(полный вариант статьи,
опубликованной в специальном проекте РЖ «Религия в России»)
Довольно часто высказывается мнение, что
неоязычество, либо то, что обладает явными признаками непосредственно
язычества в виде немногочисленных обществ клубного типа, регистрирующихся
под видом культурных обществ или незарегистрированных, в большей степени
клубы по интересам, нежели действенные очаги сектообразования. И, уж тем
более, как носители "информационной заразы" они представляют собой
практически нулевую эффективность. Маргинальность этих групп настолько
ярка, что формальные неоязычники не имеют перспектив даже в сравнении с
такими новыми и "нетрадиционными" играми, как, например, толкиенисты.
Совсем другое дело, когда речь заходит о привнесении языческого элемента в
сознание секулярного общества, либо в среду уже сложившихся мощных
социальных направлений - современных религиозных организаций. В этом
отношении, проблемы гораздо более серьезней и имеют самые реальные
перспективы, чтобы ощутимо пакостить обществу уже сейчас.
Языческая идея, как метод миропостижения всегда усваивалась легче,
представлялась в этом смысле естественней по причине своей
выражено-опытной, конкретной природы. Магизм в восприятии явлений мира от
видимых его феноменов до аутосенсорных проявлений видовых архетипов
человека позволял не только кодировать, но и определенным образом
систематизировать познаваемое. Делать его удобным для оперирования и,
одновременно, выделять определенные области для их последующей
сакрализации. В результате, любое язычество от примитивных культовых
систем до религиозно-государственных доктрин настолько же близко по своему
"языку" к общенародному восприятию, насколько близки химически по составу
кровь и морская вода. В отличие от более или менее совершенных религиозных
доктрин они не требуют специальных знаний, того, что называется школой, но
позволяют тем не менее иметь определенную вполне стройную версию
представлений о вещах весьма трудноуловимых. Поэтому довольно часто ученый
муж, убежденный в том, что Господь заскорузлыми руками лепил первого
человека из глины и никак иначе, может быть при этом совершенно искренним.
И самое главное, по сути не таким уж и удаленным от истины, если говорить
о наиболее вульгарном представлении о непостижимости акта творения.
Однако, тотальное распространение подобных представлений в среде ученых
способно привести к таким результатам, при которых наука исчезнет, будучи
вытесненной активной действительностью по борьбе с нового рода
"мракобесием".
Тождественная картина наблюдается и с проявлениями язычества в социуме и
быту. Ведь, мы до сих часто не можем представить себе активного выражения
общественного мнения без массовых собраний и демонстраций со всеми
причитающимися причиндалами - лозунгами, флагами, блестящими предметами на
одежде людей, без символических сожжений чучел политических вождей и
знамен государств. Та же история в быту, где принято "наливать покойнику"
и "кормить" его отчего-то прямо в Пасху, введено в обыкновение не выносить
мусор на ночь или шарахаться от несчастных черных кошек, пугая их при этом
до полусмерти.
Когда кто-либо определяет Россию языческой страной он имеет в виду именно
это - пронизанность сознания общества магизмом, выраженным в множестве
больших и малых условностей, которые идут вразрез со здравым смыслом и
всей известной по этому поводу информации. Но присутствие такой
особенности просто обязано было тяготеть к формализации. Все эти идеи
"века былинных богатырей" со всеми их немыслимыми подвигами, все "кимвалы"
былой славы Руси, где воочию обитали боги и делали ее "центром земли и
вселенной", должны были быть задействованы, коль скоро родилась
необходимость компенсировать чем-то плачевность новейших опытов в
превращении рек в молочные и прочем шапкозакидательстве мановением руки.
Вслед за первыми последователями неоязычества, которые дали о себе знать
уже с 70-х годов ХХ века, появились и первые языческие общины или
общественно-политические организации. В таком организованном виде они уже
открыто заявляли о своей ориентации - Союз венедов, "довасильевская"
Память, РНДП (Корчагина) и др. С одной стороны это было заполнением
своеобразной ниши, правильно угаданной рвущимися в политику экстремистски
настроенными "вождями", с другой стороны диктовалось неизбежностью
рождения такого явления. Ведь, в тот период, начала-середины 90х, уже
полным ходом развивалась та самая русская националистичность, которая
вылилась сегодня в откровенный нацизм. Уже тогда она требовала на просто
локализации себя, как банальной русофилии, но замахивалась на сакральной
право русских на национализм во всех сферах жизни российского общества.
