Популярные сегодня рассуждения
российской прессы о феномене Путина практически
в каждом случае сводятся к чеченской проблеме. С
ней связано первое появление его имени в большой
политике, к ее решению возвращается Путин и
теперь, когда перед Россией в очередной раз
встают новые препятствия экономического и
политического характера.
Оперативное разрешение вопроса о
ратификации договора СНВ-2 и беспрецедентное по
своей смелости решение новоизбранного
президента о назначении Андрея Илларионова на
должность советника по экономике, вне всяких
сомнений сыграют важную роль в обеспечении
гарантии поддержки России со стороны США при
установлении взаимоотношений с МВФ. Однако, даже
в этой ситуации основным камнем преткновения
остается нерешенная проблема войны в Чечне,
представление о которой в среде российской
общественности основано исключительно на
пропаганде проправительственных СМИ.
Можно ли говорить о том, что есть
признаки стремления к адекватному ее решению?
Что реально может сделать в этом направлении
Кремль?
14 апреля Сергей Ястржембский, ярый
приверженец позиции, что переговоры с
президентом республики Ичкерия возможны
"только в Генпрокуратуре в рамках его
уголовного дела", заявил, что уже несколько
месяцев «федеральный центр посредством
региональных лидеров поддерживает контакты с
представителями Масхадова". Памятуя о
специфической роли этого помощника президента
РФ, можно было бы предположить, что в настоящее
время его неожиданный реверанс в сторону Чечни
означает подготовку к диалогу с руководством
республики. Но произведенный буквально через
сутки арест главы администрации Масхадова и
наиболее вероятного посредника в переговорах,
Апти Баталова, подобное предположение
практически исключает.
Высказывание Председателя СФ Егора
Строева, прозвучавшее почти одновременно с
заявлением Ястржембского, делает ситуацию еще
более загадочной. Комментируя возможное
развитие ситуации вокруг войны в Чечне,
старейшина российских политиков заявил, что
«сегодня вопрос стоит так: или мы и дальше будем
играть в прятки с общественностью, или мы
прекратим военные действия и инициируем мирное
решение чеченской проблемы».
В отличие от речей президентского
пресс-секретаря, в словах Строева наряду с
нервозностью присутствует и редкая для
российских политиков откровенность.
Единственный вывод, который можно сделать из его
высказывания — это, что пора аттестовать
чеченскую войну так, как она этого заслуживает. В
противном же случае, ее нужно (и, судя по всему
возможно) немедленно прекратить.
Если это и свидетельствует о каких-то
проблемах между СФ и администрацией президента,
то, вероятно, не столько о принципиальных
противоречиях, сколько о несогласованности.
Разумеется, сейчас всех устроило бы,
если война в Чечне чудесным образом
«рассосалась» сама. Однако, в том-то и беда, что
начавшись с нескольких, стратегически не
обоснованных и безответственных приказов,
цепная реакция в Чечне приобрела целый ряд
признаков, придавших ей качественно иную
инерцию, нежели та, что существовала в начале
конфликта. Из безграмотно проводимой
антитеррористической операции, затем комплекса
военных действия явно колониального характера
она приобрела сегодня все признаки партизанской.
По сути, национально освободительной и, если
учитывать особый менталитет чеченского этноса,
необратимой.
В том случае, если российская власть
намерена приложить принципиальные усилия к
достижению мира в Чечне, задача, стоящая перед
ней, раздробится на множество проблем, решать
которые комплексно можно лишь при условии
истинной заинтересованности в мире на Кавказе.
Если предельно упрощенно
сформулировать все возможные варианты решения
проблемы России с Чечней, то таковых окажется
только два. Первый — предоставление республике
очень специфической
национально-государственной автономии; второй —
тотальное уничтожение чеченского этноса. Столь
драматичная дилемма обусловлена абсолютно
объективными причинами, главная из которых —
уникальность системы общественных отношений, на
которой основаны все традиции чеченского народа.
В отличие от всех, существующих в
настоящее время общественных систем, чеченская
представляет собой по сути общественно-родовую.
Триада, регламентирующая жизнь всех чеченцев,
проживающих на территории республики и за ее
пределами, образована тремя институтами, в
пределах которых и формулируются все
представления чеченцев о справедливости, чести и
достоинстве своего народа. Это — глава
отдельного тейпа (мехкда), суд (кхел) и свод
законов (адат).
Специфика этно-правовой традиции
Чечни требует специального анализа. Однако, даже
те немногие ее признаки, которые приведены ниже,
позволяют оценить «чеченскую проблему», как
гораздо более серьезную, нежели она
представляется российскому обывателю.
В отличие от других правовых систем,
существующих в настоящее время, власть
руководителей тейпов образована законом,
изменить который сами представители этой власти
не правомочны. Правом вносить какие-либо
изменения обладает только собрание глав тейпов.
Последнее такое собрание состоялось в 18 веке.
Тейповая принадлежность (и абсолютное
подчинение членов тейпов воле своих глав)
превалирует над любыми видами зависимости —
конституционной, религиозной, политической.
Одновременно, это обстоятельство гарантирует
каждому отдельному члену тейпа в случае
необходимости защиту со стороны всей «семьи», т.е
родственников по мужской линии, независимо от
степени родства.
Система чеченских законов
предполагает максимально скорое расследование и
осуществление правосудия. При этом, абсолютно не
имеет значения ни материальное положение, ни
общественный статус потерпевшего или
провинившегося. Суд вершится сразу после
преступления, и наказание, которое никогда не
оспаривается, должно следовать немедленно. В
исполнении приговора обязаны участвовать все
без исключения родственники потерпевшей
стороны. Срока давности и возможности
какого-либо послабления или прощения не
существует.
Законы и действие системы суда, в
соответствии с которыми живут абсолютно все
чеченцы, на представителей других
национальностей не распространяются.
Одновременно, ни один чеченец не обладает
иммунитетом от действия адата, независимо от
места проживания, вероисповедания или
политической принадлежности.
Являясь, таким образом, абсолютно
закрытой, система, регламентирующая все стороны
жизни чеченского этноса, по самой природе своей
не способна к правовому взаимодействию с
системами другого типа. Единственный компромисс,
годный для обсуждения, это мирное
сосуществование этно-правовой чеченской
автономии с соседями.
Трудно допустить, что эти
обстоятельства были неизвестны тем, по чьей воле
вместо относительно кратковременной
антитеррористической операции силами спецслужб,
на территории Чечни была развязана
полномасштабная война. То, что волевого решения
одной из сторон будет заведомо недостаточно для
восстановления мира, не могло вызывать сомнений
у участвовавших в этом российских политиков до
начала военных действий. Поэтому, справедливо
предполагать, что организаторами этой военной
авантюры учитывался по крайней мере один из
вариантов решения «чеченской проблемы»,
соответствующий известному сталинскому подходу.
Эти обстоятельства до сих пор не
осознаются вполне ни российской
общественностью, ни большинством действующих
политиков. В то время, как именно они указывают на
главный узел проблем в отношении власти к народу
и народа к власти.
