Первоначальное сообщение
| Gladkov
руслянин
  |  "Добро здесь делают из зла - больше не из чего"
, Thu 31 May 20:58 
ПРИЁМНЫЕ ДЕТИ ДЯДИ СЭМА
Счастье — это деньги. Которые можно потратить на других
От кого надо защищать детей?
Если спросить малышей — от волков и Бармалея.
Если спросить родителей — от простуды и дурной компании.
И никто не осмеливается признаться в том, что детей в первую очередь нужно защищать от взрослых. Ребенок не может выбрать себе родителей, а взрослые могут позволить себе родить ребенка, чтобы получить квартиру. Детьми защищаются от разводов и одиночества, на них удобно срывать гнев, их можно бить сколько влезет, и нет никого, кого было бы приятней попрекать куском хлеба.
А они прощают нам все.
Даже то, что скверное детство никогда не кончается...
В одном из пригородов Нью-Йорка, на Ясеневой улице, стоит дом, которому сто пятьдесят лет. Для Америки это подлинная диковина. Еще большая диковина — то, что дом знал лишь четырех владельцев. То есть каждый новый хозяин жил там как минимум полжизни.
Когда-то вокруг дома был великолепный сад, о котором сейчас напоминают лишь несколько по-настоящему старых деревьев. Три этажа, вокруг — открытая веранда, а справа полуротонда, вечером похожая на старый китайский фонарь.
Последним владельцем дома был сын польских евреев-эмигрантов Мэтью Кабрицки. Он прожил в этом доме пятьдесят лет. Несколько месяцев назад он умер. Девяносто пяти лет от роду. Его семидесятилетний сын живет в другом штате, и у него есть свой дом.
Тем не менее вокруг дома цветы, только что распустилась сирень, и в окнах каждый вечер зажигается свет.
В доме живет сиделка старого Кабрицкого, эмигрировавшая из распавшегося СССР, Ирина. Я поднимаюсь по лестнице, Ирина ведет меня в гостиную с камином, потом в столовую, потом мы заходим в лифт, который, тяжко вздыхая, поднимает нас на третий этаж, мы заглядываем в маленькую оранжерею, в кабинет, и я понимаю, что забыть это будет трудно.
— Старый хозяин говорил, что, когда он умрет, его душа все равно останется в этом доме. Он любил его, как любят живое существо. Он все время что-то придумывал, усовершенствовал. Видите?
На восьмом десятке лет Кабрицкий, у которого был небольшой строительный бизнес, увлекся орхидеями. Он вообще умел увлекаться, в свое время предметами его страсти были литература, итальянский язык, а потом орхидеи. Он накупил книг, справочников, устроил в полуротонде отопление, поставил кресло, в котором можно было сидеть и любоваться цветами... Везде огромное количество книг, фотографий, прелестных пустяков, портрет красавицы в тяжелой старой раме. Эта красавица, вторая жена, умерла в глубокой старости, и Кабрицкий остался на попечении Ирины, которая привезла из России в Америку неутихающую боль по детям и внукам, и которая сумела оценить любовь старика к своему необыкновенному дому.
Дом хотели снести и на его месте построить — ну, например, доходный дом для малоимущих. Говорят, это выгодный бизнес, поскольку в нем принимает участие государство. Кто-то разыскал старые документы, обратился в историческое общество, привел сюда ученых. Ирина сказала: “кто-то” — я думаю, что это была она, больше некому. И вот на днях должна состояться встреча всех заинтересованных сторон, ужин с цветами и свечами на 80 человек. В этот день будет принято решение о том, станет ли дом музеем.
Ирина вот уже несколько дней размышляет над меню, чтобы душа старого хозяина не огорчилась и была спокойна. Она поливает цветы в оранжерее, сажает тюльпаны, обрезает кустарник, следит за тем, чтобы посуда, из которой любил есть Мэтью Кабрицкий, стояла в шкафу, а не попадалась под руку гостям. Она не обязана сажать тюльпаны, и кроме того — она ведь работает гувернанткой при маленькой дочке состоятельных родителей. На ее труд большой спрос в Нью-Йорке, и она ходит в церковь и благодарит Бога за то, что она может почти всю свою зарплату посылать сыну, который перебивается нищенским жалованьем в стране, где, говорят, теперь полная свобода и всеобщее равенство.
