Первоначальное сообщение
| RusGlobus
Идейный портал МР
  |  "Франция: культура: театр: русский Авиньон"
, Wed 22 Aug 12:13 
АВИНЬОНСКИЕ СТРАСТИ ПАПСКОГО ДВОРА
Авиньон лежит в стороне от традиционного маршрута, протоптанного русским туристическим бизнесом: Канн — Ницца — Монте-Карло. Но весь мир знает этот маленький городок как уникальное место, где за три недели можно получить театральные впечатления с запасом на год. Даже если вы не театрал. А уж если театрал... Впрочем, продвинутые в области театра граждане и свободные от всяческих театральных заморочек могут крепко поспорить, и у каждого будет своя правда.
Правда №1 — НЕ ТЕАТРАЛЬНАЯ
Она уличная, потому что живет на свободе, то есть там, где вздумается и где придется — в переулках, на балконах, баржах. Разве что на дереве театр не разместился по причине малой площади.
Итак, [b/Авиньон. Начало дня.[/b]
Положим, вы присели в кафе, ну, положим, на площади Часов, на которую, как змеи, сползается большинство улиц Авиньона. Вот вы сидите и жуете свой “крок-месье” (большой горячий бутерброд с ветчиной и сыром). Или принялись, как жаждущий экзотики иностранец, сразу же за дыньку по-пармски — ломтики оранжевой прованской дыни, переложенной тонкими полосками бекона. И вот вы открыли рот, чтобы заглотнуть аппетитный кусочек, уже потянуло ароматом свежесваренного кофе, как тут же возникает толпа орущих что-то людей. Их сменяет дамочка, почему-то решившая, что она Сара Бернар в роли Дездемоны. Аккурат перед вашим столиком она упивается своим беззвучным монологом, а у вас кусок в горле застрял от едкого вида ее противных зеленых волос. Тут же с двух сторон налетают веселые ребята с гитарами и контрабасом и давай рок лабать. И это, заметьте, только начало дня.
Дальше, где бы вы ни присели, ни прилегли на солнышке, будьте уверены, что вас везде достанут люди в костюмах, с дутыми носами, барабанами, маракасами и факелами, которые в меру отпущенного им Богом таланта будут зазывать вас на свои спектакли. И вы пойдете, купившись на их вид и название театров. Например, такое — “Собака, которая курит” или же “Красное горло”. Правда, когда вы придете в тесный зальчик, может выясниться, что курит-то это животное не то чтобы классно. А “горло” хрипит и кашляет. Но зато какой была тусовка!
Новички, впервые попавшие в этот театральный бедлам, сначала шугаются братвы в масках и берут все, что им втюхивают по дороге. Но тертый в Авиньоне театрал знает, что, во-первых, здесь главное — расслабиться и получить удовольствие по полной программе. Во-вторых, не надо грузить сумки ненужной макулатурой, и надо уметь артистично увернуться от обрушивающегося на тебя рекламного шквала.
И, в-третьих, отдавать себе отчет в том, что ты никого не обидишь, если будешь уминать свой салат, бутерброд или пармскую дыньку на глазах кривляющихся у твоего столика людей. Потому что у каждого здесь своя задача: у хозяина пищевой точки — выжать из вас как можно больше франков, у артистов — продать вам билет на свое представление, а у вас — не позволить себя облапошить, но при этом во всем поучаствовать. Ощущения близкие к рыночным — кто кого? С разницей, что кайфа больше.
Правда №2 — РУССКАЯ
Авиньон хоть и далек от России, но русских песен здесь можно наслушаться вдоволь. Как правило, этим делом здесь промышляют наши артисты в свободное от спектаклей время в неофициальной программе “Офф”. Те, что в официальной — “Инн”, считают для себя такой род подработки некрасивым, хотя деньги помимо гонорара никому не помешают. Но стесняются.
В Авиньоне пели все — артисты из театра Марка Розовского и из Театра на Юго-Западе, а также из Перми, Архангельска и тех городов, которым удалось за свой или спонсорский счет заполучить место в “Офф”-программе. Но то, что я услышала в подвальчике кафе со странным названием “Ни свои, ни чужие”, заслуживает отдельного рассказа.
