| Lebourge
Участник Ядра Руслян
  |  "Ольга Свинцова: Я была тогда с моим народом"
, Wed 15 Jan 12:51: 
29.05.2001
«Я была тогда с моим народом
Там, где мой народ, к несчастью, был»
Часть I.
На наших глазах распались великие царства, казавшиеся вечными государственные машины. Кто-то помнит только недавний распад СССР и Югославии. А кто-то - и разгром Третьего рейха, и развал самой обширной колониальной империи британцев, кровавое отделение от метрополий колоний Франции, Бельгии, Нидерландов. Под обломками этих, казавшихся вечными, государственных сооружений остались десятки миллионов жизней.
В русской культурной памяти есть две хрестоматийные строчки, они принадлежат перу Анны Ахматовой и дают что-то вроде последнего оправдания всетерпимости покорных сыновей и дочерей отечества.
Я была тогда с моим народом,
Там, где мой народ, к несчастью, был.
Это - сколь бы ни было оно горьким! - тёплое чувство причастности к большому народному телу, может быть, отчасти объясняет полный успех Сталина и его команды, которые после войны при всеобщем одобрении отправили в лагеря и на поселение сотни тысяч бывших солдат армии-победительницы, попавших в плен, депортировали - опять же при молчаливом одобрении большинства - в полном составе целые народы, обвиненные в сотрудничестве с оккупантами. Психологическое оправдание всем этим карам у маленького человека было одно: мы все были тогда вместе, а они, она или он были не с нами. Стало быть, они были против нас.
Этот мотив и сегодня присутствует в сознании тех в Германии, для кого остались предателями Томас Манн, оправдывавший бомбардировки германских городов, или Марлен Дитрих, ставшая американской фронтовой артисткой. О да, эти люди и тысячи им подобных были настоящими убежденными антифашистами. Но они не были со своим народом, они не были там, куда пришло покорное большинство.
Можно себе представить, что и в Сербии много лет спустя после Милошевича в сознании многих сербов предателями, или плохими сербами, будут считаться дезертировавшие из югославской армии молодые мужчины. Они не были со своим народом во время бомбардировок югославских казарм и танковых колонн, белградского телецентра и попавших под случайный обстрел гражданских объектов. «Отсиживаясь» в Будапеште или Мюнхене, они стали «предателями».
Пожалуй, это самый распространенный взгляд на вещи, и надо быть совсем простодушным человеком, чтобы объявлять его, этот взгляд, например, устаревшим. Но всё-таки с течением времени, когда догорает огонь войны, когда сносят руины и выстраивают новое жилье, в поле зрения человека попадают и другие судьбы, так сказать, альтернативные биографии. С таким альтернативным человеком мы и беседуем сегодня.
Ольга Свинцова:
Я родилась в 1948 году, значит после войны. Отец мой был военнопленный. Маму немцы вывезли в Германию вместе с бабушкой. Они попали в лагеря перемещенных лиц, где родилась моя сестра, выдавали себя за старых эмигрантов, чтоб их не вернули в Советский Союз. Перебрались в Бельгию, где я родилась. Когда репатриационные комиссии явились в Бельгию, чтоб их забрать, они подались в Марокко.
Это говорит парижанка Ольга Свинцова.
Мой отец родился под Ленинградом, он уже до войны хотел сбежать из советского союза. Для этого он вступил в пограничные войска НКВД. Он рассказывает, что их послали на финскую или литовскую, нет эстонскую границу, когда они брали Прибалтику. Он говорит, они стояли значит. Вдруг приходит какой-то политрук и говорит, что вот сегодня на нас напали эстонцы и литовцы. Они говорят - кто нападал, мы тут стояли всю ночь, никто не нападал. А тот говорит: почитайте "Правду", там всё есть. И мама пошла к Власову, потому что они считали, что лучше бороться с коммунистами.
Т.е. они скорее продолжали жить в логике гражданской войны, а не отечественной?
Для них не было вопроса, что фашисты или немцы будут властвовать в России, если Сталин пропадет, а всё наоборот.
А родители родителей?