Я провела в этом доме два дня, и вечером, накануне отъезда, мы сидим на веранде и пьем чай с ванильными блинчиками, которые ужасно хвалил старый хозяин.
Мне хочется сказать ей, что дух этого места непременно пошлет ей какой-нибудь верный знак, чтобы она не беспокоилась о судьбе старого дома и завещании хозяина, но я молчу.
В одной из комнат на втором этаже стоит серебряная музыкальная шкатулка с полустершейся розой на крышке. Перед уходом я зашла туда и дважды повернула ключ...
* * *
Говорят, что библейские заповеди не заложены в человеческий генотип и что люди, живущие в неправильно устроенном обществе, в основном действуют под влиянием обезьяньих инстинктов. Это значит, что, если общественное устройство не будет стоять на страже человеческого в человеке, этот самый человек взрастит в себе ражую волосатую скотину, и эта скотина, какой пиджак от Валентино на нее ни натягивай, сокрушит на своем пути все, до чего сможет дотянуться. И никакая душа, воспетая в лучших книгах человечества, ничего не сделает, а дай бог с дороги увернуться.
Многое я могу понять в жизни — только не бездомных детей, спящих в московском метро на полу. Сейчас начинается лето, и стайки брошенных птенцов будут гнездиться в траве. Мы научились проходить мимо. Проблема решена.
Америку можно не любить за то, что школьники не знают географии, не читают великих американских писателей, не знают, кто такой Бетховен, но я уже дожила до того, чтобы понять, что без Бетховена и Фолкнера жить можно, а без крыши над головой — нет.
По бокам желтых автобусов, которые везут детей в школу, прилажены красные ладошки, на которых написано слово “стоп”. Когда дети идут к автобусу, он выбрасывает эти ладошки, и все машины останавливаются. Шестилетний сын моих знакомых, живущих в крошечном местечке на севере Америки, пошел за мороженым в единственный магазин на 20 миль в округе. Для этого ему пришлось перейти дорогу шириной в два ряда — машины по ней проезжают раз в полчаса.
Вечером родителям позвонили: если вам не нужен ребенок, отдайте его тем, кому он нужен. Вам делается предупреждение. Дети не могут ходить без взрослых там, где ездят машины.
Нерадивых родителей в Америке, очевидно, столько же, сколько в любой другой стране, но там нет детских домов и главное — нет брошенных детей. Ребенок, попавший в беду, знает, куда ему обратиться. И взрослые знают, что делать, если они встретят неблагополучного ребенка. И еда, и кров, и обучение, и приемная семья, и, разумеется, любое лечение — все это гарантировано любому брошенному ребенку. Стоит это недешево, но обходится стране не дороже, чем подростковая преступность. Мы это, конечно, понимаем, мы не злые — но тогда откуда же...
Впрочем, нет. Одного брошенного ребенка я в Америке все же встретила.
Несколько лет назад в Америку приехал новый русский Слава с женой — бывшей официанткой. Денег у Славы были мешки. И он, и жена, и ребенок одевались исключительно от Версаче. Несколько супердорогих автомобилей, яхта, горничные, массажистки, доходный бизнес — у Славы было все. Но потом к нему в гости из России приехали коллеги и все отобрали.
Тогда он решил передать свой опыт сыну и стал посылать сына воровать в супермаркетах. И сын довольно долго воровал продукты, но попался. Работать ни Слава, ни тем более бывшая официантка не пожелали. В один прекрасный день они ушли из дому, а вечером позвонили и сообщили сыну-подростку, что больше не вернутся, что он уже взрослый и пора самому за себя отвечать. Подросток, если кто не понял, остался один в неоплаченной квартире без денег, без родителей, и к тому же — в чужой стране.
Мальчик бросился к знакомому американскому адвокату, женатому на русской. Адвокат — человек верующий. Допустить, чтобы парень остался один на один с судьбой, он не мог. Вот уже год, как мальчик Женя живет у этого человека в доме, занимает самую большую комнату, ездит в школу, за которую заплатил его покровитель, а так как школа далеко, Женя ездит на машине хозяйки дома.
Рассказываю я это не с чужих слов, в доме, где все это происходит, я побывала и что такое сын русского бандита, теперь знаю не понаслышке. Папа оставил сыну в наследство такую лютую наглость, что за паренька, пожалуй, можно не беспокоиться.