“Русское кабаре” — было написано в меню вполне европейской кухни, которую держал выходец из Латинской Америки. Это сочетание уже само по себе выглядело забавным, как селедка под сгущенкой или бычки в сахарной пудре. На столах к вечеру поставили рюмочки с водочкой, бутерброды с селедкой — явно с детства недокормленной и на сером хлебе. Вышла девушка с гитарой и запела. Парень с длинными волосами и в украинской “антисемитке”, расшитой крестом по вороту, аккомпанировал ей на клавишах.
Девушка в черной юбке, майке и платке, повязанном назад, пела лихо, можно сказать, горячо, с заметным акцентом. “Цыганочку” сменяла “Москва златоглавая”, на которую в свою очередь наступала “А где мне взять такую песню”. Русско-советский репертуар вызывал массу вопросов, которые я и задала певице после полуторачасового музицирования.
Познакомились. Лена Маньякис — родилась в Париже, мать француженка, отец грек. Русских корней до прошлого года в себе не обнаруживала. Ее мать очень любила слушать русские песни в русских ресторанах, брала с собой маленькую дочку, и та настолько пропиталась страстью матери, что захотела сама петь этот, как она говорит, горячий репертуар.
— Я пошла в Париже к одной русской женщине, ее все звали Белкой. Не знаю почему. Просто Белка. Я попросила ее хоть французскими буквами написать мне одну песню. Она написала “Valenki”. Я не знала, что это такое, не понимала ни одного слова и что такое есть “по морозу босиком к милому ходыла”. Но выучила “Валенки”.
Она закуривает и с гордостью показывает мне увесистую тетрадочку, где аккуратным почерком переписаны песни русских и советских композиторов, а также произведения, лишенные авторства. Точь-в-точь как в песеннике образца советского пионерского лета: название одним цветом и выделено волнистой линией, а текст — другим, да в столбик и со словом “припев” сбоку. Вообще, Лена Маньякис, коренная парижанка, в свои 21 год, похоже, всерьез и надолго заболела Россией, ее музыкой и всем русским.
— Что хочешь? Выбирай, споем по-русски, — говорит она и с каким-то нефранцузским отчаянием берет гитару. — Может, споем “Любовь цыганки”? Как, ты не знаешь этой песни?
Поэтому мы затягиваем “Из окон корочкой несет поджаристой, за занавесками мельканье рук...”
Попели. Поговорили.
— А почему ты переписываешь песни? Есть же, в конце концов, компакты, пластинки в Париже можно найти с русскими песнями...
— Очень мало. Я не могу петь Высоцкого, это не женское дело.
— А где ты берешь, в таком случае, песни?
— Диктуют русские, которые, как ты, встречаются в Авиньоне. А еще какие-то песни мне напели русские, они служат во французском легионе. А в прошлом году я познакомилась с русскими артистами, и мы пели все ночи напролет.
Русских в Авиньоне не в летний период хватает — легионеры и те, кто без права на работу устраивается кто куда может, в основном на черную подработку. Одно время их привечала некая Татьяна, урожденная русская, фамилию которой никто не вспомнит, но которая на улице Тьентьери держала недорогой русский ресторанчик. По доброте душевной она подкармливала соотечественников, не брала с них денег и в результате прогорела.
— А меня приглашают петь по ресторанам. В этом кафе я работаю официанткой и три раза в неделю пою, — говорит Лена, перебирая струны. Говорит, надо заметить, по-русски она совсем неплохо. Даже акцент не очень сильный, но как всякая иностранка она долго подбирает слова, чтобы правильно построить предложение. Лишний раз переспросит: “Так говорят?”
Русские песни приносят ей дополнительный заработок, а в прошлом году, когда она познакомилась с артистами из Питера, из Театра сатиры на Васильевском острове, они пригласили Лену в северную российскую столицу.
— Слушай, я так никогда не жила в Париже — в огромной квартире на Мойке. У одной актрисы. Они мне даже устроили несколько выступлений в клубе и еще в зале, рядом с Финляндским вокзалом.
Вот здесь, в колыбели русской революции, Лена Маньякис узнала цену своему русскому таланту.