"Русское право вместо римского права", "Религия предков - вместо религии
Израиля", "Наша сила в русской Соборности", - эти и другие лозунги тех лет
неизменно присутствовали не только в виде транспарантов на демонстрациях
"патриотов" от язычества, но и в газетах, брошюрах, издававшихся невесть
где и распространявшихся с рук.
Эти и многие другие организации несли два основных признака: неоязыческая
основа мировосприятия и антихристианство. И просто противопоставление
антихристианского неоязычества было способно только на выдвижение
альтернативы российскому православию, что было бы подобно новой волне
антикультизма, вроде антирелигиозной пропаганды. Но, параллельно
неоязыческим стали возникать и псевдоправославные организации - движения и
союза, основанные по сути на той же языческой микроидеологии с
употреблением христианской символики. Однако, это никак не означает, что
между теми и другими не было ничего общего и не поддерживалось никаких
связей. Никак нельзя забывать, что в отличие от исступленных юнцов,
верящих во все, что им преподавалось на регулярных занятиях, во главе, в
основе всех этих движений стояли пусть и не слишком опытные, но
небесталанные политические лидеры, отдающие себе отчет в том, что они
находятся на политическом рынке и обязаны соответствовать его условиям.
Поэтому, они просто обязаны были иметь стратегические точки
соприкосновения и, конечно же, их имели: доказательством этого могут
послужить нынешние нацистские организации, которые стремятся к насаждению
в России идеологии фашизма, основывая его одни - на неоязычестве, другие -
на псевдоправославии. А тогда, в 1997 году российские неоязычники
объединились в "Союз славянских общин", стремящийся сегодня к выходу на
федеральный уровень. Хотя одна только "Народно-Национальная партия"
Иванова-Сухаревского несколько опережает в успехах остальных язычников.
Вероятно, это потому, что в отличие от "зацикленных" антихристиан она
использует в своей агитации более широкий диапазон аргументов от
классического язычества до православно-патриотической апологетики, что
привлекает к ней симпатии большего количества последователей в разных
регионах страны и становится причиной более лояльного отношения
официальных властей. В этом отношении, ННП идет испытанным путем Дугина,
где аргументация бывает столь разнообразной, что остается лишь разводить
руки: ссылки на церковно-идеологические исследования соседствуют с
обращениями к основателям сатанизма, а упоминания из области истории
религии с нео-мистическими откровениями о будущем страны и ее народа.
Понять определенную выгодность популяризации геополитических идей Дугина и
терпимость по отношению к фашизоидным нео-язычникам и псевдоправославным
со стороны власти не трудно: в подобного рода котлах быстрее всего
рождается идеология, которая так нужна сегодня России. Она требуется
быстрее, а, уж какой выйдет, это другой вопрос.
Инстинктивно обращаясь к язычеству, как к одному из двух наиболее реальных
аргументов, что могут оказаться действенными в отношении общества,
российское государство прибегает, пожалуй, к единственному из оставшихся у
него выходов. Другой, видевшийся в привлечении "к идеологическому
конструированию" Русской Православной Церкви, вероятно, окончательно
упущен. С одной стороны она не обладает для выполнения подобной функции
информационной и кадровой базой, с другой - в соблюдении своих "цеховых"
интересов она заинтересована в гораздо большей степени, чем в участии в
госстроительстве.
Благодаря этому неоязычники поддерживают довольно высокий уровень
общественно-политической активности, которая и подкрепляется, и
стимулируется наличием у них постоянных связей с различными структурами
власти. Само собой, это не афишируется, но буде и так, особенной опасности
здесь не усматривается ни с той, ни с другой стороны. Ведь, то время,
когда неоязычники антихристианского и псевдо-православного толка имели
склонность к соревнованию между собой размерами хоругвей и отстаиванию
первенства на обладание правом на коловрат или простую свастику, то теперь
все они легализуются в виде разного рода спортивных обществ, обществ по
хранению и изучению культурного наследия, традиций.
