В последнее время мне почти не удавалось
видеть собаку на цепи. Ни в Москве, где такую собачью свободу можно было
бы счесть признаком столичной "культурности". Ни в других краях, куда
ездил, где за заборами с привычной вывеской "ОСТОРОЖНО! ЗЛАЯ СОБАКА",
разгуливали милейшие черные терьеры, немецкие овчарки, даже кавказцы.
Подходя к калиткам, они приветливо виляли хвостами и явно не дотягивали до
анонсированной злобности. А ведь, совсем недавно цепь была в порядке вещей.
Такое непроизвольное изменение отношения к этим животным - некий
показатель. Возможно, показатель того, что меняется наше внутреннее
состояние. Кто-то заметит, что это относится исключительно к "собачникам",
потому что люди вообще-то становятся, напротив, заметно агрессивней. Тем
не менее, это факт: собак на привязи не держат.
А что такое вообще отношение к животным? Шире - наше отношение ко всей
живой и условно неживой природе? К миру Земли, над которым сегодня нам
дано царствовать? Наверное, не я один задумывался об этом. Потому что,
едва подумал, как сразу припомнил массу слышанного, виденного и читанного,
что имеет к этому вопросу самое непосредственное отношение.
Будучи небрежными, бездумными, относясь жестоко к братьям нашим меньшим -
к деревцу, которое просто так увечим в лесу, к кошке или собаке, для
которых оставляем нишу, лишь бы дышали, …к вещам - книге, посуде, ручке
или собственной одежде, - мы, в сущности, свидетельствуем о том, как
относимся к самим себе. О том, какое имеем мы подсознательное о самих себе
представление (сознаем-то мы себя всегда исключительными!).
Полтора года назад, в таежной глуши, я случайно оказался в жилище
уехавшего туда человека – в избе из черных вековых бревен. Внутри нее
царила какая-то "гармония всего". Вещи – самые незатейливые – грубый стол,
самодельные табуреты и лежак, лавка, медный чайник, алюминиевые и глиняные
кружки, деревянные ложки и так далее. Но все это лежало на своих местах,
было чистым и заметно ухоженным, взысканным человеческими руками. Как,
впрочем, и все остальное от пола до потолка. А, если знать, что человек
этот – восьмидесятилетний мужчина, то конечно же необычность всего
бросалась в глаза.
Общение наше, к сожалению, было непродолжительным. Но и его хватило, для
того, чтобы увидеть, насколько внутренне богат этот таежник. И жилище его
свидетельствовало об этом в немалой мере. Грешен, мой собственный дом, как
и образ жизни – беспорядочны и суетны. Да и, дома-то, в общем, давно нет.
Можно было бы сие на что-нибудь списать – на козни врагов, на всеобщую
нашу, наконец, неустроенность. Но желание делать что-то подобное
постепенно угасает. И тогда, в тайге, мелькнул, а сейчас вспомнился и
только крепнет укор самому себе.
Тем не менее, продолжу рассказ о своем маленьком открытии, начавшемся с
добрых собак. Они и вправду становятся такими, когда их перестают
приковывать цепью к специально выделенному, демонстративно отдельному
собачьему месту на задворках или на подступах к жилищу их господина.
Человек будто просыпается от какого-то дурного сна и не из моды, а из
естественной потребности, обретает готовность прильнуть к тем, кто чище и
ближе к естеству. Он делает шаг навстречу той части своего мира, от
которой спесиво отворачивался веками. И, надеюсь, не случайно, а навсегда
осознает, что такой шаг верен.
В какой-то мере это схоже с импульсом сотен тысяч, как правило, молодых
людей, презревших банальную карьеру ради участия, например, в движении "зеленых",
людей, поставивших под угрозу все свои перспективы, занявшись проблемами
экологии. Когда-то этому надо было произойти. Ну, вот и произошло. Поэтому
стоит считать себя счастливым уже оттого, что оказываешься живущим на
земле именно в этот момент.
Когда я был совсем маленьким, то никак не мог понять, например, зачем мой
дядя с ожесточением выворачивает домкратом из земли комель убитого им же
моего любимого дуба. Я не плакал, не кидался грудью на пилу и топор, а
стоял в стороне, несмотря на дождь и просто спрашивал его время от времени:
"А зачем ты это делаешь?". Он сверкал белыми зубами, смеялся и говорил,
что теперь здесь будут грядки с клубникой. А я не понимал, зачем...
Поэтому и осталось у меня памяти самое последнее от того дуба –
распиленного уже – тепло, которое просачивалось через живот, когда я
лежишь на огромных чурбаках, согретых солнцем.
