Публикация
еженедельника «Русская мысль» №5359 (Париж)Обращение Владимира
Толстого к руководству РПЦ с предложением
осмыслить судьбу и значение его прадеда для
России и отказ Патриарха Алексия II обсуждать
этот вопрос, заметно всколыхнули российское
общество. Неминуемое столкновение мнений в
отношении философских взглядов Льва Николаевича
Толстого породило множество домыслов по поводу
всей этой истории. Сегодня наш корреспондент
Михаил Ситников беседует с праправнуком
великого русского писателя.
Владимир Ильич,
вероятно, сначала несколько слов о смысле Вашего
обращения, о побуждениях, которыми Вы
руководствовались, написав письмо.
Тем, кто его читал, не
требуется напоминать, что оно было очень
коротким и чрезвычайно деликатным. В его тексте
не было ничего подобного просьбам
реабилитировать, отменить решение Священного
Синода или простить кого-то. Я прекрасно понимаю,
что не имею права давать каких-либо конкретных
рекомендаций церкви и никогда не мыслил брать на
себя подобной ответственности. Единственное, о
чем я просил, это — не проходите мимо!
Есть некая дата,
существенная для российской истории. Прошел век,
век суровый для России. И мне хотелось по
прошествии этих ста лет все же вернуться к
осмыслению и самого акта отвержения Льва
Толстого, и его последствий для жизни русского
общества, русского человека – в том числе
православного.
По моему внутреннему
ощущению, по документам, которые я изучал, по
газетным дискуссиям начала 900-х годов мне
показалось, что этот акт тогда дал как бы сигнал к
тотальному расколу российского общества по всей
его вертикали – сверху донизу. Раскололись
буквально - и царствующая семья, и высшая
аристократия, и поместное дворянство, и
интеллигенция, и разночинские слои, и простой
люд. То есть, эта трещина прошла по телу всего
русского, российского народа. Больше того, мне
казалось чрезвычайно важным, что такая же
трещина прошла еще и в индивидуальном плане –
внутри, если не каждого, то очень многих людей,
посеяв внутреннюю душевную смуту.
Поэтому, я абсолютно
убежден в важности обсуждения и осмысления этого
явления.
Тем не менее,
высказываются мнения, что поиски какой-то
гармонии в России, чуть ли не несерьезное
чудачество.
Да, самым мягким моим
наименованием в этом смысле было – наивный.
Но, получается, что
наиболее естественные, здравые потребности
человеческой души воспринимаются сегодня чем-то
неадекватным и подвергаются остракизму?
Увы, это диагноз.
Диагноз общества, власти. Диагноз, определяющий в
общем состояние, в котором мы сегодня находимся.
Но это же вовсе не значит, что человек с
нормальным, здоровым мироощущением должен как-то
подстраиваться под болезненные стандарты.
Вероятно, здесь и
действительно присутствовала какая-то доля
наивности. Но я так работаю и живу в своей сфере.
Кое-что в моей музейной жизни тоже
воспринимаются, как чудачества и где-то я, быть
может, прослыл своеобразным чудаком. Но мне это
не мешает нормально жить, достаточно продуктивно
работать.
При каких
обстоятельствах письмо было опубликовано?
Где-то недели за две до
24го февраля я выступал в посольстве Индии по теме
«Толстой — Ганди: идея ненасилия». Из зала
прозвучал вопрос: «Как вы намерены реагировать
на столетнюю дату». Я ответил, что написал такое
вот письмо и жду в свою очередь ответа.
Человек, задавший
вопрос, видимо запомнил эту ситуацию, позвонил
мне 23-го февраля и поинтересовался, не получил ли
я ответа. Услышав, что нет, он выразил мнение, что
в таком случае я могу считать себя свободным от
каких-либо возможных обязательств. И если
обращение нейтрально, то не имеет ли смысла его
обнародовать, потому что оно нужно многим людям.
Тогда я не думал об
этом, но согласился, посчитав, что, вероятно, он
прав. После этого текст письма дали в ИТАР ТАСС,
ну а дальше пошло.
То есть, если бы не
такое стечение обстоятельств, некий случай,
когда другой человек проявил интерес к письму и
инициативу, я бы и не додумался предать его
гласности.
Одна «догадка» по
Вашему адресу гласит, что при помощи письма
Толстой решил «подкатиться» к Патриархии, стать
поближе к церковной власти, заручиться ее
поддержкой...
Ну, это еще более
абсурдно, потому что меня вполне удовлетворяет
место и статус, который я занимаю. В том числе —
полностью удовлетворяют отношения с моими
духовными наставниками.
Просто, куда еще мог я
обратиться с подобным вопросом? Логично же, что
если столетие назад коллегиальное решение было
принято Священным Синодом, то сегодня я тоже могу
обратиться только к ныне действующему Синоду.