Нередко при обсуждении проблемы язычества в России высказывается такое
положение, что собственно примитивно-религиозная сторона их
организационной деятельности - вещь второстепенная, не обязанная вызывать
у общества особых беспокойств. При этом ссылаются на целенаправленное
использование подобных организаций в политических экстремистских целях. То
есть, проблема представляется так, что некие безвредные "секты" становятся
объектами манипулирования со стороны совершенно не имеющих к ним отношения
дядек, в результате чего их именем творится то или иное беззаконие, а
пароноидальность самого комплекса магичных представлений остается "за
кадром". В то время, как основной фактор, действующий на состояние
общества стратегически, заключается как раз не в скороспелых политических
инициативах, устремленных на достижение сиюминутных успехов и подверженных
воздействию немалого количества случайностей, а в долговременной
"программе воспитания поколений" в условиях признания языческого подхода к
жизни для сменяющих друг друга поколений. Именно в этом неоязычество несет
в себе угрозу обществу, независимо от того локализуется ли оно в "Церкви
Нави", Народно-Национальной Партии или Общественно Патриотическом Движении
"Русское действие"(Касимовский). Ведь, не кто-то со стороны берет под свое
крыло подобные образования, а сами их вожди, новые фюреры выходят на новые
уровни, позволяющие им вместо затвора в "клубах по интересам", вести свою
работу со все более и более высоких трибун.
Когда-то самым активным заслоном на пути развития язычества и превращения
его из локализованного сектантства в политическую идеологию была
Российская Православная Церковь. Сегодня официальная доктрина Российского
Православия не только не скрывает, но и подчеркивает такую его черту, как
национальность. Разумеется, это сильно отличает его от вненационального
христианства, позволяя быть источником для возникновения идеологии: в
церковном (христианском) плане идеология и вероисповедание принципиально
несовместимы. Поэтому, отчасти из-за государственного статуса РПЦ, а
отчасти по причине усвоения языческим народом того самого очень
особенного, отличного даже от греческого христианства - российского
православия, во всех прецедентах между язычниками и христианством
окончательный аргумент принадлежал православному и Церкви. При условии
государствообразующей роли вышедшей из византийской метрополии Московской
Патриархии, язычество играло роль противодействующей этому религиозной
силы и вся его дальнейшая эволюция развивала в старой общенародной магии
эти начала. Поэтому, нынешняя тенденция возврата немалой части наших
соотечественников к ценностям "веры предков" несет в себе совершенно явный
залог и деструктивного в отношении государственности начала, и,
одновременно, альтернативы - христианству, культуре, государству.
Быть может, третьим путем после двух известных - языческого и
христианского - можно счесть некий "синтез" православия и язычества. Некую
"русскую веру", которую, впрочем, давно уже исповедуют многие
псевдо-православные. Но чем она могла бы принципиально отличаться от
неоязычества, основанного на примате относительности богов и духов во всем
их многообразии, непонятно. Стать не религией, а идеологией, как это
видится сегодня многим (в том числе и политикам)? Но такая идеология была
бы противоречием православию, ничем не большим, чем марксизм-ленинизм.
Стать основой для какого-то "культурного возрождения"? Но это тоже не
может не вызвать противоречий с Российским Православием и вышвырнет страну
даже формально из пределов христианской цивилизации.
Вероятность того, что Россия сумеет стать религиозной страной не слишком
велика. Будем откровенны, что православные представления абсолютного
большинства населения сводятся к знанию о существовании нескольких
наиболее важных церковных обрядов и элементарному своду морали, из
ознакомления с которым можно узнать, например, что убивать, красть,
развратничать и предавать - плохо. Одновременно, гражданская мораль
называет иной раз убийство геройством, кражу подвигом разведчика, разврат
доблестью, а предательство сознательностью. Она - то же самое, что мораль
языческая: не убивай, не кради - но, если очень уж надо, то... А потом
обязательно задобри тех богов, которых мог чем-то задеть. Или хотя бы
извинись.
В качестве национальной, государственной и правовой консолидации
оправданней было бы видеть все же не православие, католицизм, язычество
или ислам, а конкретное право, основанное, как кажется оптимальным, на
морали христианской. Конечно, в эталоне. Потому что не объединение народов
определяет существование общих ценностей и интересов, а общие интересы и
ценности – объединяют нации. Во всяком случае, вопрос о российском
язычестве, как показывает весь наш опыт - вопрос не обличения или
пропаганды, а просвещения. И, обязательно, проповеди христианства.
