих сельских учеников перекрыли бы крышу школы бесплатно. Значит, с нами что-то произошло?
       Или вот еще, чего никогда не было в деревне ни до революции, ни после.
       Когда учителя не получали месяцами зарплату, деревенский люд, сидящий на поросячьей валюте, сочувствовал учителям. Учитель, получающий ежемесячно зарплату, вызывает нечто похожее на зависть.
       Липатов вспоминает. Надо было закрывать школу в маленьком селе. По закону это может сделать только сельский сход. Липатов ехал и дрожал. Знал, что люди скажут «нет»!
       Каково же было его удивление, когда народ завопил в голос: «Закрывай! Че они тут делают?». Это про учителя.
       … В одном селе учитель физики, оставив себе небольшое количество часов в школе, занялся предпринимательством. Делал срубы. Начал зарабатывать. Семь стогов сена, принадлежащих учителю, подожгли.
       … Другой учитель кинулся в лес на заготовку. Оставил трактор на седьмом километре. Вернулся — трактор сгорел.
       Липатов формулирует закон: «Чем глубже процесс обнищания, тем выше готовность красного петуха».
       Кыштовцы будут голосовать за коммунистов?
       — Коммунистам не нужно искать новых идей. Они будут трубным гласом, пока такая нищета.
       Я спрашиваю, почему сергеевский колхоз, почти миллионер, не породил фермеров.
       — И не мог, — говорит Липатов. — Оруэлл все это описал в деталях. Старший брат делал все, чтобы у младшего не возникало инициативы.
       Александр Николаевич изучил источники обогащения на селе. Главный источник — пенсионеры. Их надо холить и лелеять. Если у вас в семье есть участник войны, да еще и инвалид, — хлебом не корми. Считай, жизнь уже состоялась.
       Инвалид детства — тоже хорошая статья. Одна зрелая дама в Березовке вышла замуж за такого инвалида, хотя он ей годился чуть ли не во внуки. Настал час, когда дама сама пошла на пенсию. Две пенсии в доме — предмет зависти всей деревни.
       В разговор включается глава муниципального образования Виктор Петрович Дорошевич. Очень похож на Астафьева не только именем, но и бесстрашием говорить о народе правду.
       Если труд не становится источником благополучия, что происходит с людьми?
       Дорошевич верует в семейное крестьянское хозяйство, где родственные связи становятся гарантией экономического развития. В его крестьянском хозяйстве девять человек: сын, зять, племянник и т.д.
       Личное подворье должно обрести юридический статус. Люди трудятся круглосуточно, но кто они для государства?
       Никто, и звать их никак.
       Особая гордость Дорошевича — эстонская деревня Николаевка.
       — Вы сразу увидите, что здесь нерусские живут. У эстонцев даже скот по главной улице не ходил.
       Теперь скот ходит по улице. Эстонской деревне — 115 лет. Самый уважаемый житель села Карл Лангер. Нет ни одной печи в Николаевке, которую бы не сложил Лангер. Высокий, красивый, мощный старик. Делал попытку вернуться в Эстонию. Не получилось.
       — Я оказался слишком советским человеком, чтобы жить жизнью эстонского хуторянина.
       На крыльце сидит верная подруга Карла — Лейда. Она трактует животрепещущий вопрос иначе:
       — Давно уехали бы. Но ехать нечем.
       Как передовой бригадир, Лангер ревниво следит за успехами индивидуальных хозяйств: они работают много. Но у них нет будущего.
       — Это как? — вспыхиваю я.
       — Им никогда не купить новую технику. Переход на ручной труд уводит земледельца в первобытное состояние.
       Он резко обрывает печальный прогноз и переходит на рассказ о празднике Ивана Купалы. Весь район съезжается на николаевские костры, на откровенные и открытые гульбища.
       — Ты знаешь, что это такое: ночь короткая, а ты молодой?
       Я не знаю.
       Карл Лангер это знает. Гармонист и к тому же красавец. О страстях молодых знает все.
       
       * * *
       — Нет, ну вы посмотрите, разве это плохая дорога? Ее защебенили. Проехать всегда можно... — Молодой директор школы в нетерпении. Надо закрыть в Березовке интернат и подвозить детей из Николаевки.
       Меня убеждать не надо. Я помню, как недоумевали родители, глядя на своих детей, проживших в интернате всего неделю.
       — Слушай, — жаловались родители, — он как чужой сделался в своем дому. Корове сено дать — надо спосылать. Снег отбросить — тоже спосылать.
       «Пазик» подбрасывает на ухабах. Я вылетаю со своего места и кричу: «Это лучшая дорога в мире».
       Вот бы Касьянову во исполнение решения правительства прислать в Березовку автобус. Молодой директор согласен взять автобус на баланс школы.
       Он многое может — этот молодой управленец. Не вытерпел, что есть компьютер, но нет множительной техники. Продал быка и купил для школы принтер. Жена не возражала, хотя нечто вроде вины перед семьей у Юрия Георгиевича изредка появляется. А бык был отменный. Кормили не один год. Он стоил ровно столько, сколько стоит принтер.
       Никогда не спрашивай, чего стоит труд в деревне.
       Не спрашивай, если ты там не жил.
       Это другой, параллельный городу, мир.
       Липатов дал бы школе автобус, но у него его нет. Он вообще считает, что сельский ребенок на каникулах должен жить на колесах: посещать музеи, театры, кино, другие города.
       Он знает: как бы ни был беден деревенский житель, он не остановится ни перед чем, чтобы дать ребенку образование. Именно оно, образование, — приоритет из всех приоритетов на деревне. Значит, надо помочь родителям. Пока не иссякла воля сделать жизнь ребенка лучше, чем твоя (состоявшаяся или несостоявшаяся) жизнь.
       Этим вечным, неистребимым инстинктом жить держится сельская школа. А еще она держится учителем, который вопреки всему не устает отделять добро от зла и верить в будущее своего ученика.
       Так вот почему Липатов в своем обращении к сергеевским школьникам первого сентября в известной фразе: «Времена не выбирают. В них живут и умирают» опустил последнее слово.
       Он не мог произнести это слово в деревне, которая потихоньку умирает.
       Дети этой деревни должны жить.
       
       Эльвира ГОРЮХИНА, наш спец. корр.,
       Кыштовский р-н, Новосибирская область
       16.10.2003

http://2003.novayagazeta.ru/nomer/2003/77n/n77n-s22.shtml