Дедушка у меня погиб в лагере в 1937 году, мама носилась по всем следователям. Он ей сказал: сейчас и вас посадят и меня посадят, бросайте это дело. Дядька мой, наоборот, молчал в те времена, он герой Сталинграда, ветеран. Человек, понимающий всё прекрасно, как все нормальные люди. Он вспоминал, что она была дочерью врага народа, но тем не менее из школы не исключили, потому что преподаватели за нее заступились. То, что она рассказывала, не вписывалось в картину, что каждый предавал. Значит, были другие люди. И сейчас есть.
Но вернемся к Вашей биографии, Ольга Свинцова. Итак, из Бельгии, где родителям удалось избежать репатриации в Советский Союз, семья Ваша подалась в Марокко, тогдашнюю французскую колонию. Почему Марокко?
Потому что у них был выбор между Марокко и Чили. Они предпочли Марокко. Мы жили сперва в Сидимаруфе, потом в Бурназеле, затем в Аим Саба. Когда они приехали, у них были естественно поддельные документы. Продлевал документы французский комиссар, которого звали Глайоль. Оказалось впоследствии, что и он русского происхождения. Всё прекрасно понимал и помогал таким людям.
Он что, попал во Францию после революции?
Он был представителем первой волны, да. Мое первое воспоминание в Марокко, это 1953 год, когда умер Сталин. В Марокко была довольно большая русская эмиграция послевоенного периода, и устроили громадный бал, чтоб отметить событие. А у нас на столе лежал "Крокодил", где была карикатура, т.е. картинка скорее, где изображались люди, которые рвали на себе волосы. Я запомнила: с одной стороны мама стоит в бальном платье, а с другой стороны вот такая картинка.
А что еще запомнилось - кроме этой сцены?
Что еще я помню - помню все собрания, которые там проводились. Все мечтали вернуться на родину. До 15-16 лет мы говорили о будущем - вот когда мы вернемся.
А как вы сохранили язык?
У нас был такой учебник русского языка. Родная речь. Мама вычеркнула всё что касалось Сталина. Первое знакомство с цензурой было.
А как складывались отношения русской колонии с местным населением?
Мы жили в самых бедных кварталах, вместе с арабами, в отличие от французов, поэтому когда начались неполадки с французами, эта их революция местная, они как-то снисходительно относились к русским. Например, мой отец раз как-то вышел на улицу. Шла толпа, он забежал в первый попавшийся дом, а там оказался один из главарей. Услышав, что мой отец не говорит по-французски, или очень плохо, спросил, кто он. Услышав, что русский, он его спрятал. Когда они разошлись, отец вышел, тот ему сказал: ты не волнуйся, вы, русские, хорошие, мы вам перережем горло, но я сделаю так, чтоб тебе не было больно.
Да, как-то трудно представить повседневную жизнь русской общины в таком экзотическом окружении, да еще в разгар национально-освободительной борьбы... Может быть, именно этот опыт помог Ольге Свинцовой двадцать лет спустя отправиться в первые поездки в Африку, в Афганистан и там вести переговоры об освобождении советских военнопленных. Но вернемся в русскую общину в Марокко.
Там была церковь в Бурназеле, батюшка был, Митрофан. Все встречались, все думали, как вернуться в Россию, что делать, как спасти Россию, то и сё. Мы ходили во французскую школу, католическую. Родители договорились, что мы не будем ходить на катехизис, поскольку это не совпадает с православием. Ну, так и жили. Папа был простым рабочим, работал на американской базе. Поскольку мама была хорошим химиком, мама работала в лаборатории. Помню, как слушали "Свободную Россию", как всё время глушили эту несчастную "Свободную Россию". В 1956 году мама выиграла в лотерею, мы смогли уехать во Францию.
И вы тем самым перестали быть бесправными перемещенными лицами?
