Мысль о том, что суровые
наказания вплоть до смертной казни полезны
государству, не нова. Подобного принципа
придерживались Тамерлан, Иоанн Грозный,
российский император Петр I, Ленин, Сталин, Пол
Пот и многие другие. Независимо от существенной
разницы между этими людьми, их объединяло одно:
все они видели в убийстве преступника,
политическго оппонента, врага единственную
возможность окончательно и бесповоротно его
повергнуть. Принцип «нет человека – нет
проблемы» изобрел вовсе не сын сапожника
Джугашвили. Этот принцип господствовал при
кардинальном решении вопросов в продолжение
всего средневековья. Он и до сих пор сохраняется
в отдельных архаичных государствах и обществах
Азии, Африки, Южной Америки.
Убийство, даже государственное,
каковым бесспорно является смертная казнь, это
своеобразный «абсолютный аргумент»
бессознательного безбожника. То есть человека,
круг внимания которого определяется
исключительно тем, что можно построить или
сломать, съесть или выбросить в помойку. Причем,
юное, незрелое общество не способно смутить и
такое явное обстоятельство, что казнь нарушителя
его спокойствия производит такого нарушителя в
ранг страдальца или народного героя, как
произошло это, например, с бандитом и садистом
Пугачевым.
Правда, ветхозаветная сентенция
на этот счет звучит очень конкретно: «Кто сделает
повреждение на теле ближнего своего, тому должно
сделать то же, что он сделал: перелом за перелом,
око за око, зуб за зуб; как он сделал повреждение
на теле человека, так и ему должно сделать. Кто
убьет скотину, должен заплатить за нее; а кто
убьет человека, того должно предать смерти».
(Левит, 24,19-21). И, если исходить из того, что
нынешний мир, это древний Израиль, что у
человечества не было многих столетий опыта войн,
катастроф, не состоялось Просвещения, не
существует множества философских школ, не было
на Земле ни Будды, ни Христа, то, в принципе,
почему бы и не жить по этому закону? Ведь, он
справедлив, как весы, взвешивающие муку или
песок.
Вот и Солженицын — автор
«Матрениного двора» и «Ивана Денисовича» — тоже
говорит: «Бывают времена, когда для спасения
общества, государства смертная казнь нужна. А в
России сейчас вопрос стоит именно так».
Если бы подобное было говорено
Шамановым или Грызловым, Зюгановым или
Шандыбиным, никаких вопросов не возникало бы.
Вон, Путину, как «мочение в сортире» подошло — до
сих пор народ восхищается. Но Солженицын —
писатель, мученик, почти национальный герой, сам
зэк... Да, выскажи я лет эдак десять назад
предположение о том, что Солженицын потребует
крови, половина моих знакомых перестали бы со
мной здороваться.
О том, как было воспринято в
России заявление писателя теми, кто не потерял
еще веру в Бога, ответственность за сказанное
слово и способность понимать, что вообще
происходит, много говорить не придется. Самые
мягкие и сочувственные отзывы звучали
приблизительно так: «Бог ему простит».
Еще недавно крупный русский
писатель и лауреат Нобелевской премии как-то
незаметно стал полноправным участником общей и
главным героем своей личной драмы. Хотя, похоже,
сам об этом пока не догадывается.
Вспоминая, как отец Владимира
Набокова добивался когда-то отмены смертной
казни в России, а затем под влиянием
революционной дикости публично отказался от
этой идеи, Александр Исаевич находит опору в этом
эпизоде. Правда, наш классик, похоже, выступает за
смертную казнь в отношении лишь чеченских
террористов: «Чечня продолжает оставаться
неоконченной главой российской истории, ее
тяжелой политической проблемой. Поэтому волна
террора в России нарастает. Между тем, те из
чеченских террористов, которых удается схватить,
смеются над российским судом, потому что знают:
смертной казни не будет», - сожалеет он.
Но тогда Солженицын просто не
знает, что его единомышленники из среды
остервеневших от войны, гибнущих по прихоти
российской власти солдат, давно уже
руководствуются «открытым» им принципом. Причем,
не отягощая себя судебными и следственными
процедурами — просто «зачищают» всех, кто под
руку попадется. Только, вот, их-то — как это ни
трудно, но понять все же можно: родина их не
кормит, не одевает, только посылает под видом
исполнения долга перед ней жечь чужую землю и
убивать собственных сограждан. В силу малых
знаний и тяжелых условий они в определенной мере
вынуждены доступными им способами спасать таким
образом собственные жизни. Что же касается
Александра Исаевича, то тут все куда алогичней.
Судя по последним выступлениям,
писателя догоняет старость — это слишком
заметно уже не первый год. Но, не в этом беда: и
старость бывает иной раз настолько ясной, что
выглядит красивей молодости. В нашем же случае
говорить об этом, увы, не приходится: писатель
теряет главное — живую память души.
Годы, прожитые после изгнания за
рубежом, в Вермонте, заметно отразились на
личности писателя. И, если когда-то он был просто
«бирюком» по натуре, что могло объясняться
издержками лагерного опыта, то благостное
пребывание в Новом Свете в качестве
общепризнанного подвижника прибавило к этому
такую «ахиллесову пяту» испытавшего славу, как
болезненный снобизм. Сегодня Солженицын считает,
что те на Западе, кто «диктует нам отмену
смертной казни, не знали таких суровых испытаний,
какие прошла Россия», что «Европа их просто не
проходила». И не замечает при этом противоречия
подобных высказываний документированной
истории этой Европы.