— Слушай, после концерта меня позвали к дверям (имеется в виду выход. — М.Р.). Там был солдат. Он сказал мне: “Ты русская”. И отдал свою шапку. Ой как это было здорово!
Но какая песня без баяна, то есть без русской любви?
— Скажи, а ты узнала, что такое любить по-русски?
— Да, — засмущалась, рука нервно пробежала по лицу.
— Отличается от французской?
— О, да. Очень. Разница очень. Это так — ух!
В этот момент она впадает в мечтательность, называющуюся у нас просто тоской.
— Он готов был оставить семью, но я — верная подруга. Сказала так: “Так не надо...”
С будущего года Лена Маньякис будет учиться на филфаке в Петербургском университете. Ее заочного образования на славянском отделении университета в Тулузе явно не хватает.
— Если хочешь, приходи завтра вечером, — говорит она, когда в два часа ночи столики ее кафе убирают с улицы в помещение. — Я тебе еще спою.
Правда №3 — ТЕАТРАЛЬНАЯ
Она заключается в том, что официальная программа нынешнего фестиваля, мягко говоря, была совсем не сильной. Возможно, это произошло потому, что иностранных спектаклей было меньше, чем обычно. А может быть, оттого, что звезды не сошлись и небесные светила не благоволили к фестивалю. Во всяком случае, открытий было меньше, чем разочарований.
Немногочисленный отряд иностранцев выглядел достойно — “Борис Годунов” из Москвы, “Огненноликий” из Литвы, польский “Гамлет”, не считая венгерской версии Чехова того самого режиссера Нудла, провалившегося на прошлом фестивале с “Вишневым садом”, где все ходили голые.
Царь Борис взял Авиньон быстро, но с шумом аплодисментов и оваций. Самозванец — Женя Миронов — ездил на экскурсию по вангоговским местам. Ведь в Москве он играет и Ван Гога. А потом с Мариной Мнишек — Ириной Гриневой — и другими артистами ездил купаться в Марсель. С ними был убиенный царевич Дмитрий — ну очень жизнерадостный десятилетний Саша Костричкин, пропадавший по утрам в городском бассейне. Шуйский — Авангард Леонтьев — предпочитал исследовать местные музеи и галереи. А потрясающий Саша Леньков — Юродивый — гулял по Авиньону, свободный как птица в полете.
Французский же театр показал, как всегда, мощный данс. И в первой половине выдал любопытный проект “Молодожены на Эйфелевой башне”. Эдакий гибрид из немого кино Рене Клера 1924 года, намибийских танцев и текста утонченного Жана Кокто. Две набриолиненные головы — мужская и женская, вмонтированные в металлический каркас громкоговорителей начала века, комментировали все, что происходило, — свадьбу на Эйфелевой башне, рассказанную языком танцев народов далекой Намибии под белый оркестр с небольшого острова севера Африки.
И надо же было, чтобы этот оригинальный спектакль прервали из-за какого-то идиота-шутника, сообщившего, что в здании муниципального театра заложена бомба. Из-за него мы, собственно, и не узнали, чем закончилось дело на Эйфелевой башне, хотя добросовестные артисты, оказавшись на улице вместе с публикой, попытались попеть и поплясать согласно режиссерской задумке. Финал на свежем воздухе был симпатичным, но, увы, не театральным.
Когда я смотрю на Авиньон, похожий на улей во время пожара и одновременно на хорошо обустроенный дурдом, я пытаюсь представить это местечко зимой. Наверняка здесь редко выпадает снег — все-таки юг. Наверняка никто не кутается в шубы и уж точно не трет отмороженных ушей. Длинные извилистые улицы разбегаются от Площади часов к Рампару — крепостной городской стене и, оттолкнувшись от нее, летят опять на площадь с каруселью и плотно стоящими кафе и ресторанчиками. Редкий человек под зонтиком на велосипеде не спеша катит куда-то, а рядом бежит собака. Красиво и романтично, как в фильме Клода Лелуша... Но это из кино. Авиньону больше идет летний театральный пожар, на который с высоты спокойно взирает золотая фигура Папы Пия Клементия VI, ради которого, между прочим, и был заложен город Авиньон как его, папская, резиденция.