* * *
Величайшее достижение Америки — выпестованное в американцах отношение к инвалидам. Я не знаю, какова цена этих усилий, и сколько лет потребовалось обществу, чтобы разглядеть в инвалидах людей, но это произошло, и я думаю, многие уже поняли, что здоровые многому учатся у больных.
Что, американцы — более сердечные и чувствительные люди, чем граждане бывшего Советского Союза? Люди везде одинаковые, и если бы американцы семьдесят лет не видели на улицах своих чистеньких городов инвалидов, они тоже вряд ли бы сразу решились тратить деньги на всякие там пандусы, коляски и подножки у рейсовых автобусов. Но они их видели. А все американцы равны. И это значит не то, что рассказывали про равенство нам — а то, что у всех на старте должны быть равные возможности.
Во Фредерике, цветущем пригороде Вашингтона, в гостиной беженцев из Баку разгорелся спор. Дело в том, что какой-то предприимчивый эмигрант из России открыл здесь на сомнительно нажитый капитал так называемый детский сад для стариков. Утром к домам, где есть пенсионеры, подъезжает автобус. Он доставляет старика или старушку в дом, где ожидает превосходный завтрак, причем как завтрак, так и обед выбирают по меню и заказывают накануне. После завтрака начинается программа: концерт или клубная встреча, или встреча в гостиной. Старики заняты, вокруг сверстники, все хорошо понимают друг друга и друг другу интересны. Потом обед, и к пяти часам уставших путешественников развозят по домам.
Дело это сверхприбыльное. На каждого пенсионера государство выделяет 70 долларов в сутки. Пенсионеры, разумеется, не платят ни цента. Организатор такого “детского сада” в короткое время скупает расходы по строительству и содержанию персонала. Но во Фредерике, например, сюда могут попасть лишь около трехсот пенсионеров, а желающих гораздо больше. И разгорелся спор. Одни говорили, что это несправедливо, и такая возможность должна быть предоставлена всем. А другие твердили, что такие учреждения будут открывать везде, а сейчас пусть хоть кто-то воспользуется такой прекрасной возможностью. И какая разница, что за деньги вложены в дело — дело-то прекрасное.
Спорщики уже много лет живут в Америке, и для них это был проходной сюжет, просто тема для беседы. А по мне история этого детского сада была свидетельством обвинения. Воры и неправедно нажитые деньги есть везде. Но в России грязные деньги самой логикой происхождения неуклонно вовлекаются в грязь: игорный бизнес, торговлю оружием — сюжеты всем известны. А американцы построили такое общество, где участие в богоугодных, как раньше говорили, делах — выгодно.
В том же Фредерике живет женщина по имени Марта.
У них с мужем трое прекрасных детей. Но однажды она услышала о том, что в грузинском детском доме живет мальчик Слава. У Славы, которому 14 лет, был огромный горб. Врачи сказали, что сколиоз приведет к тому, что искривленная грудная клетка остановит работу сердца. Ни грузинские, ни российские врачи не взялись делать операцию не потому, что она сверхсложная. Российские хирурги во всем мире на вес золота. Просто некому было платить за операцию. И мальчик тихо ждал смерти. Марта решилась усыновить его вместе с другим ребенком, страдавшим тяжелейшим косоглазием.
Два месяца назад Славе сделали операцию. Он “вырос” на 17 сантиментов и впервые в жизни заулыбался. Дети Марты опекают Славу и Георгия, а слово сестры, говорят, для Славы — закон. Это она сидела с ним весь день накануне операции. Это она сказала ему, что точно знает — все будет хорошо.
Накануне отъезда в Москву я все-таки приехала к Марте.
Я очень хотела повидаться со Славой.
Слава то и дело украдкой поглядывал на часы. Ему надо было идти на остановку автобуса встречать из школы Георгия, которому тоже недавно сделали операцию.
Слава никак не мог понять, зачем я приехала. Он волновался, а вдруг я хочу его забрать и отвезти назад. Ну не могла же я объяснить ему, что мне необходимо до него дотронуться. Иначе я никогда бы не поверила, что такое возможно.
* * *
Может, она и вправду существует, тайна русской души. Но я боюсь, что это странная тайна. Мы сами построили то, что построили. А американцы построили свою страну, в которой столько же зла, но добро делать выгодно. По-видимому, они раньше нас поняли, что добро нужно делать из зла, потому что больше его делать не из чего.
Ольга Богуславская
"Московский Комсомолец"
№ 22710 от 01.06.01
|
|
Ответы:
| |
|
|