Других дубов было много, но они "не мешали". И, чувствуя всю горечь от
перспективы, что и они могут помешать, я впервые задумал убежать из дома,
но побоялся. Позже такое действительно случалось не раз, но совсем по
другим причинам. А тогда – единственной доступной мне формой протеста было,
лишь спросить и, не дождавшись ответа, решить убежать.
Однако, наш мир – физический, а тем более, внутренний – вовсе не тот, из
которого есть, куда податься. То, что он один и един, я понял, наверное,
слишком поздно. Хотя, хорошо уже то, что понял. И ударившись сейчас о
бетонную стенку проблемы выживания, лишь убеждаюсь, что ключ к решению ее
– в экологии души.
Проблема все сильнее отторгающей нас среды нашего собственного обитания –
не питьевой воды, несъедобной пищи, невыносимого сосуществования,
несдерживаемой ненависти друг к другу по партийным, национальным или
вероисповедным признакам – все это не из-за того, что есть на свете
промышленность, отходы производства или чья-то вредная самобытность.
Просто, пользуясь разнообразными продуктами и запуская экспериментальные
процессы, мы утратили способность замечать, что давно уже не пользуемся
чем-то разумно, а пожираем среду, в которой живем. Пилим сук.
Хочешь не хочешь, а начав с катастрофической экологии и двигаясь дальше,
неизбежно приходишь к выводу, что не будучи чистоплотным и чистосердечным
по отношению к окружающему миру, состоящему из собак с кошками, лесов,
водоемов, воздуха и жилищ и всего остального, ты точно так же, как ко
всему этому, относишься и к своему ближнему. К человеку – брату, отцу,
мужу, жене, ребенку. Не уважаешь их чувства и ценности, не снисходишь к
желаниям и слабостям. Не в этом ли, не в несовершенстве ли такого
отношения, не в слепоте ли и глухоте источник всех наших бед?
Вероятно, здесь уместно привести фрагмент из интервью, данного
митрополитом Антонием (Блумом) корреспонденту журнала "Континент" в 1990
году: "Я помню человека: когда, задумавшись, он бросал тряпку, которой
вытирал стол, он останавливался, брал тряпку, говорил: "Прости" и клал ее
на место. Это может показаться нелепостью, но это говорит о целостном
отношении ко всякой материальной реальности. Вот это мы могли бы воплощать,
потому что каждый из нас чего-то касается, какими-то предметами пользуется.
Как я ими пользуюсь? И среди прочего мы пользуемся другим человеком.
Потому что, если мы не видим в другом человеке святыню, он делается
предметом, и мы тогда им пользуемся, будто он предмет, эксплуатируем его в
той другой или десятой форме. Это уже расширяет тему на людей вокруг нас,
но делает ее очень конкретной. Потому что, если я отношусь к моему
ближнему, будто он только предмет, который является в моей жизни или
помехой или помощью, или предметом притяжения, соблазна, желания, я из
него уже делаю вещь и лишаю его его достоинства не только, как человека,
но и как вещи, потому что и к вещи нельзя так относиться".
Иными словами, сам факт прикосновения к чему-либо или к кому-либо
порождает с нашей стороны, пусть и неосознанные, но очень конкретные
обязанности. Помните, "...Мы всегда в ответе за тех, кого приручили"? Кого
коснулись, получается.
Недавно мой отец вспомнил, как я, будучи совсем «клопом» лет 5-ти -
озадачил его вопросом: «Пап, а как это «хощу или не хощу – спаси мя?» Я и
сейчас помню, как спрашивал об этом. Помню и то, что ответил отец: «Сынок,
мы же не всегда вовремя знаем, что нам полезно, как нам надо себя вести.
Поэтому мы и просим Бога, чтобы он не позволил нам сделать ошибку, которую
мы уже не сумеем исправить».
Так вот, собаки без привязи и безбоязненность 13-15-летних «экологических»
мальчиков и девочек – все это видится мне сегодня, принадлежащим к
спасаемому из разряда «не хощу». А это уже из области реального чуда.
Очень трудно это получается – жить. Сначала нам не до того, чтобы думать
об этом. Потом одни прозревают, другие стараются нарочно не замечать, а
кто-то и замечать не в силах. Но, по сути, эта разница в свойствах, в
способностях не делает людей разными. Скорее различными. Что совсем уже
другая категория, при которой остается актуальной нравственная установка,
прозвучавшая в словах владыки Антония, на мой взгляд, исчерпывающе.