Авиньон—Москва.
Марина Райкина
"МК в воскресенье"
от 05.08.01
РусГлобус
|
|
Ответы:
|
| Smeshoutine
Участник Ядра Руслян
| "Re(1):Франция: культура: любовь Фернанделя" , Sat 15 Sep 10:16
БРИЛЛИАНТ ИЗ ВЫГРЕБНОЙ ЯМЫ
Люди, чьей профессией стал смех, в жизни обычно бывают очень грустными. Я знаю только одно исключение из правил — великого французского комика Фернанделя, Фернана Контандена. Любовь великих людей всегда принимает какие-то неожиданные формы. В истории с Фернанделем амурные перипетии достигли своего пика. Его история любви оказалась сродни подвигу.
Сам Фернандель рассказывал эту историю на публике несколько раз. Свое первое любовное чувство он испытал, когда у него заболели зубы и он пришел к зубному врачу. Дело происходило в пригороде Марселя. Дантист там был один на все местечко — его звали папаша Манс. Самого Фернанделя звали просто Фернаном, и он был никому не известным актером-любителем, который имел некоторый успех, выступая в портовых кабачках с гривуазными куплетами.
Перед входом в кабинет дантиста Фернан увидел красавицу, которая поразила его в самое сердце. Парень улыбнулся. Вспомнили улыбку Фернанделя?! А его зубы?! Тогда вы поймете, что испытала девушка! Она замерла как загипнотизированная. Кролик смотрит на удава более живым взглядом...
* * *
Папаша Манс был идеальным палачом. Фернан кричал, выл, шипел — дантиста это не трогало.
— Я вам сделаю улыбку, потерпите, — увещевал он Фернана. Когда “пытка” закончилась, Манс удовлетворенно посмотрел на измученного парня и произнес: “Больше можете не приходить. У вас все в порядке. И вот еще что, голубчик, там в коридоре сидит моя дочь Анриэтта. Скажите ей, что она может входить”.
Так Фернан узнал, как зовут восьмое чудо света. Последующую ночь он не мог уснуть. Ему мешала ноющая боль. Зубы здесь были ни при чем. Ныла душа, пораженная стрелами Амура. На следующее утро он опять появился у дантиста.
— Зачем вы пришли? У вас все в порядке! — раздраженно спросил его Манс.
Фернан солгал:
— У меня опять болит зуб! Выдерните его!
— Вы с ума сошли! У вас зубы в порядке!
Фернан Контанден был непреклонен. Дантист решил, что имеет дело с законченным мазохистом. Выдранный зуб и впрямь оказался абсолютно здоровым.
* * *
Зато Фернан достиг своей цели. От дантиста он возвращался вместе с его дочерью. Дождался ее! Повстречал, выходя из кабинета! Полчаса стерег за углом, пока она не закончила говорить с папашей! Когда он внезапно возник перед ней с улыбкой на устах, девушка вздрогнула, но позволила проводить себя домой. Прощаясь, они договорились встретиться на следующий день — в полдень, в здании городской ратуши. Папаша наблюдал за ними из окна.
На следующее утро Фернан помчался к цветочнице, купил самую роскошную корзину с цветами — и уже в 11 стоял на ратушной площади. “Убийство времени” показалось ему вечностью. Когда на городской ратуше пробило двенадцать, он понял, что созрел для самых решительных действий.
Фернан нырнул в полутемную ратушу, заметил в углу темную фигуру Анриэтты и с бьющимся сердцем устремился навстречу. “Это я!” — прошептал он с радостью. В ту же секунду улыбка медленно сползла с его лица. Роскошный букет полетел на пол. Перед Фернаном словно из-под земли вырос папаша Манс.
— Если еще раз увижу рядом с собственной дочерью — повыдергиваю все зубы! Понял?! Шепелявить будешь до самой смерти! — прошипел дантист.
* * *
Фернан Жозеф Дезире Контанден был посрамлен, но отступать не собирался. Видеться с Анриэттой он больше не мог. Шансы на встречу уменьшились до нуля.