Когда уехали во Францию, смогли выправить бумаги на беженские. Мы были беженцами, политэмигрантами. Во Франции мы жили сначала в центре Франции. Мы жили с другими эмигрантами, в основном, из Индокитая, столкнулись с простой французской жизнью. Отец работал на заводе. Мама устроилась тоже химиком. Ей платили очень мало, поскольку не было никаких организаций, помогающих беженцам, защищающих их права, надо было самому добиваться. Когда люди получали какую-либо работу, они ее брали. Несмотря не то, что чаще всего недоплачивали. Сначала ходили в школу, потом в лицей. В лицей, мы переехали и жили под Парижем в коммунистическом пригороде. Там были проблемы, конечно, с коммунистами. Потому что все преподаватели были коммунистами. В 1968 году мне было 20 лет, я поступила на русский факультет. Тогда я очень много работала для НТС.
Справка: В советские годы официальная точка зрения на НТС почти секретна: организация в справочных изданиях не упоминается. В книге Юрия Коргунюка "Современная российская многопартийность" (http://www.polit.ru/documents/102543.html) об этой партии говорится так:
Народно-трудовой союз российских солидаристов возник в 1930 г. в Белграде. Его создателями выступили молодые русские эмигранты, не примыкавшие ни к одному из идейных течений в эмиграции – ни к монархическому, ни к либеральному, ни к социалистическому. Истоки своей идеологии – солидаризма – они возводили к русской религиозной философии начала ХХ века и наследию сборника "Вехи". В основе солидаризма лежало стремление к "солидарности классов" (т.е. к единству интересов предпринимателей и работников) и к "солидарности нации" (т.е. к признанию всех россиян единой нацией – независимо от этнической принадлежности). Политическая программа НТС подразумевала также наличие твердой надклассовой и надпартийной центральной власти, обеспечение личных свобод и равенства всех перед законом, свободу экономических отношений и неприкосновенность частной собственности (прежде всего, на землю), а также "здоровый национальный эгоизм" во внешней политике. Своей главной задачей НТС считал прежде всего подготовку в России "национальной революции против большевистского режима". С этой целью в СССР для развертывания подпольной деятельности переправлялись активисты, которые, правда, или погибали при переходе границы, или бесследно исчезали в застенках ОГПУ и НКВД.
Во время Второй Мировой войны одни активисты НТС пытались установить контакты с генералом Власовым, в то время как другие создавали подпольные организации на оккупированных Германией территориями. Ни то ни другое особых успехов не имело, а напротив – привело к репрессиям против НТС. По окончании войны представители западных держав увидели в НТС союзника в борьбе с коммунизмом и помогли солидаристам возобновить деятельность союза. В 1949 г. НТС начал выпускать на территории Западной Германии журналы "Посев" и "Грани", которые пытался тайно переправлять в СССР. Предпринимались также попытки переправить в Советский Союз и группы активистов, однако все они заканчивались плачевно – арестом, лагерями, а то и расстрелом. Вместе с тем в 1953-54 гг. подпольная группа НТС действовала в Воркуте, в 1955-56 - в Ленинграде, а в 1959 г. даже состоялся закрытый процесс против "Всероссийского народно-трудового союза". В 1960-х гг. деятели НТС наконец-то нашли себе в СССР союзников – в лице нарождающегося правозащитного движения. Между солидаристами за границей и правозащитниками в Советском Союзе установились прочные контакты – первые способствовал переправке на Запад "самиздата", вторые распространяли внутри страны НТС-овскую литературу. В качестве же общероссийского движения НТС был зарегистрирован Минюстом РФ только в конце августа 1996 г.
Но Народно-трудовой союз 90-х годов - за обрезом нашего повествования.
Был Глазунов в это время в Париже. Мы ему это всё показывали. Моя сестра работала, когда никто уже не работал. Не было никакого транспорта, каждый день по 8 км пешком ходили. Папаша рисовал свастики на красных флагах, которые развесили у него на заводе. Вот так.
Так кончалась биография, которую пишут за человека его родители, и начиналась новая, которую пишет он сам, но с пониманием этого родительского опыта?
