Я говорил об этом около четырех
лет назад. Правда, говорил больше, как об
ожидаемой опасности, как о том, что только-только
проклюнулось и, скорее всего не выживет в
условиях новой, пусть бестолковой, но давно уже
несоветской действительности. А сегодня
приходится вспоминать об этих 96 — 97 годах, как о
позорно упущенной возможности вовремя принять
все меры к ампутации тогда еще только «гнилого
пальца»: теперь речь обо всей «руке» и начале
«сепсиса».
Недавно, разговаривая с женой, я
с удивлением услышал от нее почти слово в слово
то, что записал несколькими днями раньше в
собственном дневничке: когда мы были
инакомыслящими, когда уворачивались от
административных кирпичей совка — это было, в
общем-то, нормально: вполне определенными были
исходные условия, вполне определенной
становилась и реакция на них. Но теперь, когда мы
столько узнали, ощутили и пережили, но
практически весь народ рванул туда, назад — что
это? Ведь, получается, что нынче иное, нежели у
власти мнение, это и действительно — идти против
своего народа?
...Я все чаще задумываюсь о том,
кто же он — мой народ? Все чаще вспоминаю свою
молодость и сопоставляю то, что было с тем, что
есть. То, что мне удалось усвоить, как
определенный опыт с тем, что не принесло, увы, ни
спокойствия, ни философской уравновешенности
моей душе.
В свое время я как-то очень
органично впитал убеждение, что мой народ, это
Флоренский и Булгаков, которыми зачитывался до
умопомрачения. Что это великий Вернадский и
Рерих, на выставку которого я лазил когда-то
через чердак Академии. Что это огромное
количество удивительно самобытных, но
объединенных странной светящейся добротой и
мудростью людей — русских, татар, калмыков,
казахов, цыган, уйгуров и многих, многих других, с
коими посчастливилось мне встречаться во время
поездок по тогда еще Советскому Союзу.
Но сегодня я никак не уйду от
ощущения, что принадлежа к некоему очень
определенному и очень узкому кругу, я живу среди
наполовину угоревшего общества — циничного,
разнузданного, неумного. И очень недоброго. И уже
перестаю стесняться того, как клокотало все
внутри при чтении «Окаянных дней» Ивана Бунина: я
начинаю не просто понимать то, что он пишет — я
начинаю понимать его самого.
Даже впечатление относительной
благопристойности, на которое указывают мне иной
раз некоторые мои друзья, не способно скрыть
того, что слишком явно, если к этому не
привыкнуть. Но, не будучи очень нервным, я вижу,
что народ привык и продолжает с удовольствием
привыкать. Привыкать к вернувшимся, как тать в
нощи тоталитарным принципам так же, как когда-то
привыкал и привык к обязательной, с детства,
процедуре правовой, интеллектуальной и духовной
самокастрации большевистских времен.
Может быть, кто-то сочтет это
мелочью. Но меня буквально потряс недавно один
телеочерк: молодая женщина, инспектор милиции
«работает» с семьей нищих переселенцев из
Украины. История такова: женщина с тремя детьми,
выгнанная из дому пьяницей-мужем, бросила все и
поехала в Россию, чтобы начать там новую жизнь. На
постоянную работу без гражданства и прописки не
берут. Так она перебивается случайными
заработками и со всей семьей побирается. За то
время, что живет в России, скопила какие-то
деньги, кто-то помог — купила развалюху в
деревне. Но на зиму (есть-то нечего) продолжает
ездить в Москву, где снимает комнатушку в гнилом
бараке, подрабатывает. Двух ее дочерей 12-13 лет
поймали на выпрашивании милостыни. И теперь юная
инспектор по делам несовершеннолетних
допрашивает их перед камерой: «скажи мне
пожалуйста, а почему вы уехали с Украины — могли
бы и там устроиться?», «скажи мне пожалуйста, а
сколько ты собираешь милостыни в день?», «скажи
мне пожалуйста, ты говоришь, что вы все только на
Бога надеетесь... А разве ты не знаешь, что Бог
помогает не всем?". Дальше разговор с матерью в
помещении барака: «значит, вы говорите, что
какой-то мужчина вам помог — так теперь вы что,
снова на него надеетесь?», «значит, вы купили один
дом, а теперь еще один хотите?».