В одно прекрасное утро Марсель был шокирован новостью. Сын местного учителя — Жозеф-пустомеля — стал наследником огромного состояния, которое ему оставил умерший в Дувре дядя. Эта новость не произвела бы на Фернанделя впечатления, если бы счастливчик не оказался счастлив вдвойне. Местные кумушки “записали” его в женихи прекрасной Анриэтты.
Нежданное богатство оказалась для Жозефа отличным поводом пустить пыль в глаза будущей невесте. Сметливый малый пригласил папашу Манса, его супругу и дочь поехать с ним в Дувр, дабы присутствовать на церемонии вступления в права наследования.
— Твою любимую похищают, — сообщили Фернанделю друзья.
Однако сам Фернан думал иначе. Хоронясь и скрываясь, он последовал за своей возлюбленной в Дувр. На том же поезде...
* * *
Единственная приличная гостиница в Дувре называлась “Мельничные жернова”. Фернан незаметно от папаши Манса поселился в том же старинном отеле, что и они, только этажом выше. Внимательно изучил планировку отеля. С одной стороны окна гостиницы выходили на узкую средневековую улочку, по краям которой еще с незапамятных времен были вырыты выгребные ямы — для помоев и дерьма, с другой — на цветущий сад. Фернана это вполне устраивало.
В голове у него созрел гениальный план. Расстояния между этажами в этой гостинице были небольшими. Девушку поселили отдельно от родителей — прямо под комнатой Фернана. Влюбленный парень думал спуститься к своей возлюбленной по веревке и проникнуть в спальню через окошко. Фернан был сильным и молодым, его любовь — страстной и такой же сильной, а окошечки — маленькие и узенькие.
Дождавшись, пока уставшие с дороги родители Анриэтты забудутся дневным сном, Фернан начал спуск. Позже он рассказывал, что расстояние, казавшееся ему незначительным, на самом деле оказалось огромным. Через узкое окошко он пробрался благополучно, однако самой Анриэтты в спальне не оказалось.
Фернан прошелся по комнате взад и вперед. Погладил подушку, на которой должна была покоиться головка его возлюбленной. Услышал скрежет в замочной скважине, а потом тихий голос папаши Манса: “Доченька, ты проснулась?”.
Фернан бросился к окну. Ключ в замке начал со скрипом поворачиваться. Парень ухватился рукой за кончик веревки, оттолкнулся ногой от подоконника и с ужасом почувствовал, как летит вниз. Его тело с аппетитным чмоканьем шлепнулось в выгребную яму. Фекальные воды сомкнулись над головой возлюбленного.
* * *
Папаша Манс с подозрением прислушался к шуму, донесшемуся с улицы. Не обнаружив дочери, выглянул в окно. В нос шибанул неприятный запах дерьма. Чистоплотный дантист плотно затворил окно в спальне.
* * *
На поверхности гнилых вод показалась голова Фернана. Он с шумом вдохнул воздух и чуть не потерял сознание от ужасного запаха. Два гребка — и он выбрался из ямы. Слава богу, не утонул. Надо было быстрее переодеться и помыться.
Фернан бросился к парадному входу гостиницы. Сгущались сумерки.
* * *
Счастливый обладатель дядюшкиного наследства Жозеф Эррио в своей комнате рассказывал Анриэтте о будущем Франции. Девушка явно скучала. Улыбка ее нового знакомого — обаятельного и смешного Фернана — содержала больше смысла, чем весь тот вздор, что молол ее “суженый”.
* * *
Фернан проскользнул в гостиничный холл. Его остановил подозрительный окрик швейцара.
— Ты куда? — спросил тот сурово.
— Я здесь живу, — обнажая зубы в заискивающей улыбке, произнес Фернан.
— Живешь? — нагло ухмыляясь, переспросил швейцар. — Может быть, ты даже помнишь, в каком номере?
— В тринадцатом, — еще шире улыбаясь, произнес Фернан.
Швейцару понравилась шутка бродяги. В окно он увидел двух полицейских.
— Сейчас вас проводят в ваши апартаменты, — издевательски кланяясь, произнес служака и вышел на улицу. Фернан облегченно вздохнул. Швейцар пронзительно засвистел. Полицейские, как гончие, бросились к гостинице.