Ну это примерно так, но дело в том, что мне в этом отношении. Я очень многим обязана НТС. Я тогда первый раз пошла, мы называли это охотой. Я впервые пошла тогда с родителями за туристами, чтобы раздавать литературу. Я столкнулась с совершенно неожиданно таким замечательным абсолютно миром, потому что люди, простые туристы советские, которых только стали выпускать в 60-е годы, на меня производили сумасшедшее впечатление, потому что они были свободны, во-первых, они брали эти книги, как будто берут икону какую-то самую ценную, они шли на риск, потому что их потом запирали в гостинице, не давали им выходить. То, что рассказывалось о них здесь, о темном русском народе, не соответствовало тому, что я видела, во всяком случае. Вот, и поэтому я просто привязалась к ним, и чем дальше, тем больше. Потом стала работать, помогать диссидентам, а во время афганской войны мне показалось совершенно естественно помогать пленным. Военнопленным и дезертирам, поскольку мой отец был в этой ситуации.
Продолжение рассказа Ольги Свинцовой о ее поездках в Анголу и Афганистан, о попытках спасения советских военнопленных и дезертиров 80-х годов прошлого столетия слушайте в следующей передаче в это же время через неделю.
Гасан Гусейнов
----------------------------------------------------
05.06.2001
«Я была тогда с моим народом
Там, где мой народ, к несчастью, был»
Часть II.
Мы продолжаем разговор с русской парижанкой Ольгой Свинцовой. На прошлой неделе наша собеседница рассказала о своих родителях, оказавшихся во время войны сначала в Германии, а оттуда переехавшими - вместе с тысячами таких же, как они, - во французскую Северную Африку и уже оттуда, в конце 50-х годов, - во Францию.
Ольга Свинцова:
- В 1968 году мне было 20 лет, я поступила на русский факультет. Моя активная деятельность началась в шестидесятые годы, когда я была членом НТС. Меня абсолютно поразил «Синтаксис», журнал Александра Гинзбурга.
Александр Гинзбург был осужден по так называемому «делу четырех» в начале 1968 года. Вместе с Юрием Галансковым, Верой Лашковой и Алексеем Добровольским. Помимо общего обвинения в «антисоветской агитации и пропаганде» Александру Гинзбургу вменялось в вину составление «Белой книги» о процессе над писателями Юлием Даниэлем и Андреем Синявским. Александр Гинзбург был осужден на 5 лет заключения.
Ольга Свинцова:
- И еще меня поразила история Новодворской. Ей столько же лет, сколько мне. И вот тогда представить себе, что молодая девчонка, из-за того, что она что-то сказала, попала в психушку... для меня это было доказательство, что есть люди. Я стала писать петиции, писать открытки. Моя сестра занималась Буковским и Кузнецовым. Я занималась Аликом Гинзбургом и некоторыми другими.
Всё было очень непросто, потому что тогда коммунисты были очень сильными во Франции. Просто коммунисты. Я не говорю леваки.
Многие наши слушатели рассматривают Запад, как целое, не вдаваясь в различия, например, между левыми и правыми - особенно в исторической ретроспективе... Но тогда, если говорить, что есть лагеря в Советском Союзе, то вы были фашистом. Всё очень просто.
Она не была левой, она была тогда коммунистической. И после 68 года стало чуть легче. Потому что появились леваки. Они выступали против Советского Союза. Но они выступали против Советского Союза не как коммунистического государства, а как псевдосоциалистического государства, которое предало исконные идеи марксизма-ленинизма. Случай с Файнбергом.
Для справки. Виктор Файнберг (1931 г.р.) - работал слесарем. В 1968 году закончил институт (английский язык). Во время разгона демонстрации против ввода советских войск в Чехословакию на Красной площади был избит. Был признан невменяемым и направлен на принудительное психиатрическое лечение. Опубликовал очерк "Мое пребывание и "лечение" в советской психиатрической тюрьме". В 1974 году выехал на Запад, попал во Францию.
Ольга Свинцова:
- Когда Витя Файнберг сюда приехал, меня позвали переводить на митинг. Митинг, как оказалось, был организован маоистами, и это был огромный зал "Mutualitй" в центре Парижа. Входим в зал. Сначала организаторы ко мне подошли и говорят: «Вы понимаете, здесь особая аудитория. Не надо людей оскорблять, так что переводите как-то обтекаемо». Я говорю, что я могу переводить только то, что говорят, я не могу выдумывать. Ну ладно. Подумала, что о Ленине нельзя говорить. Входим в зал. Поднимаю глаза, передо мной портреты Троцкого, Маркса, Ленина, Сталина, Мао.