Или Патриарху, как человеку, возглавляющему
Русскую Православную Церковь.
Но что-то в подобных
инсинуациях Вас все же задевает?
Если говорить о том, что
задевает, то это скорее мнение, что я, якобы,
пытаюсь решать не столько за церковь, сколько за
моего прапрадеда. Что вот, Толстого, мол, нет –
девяноста лет назад он умер и ни о чем не просил. А
тут, я за Льва Николаевича пытаюсь что-то
изменить.
Да простит мне мой
прапрадед, имя и судьба которого меня, конечно же,
очень волнуют... Но, данной ситуации меня гораздо
больше беспокоит сегодняшняя Россия, беспокоит
все, что в ней сейчас происходит.
Как известно, сам
Толстой не просил отлучать его от церкви, не
обращался за этим к Синоду и решение об отлучении
воспринял с недоумением. Ведь, для него речь шла
не о вступлении в какую-то партию или исключении
из нее. В этом отношении, к сожалению, все время
происходит какая-то путаница понятий.
В дневнике, в частности,
Толстой написал, что да, сегодня узнал о
«странном решении», и в его мыслях очень ясно
читается, что невозможно каким-то распоряжением,
даже таким вот синодальным приговором, отлучить
человека от Бога, религиозного ощущения, веры.
Я не случайно привел
пример приема в партию, когда пишется заявление.
Потомки незаслуженно репрессированных в годы с
власти тоже писали заявления в соответствующие
органы с просьбой реабилитировать их
репрессированных родителей, дедов. И все эти
бумажные заявления были необходимы...
...потому что были
востребованы нормами права. Но, в случае Толстого
речь идет о принципиально иных вещах – о сугубо
личном решении и о неадекватной официальной
реакции на него.
Совершенно верно. Но
Льву Толстому в той ситуации не нужно было писать
никакого заявления. Так же, как и у меня ничего
подобного, вроде просьбы «прошу
реабилитировать» и в мыслях не было.
Само по себе проведение
аналогии между понятиями числиться где-либо
и быть верующим абсолютно несостоятельно. Я
твердо убежден, что Лев Николаевич Толстой до
конца своих дней оставался глубоко религиозным,
верующим человеком, абсолютно вменяемым,
полностью отвечающим за свои убеждения и слова.
Об этом свидетельствуют его письма, дневники и
другие тексты.
Быть может,
официальная РПЦ, неверно истолковав Ваше письмо,
просто уклонилась от обсуждения по причине его
«несвоевременности»?
Есть, пожалуй, еще один
нюанс, которого мы уже немного коснулись, когда
говорили, что кто-то посчитал мое обращение
попыткой сблизиться с Патриархией. Дело в том,
что обратившись к Патриарху, я написал письмо и
президенту.
Оно в меньшей степени
касается истории с отлучением. В большей — Чечни,
с которой непосредственно связана биография
Толстого и дата этого года. Недавно я получил на
него ответ, в котором не обсуждается темы самого
письма и который представляет собой, как бы
реакцию на последнюю строчку, где я сообщаю о
готовности более подробно изложить свои мотивы
лично. Ответ — очень коротенький — гласит, что в
виду плотного графика президента подобное «не
представляется возможным».
Я это прекрасно
понимаю, не могу с этим не согласиться: нет
потребности — значит, все. Вопрос снят.
В ситуации же с
Патриархией тоже была надежда на отклик, но
дождаться его пока не удалось. Я отправил письмо
в начале января. И должен сказать, что если бы до 24
февраля получил хоть какой-то официальный ответ
— «сейчас не время», «церковь не готова» или
«отрицательно относится к вашей инициативе», —
то даже разговора о публикации письма быть не
могло. А считать несколько слов комментария
корреспонденту НТВ официальным ответом я не
могу. Когда посылаешь не анонимное, а подписанное
собственным именем письмо, в соответствии с
правилами приличия на него принято отвечать тоже
письменно, хотя бы формально. Но, так как этого
ответа нет до сего дня, я не считаю разговор
исчерпанным, а мое обращение закрытым.
К сожалению, оба
обращения были восприняты кем-то все же, как
«пиаровское» движение. При этом подразумевалось,
что у меня, как бы, не было иных способов войти в
контакт с Патриархией или администрацией
президента.
Но у меня нет ни такой
потребности, ни желания.
То есть, речь идет все
же о ситуации, иллюстрированной русской
пословицей «кто о чем, а грязный всегда о бане»?
Совершенно верно. И
хочу отметить еще один момент, который очень
активно сейчас обсуждается — что это все
Владимир Толстой, но, вот, есть семья, которая не
обращалась с подобными письмами...
Надо сказать, что
сначала я действительно был расстроен. И те кто
смотрели сюжет по НТВ, наверное обратили
внимание, что выглядел я несколько подавленным.