— У вас клиент, — улыбаясь им, показал на Фернана швейцар. Фернан улыбался, пока не понял, что его собираются арестовать. Чем больше он упирался и кричал, тем сильнее его били. Полицейских раздражала наглая ложь бродяги!
* * *
Самодовольный Жозеф Эррио пригласил будущую невесту в местный ресторанчик. Ее наивная мамаша тут же вызвалась составить молодым людям компанию. В маленьком Дувре все располагалось бок о бок — на главной площади, как этапы жизненного пути. Школа, университет, тюрьма, церковь и ресторан. Когда упирающегося Фернана затаскивали в полицейский участок, забил колокол. Любопытные посетители ресторана через окна наблюдали за тем, как усидчивые полицейские избавляли маленький город “от грязи”.
Фернана заперли в кутузку, в которой уже находились два подозрительных типа.
* * *
Жозеф и Анриэтта в сопровождении мамаши Манс вошли в ресторан. Почуяв внимание общества, Жозеф распустил хвост и, как бы ни к кому не обращаясь, стал по восьмому разу рассказывать невесте, что испытал, когда вывозил дядюшкино наследство к себе в гостиницу из старого дома, который собирался продавать.
* * *
Бродяги, что сидели с Фернаном в одной камере, говорили на непонятном для молодого человека языке. Слова были французские, но их смысл оставался темен.
— Я тебе говорю, что сокровища уже в гостинице. В его номере. Сейф — для отвода глаз, а бриллианты хранятся в старом сундуке, — брызгая слюной, убеждал один.
— Зачем ему хранить камушки в сундуке, когда у него есть сейф? — спрашивал другой.
— Для отвода глаз. Мне об этом их соседка рассказывала. Покойник был уверен: если его будут грабить, обязательно полезут взламывать сейф, а в трухлявый сундук даже не заглянут.
Спорщики прервали разговор и обратили внимание на Фернана.
— Эй, вонючка, тебя за что взяли?
Фернан запальчиво принялся рассказывать о своем несчастье. Его новые собеседники оказались доверчивее полицейских. Особенно они оживились, услышав историю Жозефа Эррио. Принялись пытливо расспрашивать, в каком номере он остановился. Стуча от холода зубами, Фернан рассказывал им невероятную историю своей любви и падения в выгребную яму. Расспрос жуликов прервал вызов на допрос.
Старший инспектор вел себя нагло. Во-первых, демонстративно заткнул обе ноздри бумажными затычками, во-вторых, отворил настежь окно, заставив Фернана еще сильнее стучать зубами, а вдобавок пообещал вздернуть парня на виселице. Полагая, что жизнь кончена, Фернан выглянул в окно, где кипела жизнь, и увидел Анриэтту, выходящую из ресторана под руку с красавчиком Жозефом Эррио.
— Эта девушка может подтвердить, что я не вру! — заорал он как полоумный. Понимая, что терять нечего, Фернан прыгнул на зарешеченное окошко, вопя: “Анриэтта, Анриэтта!” — и высадил решетку, как будто она была бумажная. Старость буквально выпирала из этого города, как пружины из матраса. Даже железные решетки на окнах полицейского участка оказались гнилыми. Открыв рты от изумления, полицейские наблюдали, как, поднявшись с земли, Фернан легкими прыжками помчался к красивой девушке, намереваясь ее то ли задушить, то ли похитить.
Шум, гам, свист моментально привлекли внимание людей со всей площади. Молодую пару и странного нищего окружила плотная толпа зевак. Полицейские с трудом продрались сквозь кольцо людей.
Анриэтта тут же огорошила их тем, что хорошо знает вонючку-нищего. Выслушав ее вразумительное неторопливое объяснение, полицейские скрепя сердце отпустили Фернана восвояси.
Обратно в гостиницу актер шел, с трудом сдерживая слезы. Предстать перед любимой в таком ужасном виде! Несколько раз он испуганно оглядывался, заслышав пронзительные свистки полицейских и крики: “Лови их, лови!”. Ему было невдомек, что его новые знакомые бежали.