- Какой год это?
- 75-й примерно. Ну, Витя идет на сцену, начинает почему-то со Сталина, что вот Сталин убил столько-то миллионов человек. Я перевожу. Тут рёв в зале. Меня одергивают: «Чего ж вы это переводите, мы ж вам сказали обтекаемо переводить». Микрофон выключили. Стали объяснять: «Понимаете, человек сидел в психушке, не совсем ориентируется, не понимает». И предложили петь "Интернационал". Мы оба отказались. Они все встали с поднятым кулаком, запели «Интернационал», а мы сидим. Нас выперли со сцены. А потом еще «проводили» - через задний ход выводили, чтоб нас не избили.
- К этой истории мы с Вами обязательно вернемся, а тех, кто слушал или читал Ваш прошлый рассказ, заинтересовала, в первую очередь, та помощь, которую Вы оказывали советским военнопленным и дезертирам, добровольно оставившим советскую оккупационную армию в Афганистане. С чего начиналась эта Ваша работа?
- Мы создали радио "Свободный Кабул" и перевозили радио для афганцев. Идея была.
- Мы это кто?
- Марек Хальтер, Бернар-Анри Леви, Буковский, Кузнецов. Григоренко покойный записал кассету с призывом к солдатам покидать советскую армию... Так и началось. Мы знали, что были ребята, которые сбежали. Там один из наших журналистов поехал, записал такого Поварницына, и потом надо было уговорить еще афганцев.
- А с кем из них Вы имели дело тогда, в начале 80-х?
- Дело в том, что два типа сопротивления афганского было. Фундаменталисты - типа «Талибан», которые вот сейчас. И остальные - Раббани, Масуд, это нормальные абсолютно люди, которые не убивали военнопленных. Фундаменталисты вот эти, Гульбуддин, они просто сотрудничали с советской властью. В какой-то момент они раздавали листовки, что, мол, если их людям, их отрядам препятствуют другие афганские группировки демократического, скажем, характера, значит, надо было призывать на помощь советскую армию, чтобы с ними расправляться. Это неофициальные были листовки.
- Как Вы установили это?
- Я там побывала несколько раз, встречалась с Раббани, мы договорились о том, что они будут их держать на границе, пока мы не найдем пути их вывезти на Запад.
- Их - т.е. военнопленных?
- Да, военнопленных. И в очередной раз я встретилась с двумя мальчиками. Я попросила их написать прошение о получении убежища во Франции. Я вернулась во Францию, пошла в МИД, показала эти заявки на убежище. Они мне сказали: «Без проблем, конечно, поможем», то да сё. Я потом звоню раз, звоню два. Месяц проходит, я попросила уже Марека Хальтера ввязаться в это дело, других ребят. В конце концов снова пошла. Они говорят: «Знаете, вам так неосторожно всё это сказал. Понимаете, международная ситуация такова, что мы не можем их принять во Франции». Я говорю: «А почему вы не можете?» Он стал объяснять сначала обтекаемо про какие-то дипломатические причины, а потом говорит: "Вы разве не понимаете, что это равносильно объявлению войны Советскому Союзу?!" После этого его сместили, правда. Мальчики погибли, потому что их держали около склада, который кто-то взорвал.
- Чем Вы объясняете такое лицемерие западного чиновника в отношении происходившего тогда?
- Меня всегда возмущало это равнодушие и презрение Запада к русским. Именно к русским, а не к режиму, потому что они преклонялись перед режимом. Для них это был верх всего. Потом пошла история с Международным Красным Крестом, который договорился с СССР о том, что будет забирать военнопленных в Швейцарию, а затем выдавать Советскому Союзу. Вот эта вторая часть договора была конфиденциальна, как они говорят, никто об этом не знал. А я тогда еще Анголой занималась, там тоже были военнопленные. Советский Союз этим не занимался, мне пришлось делать передачу по "Свободе". Международный Красный Крест по приказу Советского Союза, очевидно, стал о них заботиться, потом их все-таки забрали. Я спросила, хотят ли они в Союз, они сказали - нет. Они потом в лагерях оказались, в советских.