Все вроде благопристойно.
Покажется, что это обыкновенная проверка. Но нет,
это был телеочерк, предназначенный для
демонстрации. И мораль его заключалась в том, что
таким «шаромыжникам» в нашем обществе не место.
Что правильно было бы сдать трех девочек в
детдом, а маме искать себе работу на Украине.
Не буду распространяться о
множестве свидетельств, в каких нечеловеческих
условиях оказалось в России большинство
беженцев из Чечни и других горячих точек. О том,
что им негде жить и работать, что их грабит
милиция и бьет шпана, что им приходится, сняв хоть
какой-то угол, месяцами не выходить на улицу. Об
этом здесь знают все. Правда, мало кого это
трогает. Сомнений нет, что это катастрофа,
беспредел. Но, в отличие от этой метастазы
чеченской войны, казалось бы незначительный
эпизод с украинками, слишком уж откровенно
ассоциируется с той консервированной жизнью,
когда в СССР «не было» бедных и голодающих, «не
существовали» проституция и наркомания. Жизнью,
когда все были только «счастливы» и славили
«путь, которым мы идем».
Откровенно говоря, сегодня это
не вызывает у меня удивления: все логично —
чистим вывеску. Ведь, впереди «сильная, богатая и
могущественная держава», где по плану уже через
четыре года не должно быть ничего, что напоминало
бы о человеческом горе. Разговор о том, что
экономически страна может встать с колен только
«по западному образцу», уже сегодня
расценивается, как «голос врага». А мелочи, вроде
телеочерка — просто первые капли неизбежного
дождя пропаганды.
Ведущий наиболее основательной
националистической программы «Русский дом» и
его собеседник рассуждают о роли российских СМИ.
В частности, высказывается мнение, что свобода
слова в стране используется журналистами
исключительно для того, чтобы говорить о зле.
«Говорение о зле», как выясняется через минуту,
это критика, с которой уже «давно пора кончать».
Невозможно не заметить, что СМИ
совершенно откровенно признаются российским
обществом наиболее вредоносной силой, открыто
называются «антигосударственным фронтом»,
«отребьем» и «мерзавцами».
Я очень быстро перебираю в
памяти множество прецедентов, когда журналисты
обвинялись в этом «зле». Практически во всех
случаях это были более или менее шумные
разоблачения власть предержащих, силовых
ведомств, публикации о судебных
злоупотреблениях. О сомнительных результатах
выборов, о жульничествах министров и
священнослужителей, о лжи с экрана и в печати
известных политиков. О Чечне и государственной
торговле оружием с непредсказуемыми режимами, о
подлодке «Курск» и экологической катастрофе. На
«желтую прессу» внимания, конечно, не обращает
никто: с нее и взятки гладки.
Выходит, исходя из логики новой
политической тенденции, вредно об этом говорить.
Не надо, ни к чему народу знать об этом. У нас же
столько положительного: и кольцевую дорогу
вокруг столицы построили, и новый храм Христа
Спасителя возвели, и пенсию на сто рублей
прибавили, и... И все. Только и здесь возникают
«но»: но — дорога что-то слишком уж дорого
обошлась, но — сколько разворовано на «ХаХаСи»
(так называют бетонный храм архитекторы) уже
«копают», но — цены на коммунальные услуги
подросли гораздо более значительно, чем пенсии. И
т.д.
Правда, президент в своем
послании сообщает о «более существенных»
успехах: «Разработали и приняли федеральный
пакет - пакет федеральных законов. Провели
реформу Совета Федерации. Первые результаты дала
работа полпредов в федеральных округах. Создан и
активно действует Государственный Совет. У
России, наконец, появились утвержденные Законом
государственные символы». Надо отдать ему
должное, он тут же оговаривается: «Однако
названные успехи никак нельзя считать
достаточными. Они вряд ли могут нас
удовлетворить. Ведь уровень жизни граждан
остается пока крайне низким. Российские
предприниматели все еще с осторожностью
вкладывают деньги в экономику своей собственной
страны, а чиновники продолжают, к сожалению,
"давить" бизнес, сдерживая деловую
инициативу и активность».