Но это была не подавленность тем, что Патриарх в
столь категоричной форме заявил по телевидению
об отказе даже говорить на эту тему. Скорее,
некоторое разочарование из-за непонимания сути
моей инициативы...
Кстати, насколько
стало известно, до написания письма состоялось
семейное обсуждение такой возможности?
Да. Еще летом я
действительно поднимал эту тему. И, надо сказать,
никакого неприятия подобного акта со стороны
остальных членов нашей фамилии не прозвучало.
Больше того, уже после информации о моем
обращении, мои родственники тоже обращались к
Патриарху Алексию.
Сегодня очень расхоже
мнение, что Толстой вступил в неразрешимый
конфликт с христианством, оспаривал его основные
догматы. Но, ведь, он никогда не делал из себя
апологета богословия. И, даже написанное им
«Евангелие» представляет собой прежде всего
художественное осмысление самой важной темы и
Личности в истории человечества...
Точнее,
художественно-философское. Потому что понятия
философии и богословия, все же разные вещи...
Согласен. Кроме того,
конкретные претензии писателя – особенно в тех
случаях, когда он довольно резко называет вещи
своими именами, относились в основном к
«церковной бюрократии», даже к святотатству
людей, входящих в религиозную организацию, но не
осознающих к какой Материи они прикасаются.
Получается, что Ваш прапрадед был в сущности
борцом за чистоту религии?
Да. Все усилия Толстого
в последний период его жизни были направлены на
то, чтобы обратить внимание – чувства, сердца,
души людей - к сути, религиозной сути
христианства. Не к обрядам или условностям, а к
сути. Всеми своими работами он пытался как бы
дезавуировать формы извращения подлинной
истории.
И несколько слов
относительно Ваших дальнейших намерений:
продолжать добиваться того, чтобы Вас поняли? Или
просто махнуть рукой, потому что это
бессмысленно? Что перевесит: сознание важности
вопроса, касающегося реальной духовности или
«сейчас не то время»?
Время, к сожалению,
действительно не совсем то. Но мня это ничуть не
останавливает. Я не могу не отвечать на
приходящие ко мне письма, отклики. Не могу
остаться безучастным к мнению людей, которые мне
их присылают. Поэтому я намерен продолжать
отвечать на них. И если буду убежден, что
общественная потребность в обсуждений поднятого
мною вопроса есть, то никто не сможет мне этого
запретить. Если такое обсуждение потребуется, то
оно состоится. Возможно, это будет круглый стол с
философами, писателями, представителями церкви.
Получается, что
отсутствие ожидаемого от обращения результата
тоже предполагает результат?
Собственно, к этому я и
стремился, потому что надеялся, что результатом
моего послания станет прежде всего выход на
какое-то обсуждение.
В Ясной Поляне ежегодно
поводятся писательские встречи, где мы каждый
раз задаем их темы. Уже в прошлом году темы
«Толстой и религия», «Толстой и православие.
Период отлучения» были заявлены и прозвучали. С
моей точки зрения уже тогда было много очень
хороших выступлений. Эту тему мы продолжим и в
этом году – в сентябре, в виде обсуждения одного
из крупных вопросов в рамках большой
писательской встречи. Но, догадываюсь, что зреет
необходимость, быть может, и отдельного
разговора.
При этом я не вижу
задачи в том, чтобы собрать, например, одинаково
мыслящих людей, мнения которых полностью
совпадают. Интересно, чтобы сторонники разных
мнений были конструктивны.
Теперь я уже не жалею,
что возникла такая — пусть и несколько
напряженная ситуация. Потому что я даже не мог
предположить такого шквала писем и звонков,
который не прекращается до сих пор. Поразительно,
но именно в том регистре, в каком об этом писал
Лев Николаевич, звучат мысли большинства тех, чьи
письма я получаю — письма самых разных людей.
Сейчас я довольно много
езжу по России и вижу, что поднятые мной вопросы
известны и обсуждаются множеством людей. Меня
спрашивали об этом и в Саратове, и в Энгельсе, и во
Владимире и в Суздале. Общество
заинтересовывается ... что, собственно было и
остается одной из моих целей.
Понимаете, наше
общество как-то перестало думать. То ли заданный
ритм жизни, то ли какая-то атмосфера... События
абсолютно не анализируются. Не влекут за собой
общественного обсуждения. И вообще: нет
стремления к осмыслению происходящего – просто,
бездумное движение непонятно куда, непонятно
зачем...
И, если в вопросе о Льве
Толстом мне удалось заставить хоть какую-то
часть нашего общества на секунду
приостановиться и задуматься, написать письмо
(ведь, кто теперь письма пишет? – давно забытый
жанр!), значит то, что я сделал, безусловно не
напрасно.