Международный Красный Крест меня вызвал по этому вопросу. Я попросила разрешения встретиться с Поварницыным, которого вывезли в Швейцарию, и вот тогда они мне отказали. Я сказала, что всё равно он через полтора года выйдет, все равно я с ним встречусь. Они говорят: «Он никуда не выйдет, а обратно в Советский Союз уедет». Как это так? А демократическая страна? А права человека? А право убежища? Они говорят, мол, нет, и речи быть не может, чтоб они здесь оставались. И тогда я нашла пару журналистов, и мы организовали кампанию в защиту этих ребят. Красный Крест подкупал журналистов, платил деньги, чтоб писали, что они наркоманы, убийцы, жулики и бог знает что. Пускали к ним только посольских, их держали в лагере, в городе под Цугом, в немецкой Швейцарии. Мы туда отправились. Нас, естественно, стали оттуда гнать. На швейцарского журналиста, который с нами этим занимался, был подан иск за то, что мы нарушали какие-то военные границы, которые абсолютно нигде не были обозначены. В конце концов мне все-таки удалось встретиться с одним из них, потому что полковник, который заведовал этим швейцарским лагерем, во время войны то ли участвовал в выдачах, то ли во знал хорошо, что они были, эти выдачи. И когда я с ним разговаривала, говорю, что вот мой отец был в такой ситуации, что я не могу этим ребятам помогать. Он говорит - ладно, для Вас сделаю исключение - пять минут. За пять минут мало чего скажешь. И тогда мы достали рупор и стали ходить вокруг того места, где они работали.
- Что именно вы им говорили?
- Что вы имеете право просить убежища, что право убежища существует, требуйте встречи с общественными организациями и тому подобное. В колбасе мы пересылали всякие «сообщения».
- Т.е. записки с подробностями об их правах.
- И нас объявили террористами. Пришлось ездить в парике, с линзами. В конце концов один мальчик удрал из лагеря в Германию. Поварницын остался. Трое вернулись и попали в лагеря в Союзе.
- И как сложилась потом судьба этих людей, вы как-нибудь отслеживали ее?
- Один из них в Швейцарии жил, сейчас не знаю, что с ним стало.
- Он получил убежище?
- Да.
- А что с советскими гражданами, попавшими в плен в Анголе?
- По поводу ангольских пленных. У меня всегда были хорошие отношения с УНИТА, которая против кубинцев, т.е. против советских, я не разграничиваю, боролась, ну, я к ним поехала, и они мне сказали, что к ним попало два инженера русских. Кстати, один из них, по-моему, был чеченец. Или ингуш, или что-то в этом роде. Они работали там действительно, как техники, но они летели в кубинском самолете, и везли оружие. И когда ангольцы сбили этот самолет, там было трое человек. Одного они не нашли, видимо, его там львы скушали. А вот этих двух спасли, и с ними обращались абсолютно нормально. А у одного, кстати, вот у этого ингуша, была ранена спина, а у УНИТА не было никаких средств для лечения. Это было тяжелое ранение. Что-то с позвоночником. Ну, к ним приезжал какой-то французский журналист, пообещал, что займется ими, но ничего не сделал. УНИТА предлагала обменять их на что угодно Красному Кресту, чтоб они обратились к Советскому Союзу, но - ни ответа, ни привета. С мальчиками поговорила, хотят ли они обратно или на Запад. Они говорят - домой. Знаете, что вам грозит лагерь? Они говорят, да. О-кей. Я написала об этом статью в журнале. Дело в том, что Красный Крест очень часто позволял коммунистам ангольским пользоваться самолетами с красным крестом, чтобы перевозить оружие и все такое. Они сбили очередной самолет, а там была девочка у Красного Креста, которая оказалась тоже в плену. И когда я приехала оттуда, Красный Крест меня пригласил, чтобы поговорить про эту девочку, а я говорю, заодно, мол, займитесь вот этими русскими. Какое-то время снова ничего не было, но после передачи на "Свободе" что-то сделали.