Так, и мы — журналисты — об этом!
Не о «туфте», вроде «заоблачных» комитетов СФ или
«гимна-мутанта», а о том, как добиться, чтобы
конкретный Иван Иваныч из «голубого мерседеса»
не высасывал соки из миллионов жителей некоего
региона и Петр Петрович из «большого дома» не
выдавал бы антиконституционных постановлений,
из-за которых будет страдать вся страна.
Вот, только президент-то —
оговаривается. Ему это, как известно,
свойственно: «всем сестрам — по серьгам». Нам же
оговариваться негоже. Поэтому, когда я вижу как
«великий советский народ» превратился в
«великий русский», а затем этот «великий
русский» аж приплясывает от желания снова стать
«великим советским», то не говорить об этом я не
могу.
Первым признаком того, что дело
зашло слишком далеко, я считаю открытое
уничтожение в стране свободы слова. В этом
отношении, тактика новой «особистской» власти в
России напоминает политику Ватикана до начала 50х
годов ХХ века: что бы ни обнаруживалось и ни
происходило — не реагировать, не замечать,
молчать.
История с «Медиа-Мостом»
прекрасно это иллюстрирует: «Да и черт с вами», —
беззвучно отреагировала власть на требования,
увещевания, просьбы многомиллионной
телеаудитории НТВ. И все — инцидент исчерпан.
Очередной суд выносит вопиюще противозаконное
решение, удовлетворяя иск дочерних предприятий
Газпрома (читай — власти) и под чекистскую опеку
подпадают НТВ-плюс, ТНТ, радио «Эхо Москвы» и
другие. Еще один — исчерпан. Ради того, чтобы
заполучить в свои застенки Гусинского, власть
ничтоже сумняшеся выдает целые законопроекты.
Министр иностранных дел заявляет о том, что
невыдача (впрочем, вполне законная) Соединенными
Штатами Гусинского российской прокуратуре
«осложнит отношения» между двумя странами.
Конечно же, после этого
сотрудники органов, комментируя происшедшее
могут спокойно рассказывать, что они «искренне
хотели помочь НТВ», прокуроры говорить о том, как
«хотели они помочь Гусинскому». Потому что никто
никогда уже и не вспомнит, как несколько месяцев
назад они, говорящие, неоднократно «ловились» на
откровенной лжи.
Народ безмолвствует. Он любит
эту власть. Он ждал ее. Дождался. И теперь, затаив
дыхание, упивается тем, как давит она ненавистных
ему, удачливых, а по сути наиболее сильных и
талантливых его соплеменников. Русский народный
анекдот о радости по поводу пожара у соседа в
который раз материализуется на наших глазах...
Так, кто он — мой народ? Это для
меня остается загадкой, несмотря на то, что я
почти перестал ошибаться в прогнозах, что
сделает он в том или ином направлении — в
следующий момент, завтра, через месяц, через год.
В какой-то мере я понимаю возмущенные массы
последователей большевиков и «медведей», когда
буквально физически ощущаю их ярую ненависть по
отношению к моим коллегам. А как же! Ведь, мы
говорим о том, что видим и знаем. О том, что может
лишить хмельное общественное сознание его
последней «чекушки» — нового «светлого
будущего», культа Сталина, Путина, убежденности в
заслуге хамства и достоинстве воровства.
Я не склонен делать моему народу
комплиментов, как это принято, к сожалению, на
моей родине. Не раз говорил и сейчас не скрываю,
что отчаянно люблю свой несчастный народ, но не
могу заставить себя его уважать. Быть может, на
фоне привычных расшаркиваний перед любым
гегемоном это выглядит дико. Но это так.
И еще: мне стыдно.