Строго говоря, последним, а
может быть и единственным произведением
Солженицына, достойным мировой сокровищницы, так
и остался «Архипелаг ГУЛАГ». То, что создано было
до его написания, это подготовка, разбег к
«Архипелагу». То, что сотворено позже — в
частности, «Раковый корпус» — угасание и
вымученность. Иногда кажется, что писатель
вообще родился только для и ради «Архипелага». И
все остальное «обустраивание» писателем России
представляется чем-то, вроде ремонта избы,
полностью исключающего исторический,
экономический и духовный опыт и России, и всей
цивилизации.
Категоричность дилетанта,
подпитываемая сознанием собственной
исключительности — сиречь гордыня, иной раз
перехлестывает через край так, что неловко и
слышать. Почти все нынешние высказывания
Александра Исаевича выдают в нем, увы,
законченного маргинала. Причем ограниченного и
малознающего.
Учительствуя таким образом,
писатель перестает отдавать себе отчет в весьма
относительной адекватности собственного
поведения в последние годы. Постепенно, даже
как-то незаметно, Солженицын стал стойко
отождествляться с кругом, в который входят, к
примеру, Лужков, Церетели, Патриарх Алексий
(Ридигер), громко клявший писателя еще в 1974 году.
Но, ведь это та «компания», в которой присутствие
Солженицына еще недавно было просто немыслимо с
нравственной точки зрения!
Что это, духовная мутация?
Болезнь? Возможно. Во всяком случае, становясь
все более заметной, личная драма писателя хорошо
укладывается в некоторые закономерности,
которые приходится наблюдать в последние годы.
Общество раскалывается. Между
двумя его основными половинками пролегла
трещина, которая увеличивается, ширится с каждым
днем. Ясные становятся еще яснее, мутные — еще
мутнее. На фоне растущей жестокости и цинизма,
пошлости и безвкусицы рождаются и растут на
редкость светлые дети, в нищете делают
качественно новые шаги науки и расцветают
искусства. Одновременно, недавний поэт
превращается в «коммунистического священника»,
а недавний перспективный хирург в грязного
дельца. Уж, не об этом ли «дифференцировании»
общества в определенные периоды говорится в
Евангелии: «...и отделит одних от других, как
пастырь отделяет овец от козлов; и поставит овец
по правую Свою сторону, а козлов - по левую». (Мтф
25, 32-33)
Пару лет назад, когда Солженицын
устроил спектакль с демонстративным отказом от
государственной награды, в еженедельнике
«Русская мысль» была опубликована статья
Дмитрия Юрьева «Не по правде» (№4250 17-23 декабря
1998). Уже тогда болезнь, проявившаяся сегодня в
виде откровенного цинизма призыва к
государственному убийству, была отчетливо
заметна: «Совсем не так давно — лет
десять-пятнадцать назад — Александр Солженицын
предрекал России, которую семьдесят пять лет
подряд переезжало красное колесо, не менее чем
два века разрухи и тягот на пути к нормальной
жизни. Тогда он понимал и помнил, что такое три
четверти века Гулага и шарашек. Понимал он тогда
и еще одно — если когда-нибудь двести
послекоммунистических лет в России и начнутся,
то будет это очень нескоро — и уж во всяком
случае после него. Прошло совсем немного времени.
Коммунизм развалился, проклиная перед смертью
всех тех, кто его разваливал — и далеко не в
последнюю очередь несгибаемого “вермонтского
отшельника”. Не на белом коне — но на спецпоезде,
через всю Россию, торжественно возвратился
писатель на родину. Минули первые семь из тех
двухсот лет разрухи, страданий и лишений, которые
отводил Александр Исаевич на залечивание
последствий коммунистической гангрены. И вот
сегодня он публично — торжественным голосом,
скорбно играя глазами и возвышенно жестикулируя
— проклинает “эту” (то есть
послекоммунистическую) “власть”, которая
“довела Россию до бедственного состояния”,
отрекается от “этой власти” и несмиренно
торжествует над ней. Что ж, может быть, у него есть
на это право — по его заслугам, да по нашим
грехам? Вряд ли. Где был “великий писатель земли
русской”, когда русская земля в корчах
сбрасывала с себя пропитанную ядом
коммунистическую шкуру? Когда каждого его слова
ждали, как глотка живительного воздуха свободы и
правды? Когда точностью, мудростью и
бескомпромиссностью “меча, хорошо отточенного
на нечистую силу” готова была прирасти новая,
свежая и молодая, Россия? Сегодня принято
считать, что тогда, в 90-м, Солженицына не услышали
и не оценили, сам он грешит на необычность своего
обогащенного Далем словаря (и на нашу
неготовность к употреблению термина».
И заканчивает автор статьи,
будто предвидя нынешнее выступление нашего
«живого классика»: «...А сегодня Россия как бы
осиротела. «Матренин двор» опустел — последний
«великий писатель земли русской» его оставил
ради убогой полусветской тусовки. Иван Денисович
остался один — сегодня Солженицын не в России
Ивана Денисовича, он в другой России — России
Явлинских и Керенских, Милюковых и Лукиных,
Парвусов и Прохановых, Макашовых, Зюгановых и
Троцких. Бирнамский лес остановился, хорошо
заточенный на нечистую силу меч выпал из слабых
рук. «Еще многое мне и вблизи не видно, еще во
многом поправит меня Высшая Рука», — так писал
Александр Исаевич в 1973 году. Может, действительно
поправит? Дай бы Бог».