Показательно вот это отношение Запада к России, к Советскому Союзу. Потому что им до лампочки на самом деле. Т.е. можно устраивать сколько угодно всяких демонстраций. Пока нет чего-то, чем вы можете торговаться с ними, у вас ничего не выйдет.
- Западу безразлично, что происходит с этими людьми?
- Конечно, безразлично. Запад... единственное, что волнует Запад, это то, связано с их историей, с фашизмом. Может быть, это связано с их историей.
Национал-социализм. Когда два года тому назад были фашистские демонстрации на улицах Москвы, мы обратились к Европарламенту, чтобы они это осудили, поскольку Старовойтова у них пользовалась огромным успехом, так сказать, чтобы, они довели ее предложение до конца, а именно перестали аккредитовать коммунистов при Свете Европы хотя бы. Поскольку тогда Зюганов выпустил замечательный, такой абсолютно нацистский документ. И что получилось. Вот это тема, которая могла их тронуть. Это доказала потом ситуация с Австрией, когда все вышли на улицу и осуждали всех. В данном случае почему-то только радикальная партия итальянская взялась проталкивать это дело. И то без особого желания. И была принята резолюция, суть которой была изложена в трех строках. Зюганову и его партии рекомендуется менее ярко выражаться. Это всё.
У меня всё не идёт из головы эпизод с французским дипломатом, который сказал Вам тогда, в начале 80-х годов, когда Вы ждали от него помощи, чтобы переправить на европейский континент советских дезертиров и военнопленных, и всё это во имя соблюдения прав человека. Как-то не вяжется это с Европейской хартией прав человека. Не вяжется это и с новейшими требованиями «Международной амнистии», требованиями, восходящими к точному прочтению Женевской хартии 1951 года. Вот что сказал представитель этой организации Браян Филиппс (Brian Philips): «В соответствии с духом Международной конвенции 1951 года о беженцах и в соответствии с практикой организации ООН по делам беженцев, лица, отказавшиеся участвовать в конфликтах, осуждаемых международным сообществом, должны получать статус беженцев».
Но дело в том, что понятие прав человека пришло из России в 60-е годы. В 60-е годы никто здесь не говорил о правах человека, хотя хартия была подписана знаменитая. Это было понятие, которое было трудно переводить даже. «homme» по-французски - это именно мужчина, поэтому всегда была двусмысленность какая-то. А понятие «правозащитная борьба» до сих пор не переводимо - нет выражения, которое бы передавало суть. А когда появились диссиденты, в частности, леваки, и многим другие, им эта сама идея понравилась. Что можно быть диссидентом, что выглядит всё так здорово. У них в 70-е годы, в 75-м-76-м, после освобождения Буковского уже, в «Либерасьон» (это левацкая французская газета) вышла статья про баадерскую банду, Баадер-Майнхоф, где писалось, что они тоже диссиденты. Почему этим словом чествуют только русских диссидентов, а не вот этих террористов. Они не понимали, что советские диссиденты всегда ссылались на конституцию, что они защищали идею правового государства, а не разрушали вот это.
- Советские диссиденты, в принципе, не действовали насильственными методами.
- Ну да, и поэтому эти понятия они стали перекручивать. Сейчас права человека на Западе - это право на жилье. Где-то это правильно, конечно. Право получать пособие по безработице, даже если вы отказываетесь от работы... То есть, тут одни права, никаких обязанностей нет.
Что ж, сегодня мы встречались с человеком, который оставил за собой главное право - не забывать об обязанностях, в том числе, и принятых на себя добровольно. Если Вы хотите написать Ольге Свинцовой, мы с радостью передадим ей Ваши письма.
Гасан Гусейнов
http://www.dw-world.de/russian/0,3367,3363_A_348253_1_A,00.html
[this message was edited by Lebourge on Thu 16 Jan 06:04] |