Миновав швейцара, Фернан незамеченным поднялся к себе на этаж. Подойдя к двери, обнаружил, что где-то потерял ключ от своей комнаты. Что делать? В голове не было ни одной светлой мысли. Фернан спрятался в каком-то чулане. Вместо радости любви — стыд и позор! Оставалось только одно — попасть в номер или умереть.
* * *
В этот момент на лестнице послышались чьи-то шаги. Актер заметался по коридору. Он даже не сомневался, что его снова арестуют как бродягу и Анриэтта больше не поможет. С двух сторон коридора возникли чьи-то темные силуэты.
— Ба, старый знакомый! — тихий возглас одной из фигур вывел Фернана из оцепенения. Он присмотрелся. Перед ним стояли его “старые знакомые”. Фернан чуть не подпрыгнул от радости.
— Вас отпустили! Как здорово! — бросился он навстречу двум “друзьям”. — Я живу здесь, — указал он на дверь, — а ключ от номера потерял. Откройте его. У вас же есть отмычка?!
Воры молча смотрели на Фернана. Он почувствовал, как в его бок уперся нож.
— Покажи, где живет наследник, — ухмыльнулся один. — Только пикни — замолчишь навсегда!
Новые знакомые не шутили. Фернан подвел их к двери Эррио. В секунду ее открыли. Фернана бесцеремонно втолкнули в комнату. Слева стоял блестящий, как улыбка, сейф, справа — сундук с огромным замком, который в два приема открыли. Крышка сундука со скрипом приподнялась.
— Давай залезай, будешь подавать нам вещи, — подтолкнули к узкой щели Фернана. Актер как загипнотизированный протиснулся внутрь. Пошарил рукой, что-то захватил и протянул негодяям: какие-то ворохи бумаг, полотняные мешочки. Каждый раз те возмущенно шептали: “Не то! Ищи лучше!”.
Вдруг в коридоре послышался мужской смех, потом чьи-то шаги, которые замерли, поравнявшись с дверью. А затем голос Жозефа Эррио пожелал кому-то “спокойной ночи”. В замочной скважине раздался скрежет. Грабители замерли. Один из них ударил по крышке, она со стуком захлопнулась, ударив Фернана по голове. Актер слышал, как негодяи подбежали к окну, советуясь, как лучше перебраться по карнизу в соседний номер, а затем до Фернана донеслись два всплеска — выгребная яма проходила аккурат под окнами счастливого наследника состояния. Фернан удовлетворенно перекрестился. В следующую секунду отворилась дверь.
Эррио несколько раз прошелся взад-вперед, громко повторяя: “Кажется, я перепил! Мне плохо!”. Потом подошел к сундуку и поднял крышку. Фернан, радостно улыбаясь, выскочил из сундука. Жозеф дико закричал и упал в обморок.
В дверь тут же постучали. Снаружи раздался нежный голосок Анриэтты: “Жозеф, с вами все в порядке?”. Трясущимися руками Фернан отворил дверь... Анриэтта бросилась ему на шею.
* * *
Сидя на следующий день в поезде, увозящим его домой, Фернан, не уставая, благодарил Бога и Анриэтту! Стараниями девушки ему удалось выпутаться из истории с ограблением Жозефа. Девушка убедила несчастного наследника в том, что никого в сундуке не было. Была белая горячка.
Более того, возвратившись домой, Анриэтта окончательно отказала Жозефу. А Фернана судьба, наоборот, отблагодарила за все перенесенные страдания. Отмывая перепачканное в дерьме платье, он обнаружил в кармане бриллиант. Как он там оказался, осталось для него тайной. То ли он попал в карман, когда он шарил в сундуке покойного. А может быть, бриллиант неизвестно как попал к нему из выгребной ямы. Лежал там бог знает сколько... Загадка! В любом случае неожиданное богатство Фернана произвело на папашу Манса должное впечатление.
Через три недели он уступил просьбам дочери и благословил ее брак с начинающим актером. Он спрашивал себя: что она нашла в этом парне с лошадиной физиономией? Его лицо нельзя было разглядеть, когда он улыбался, — все закрывали зубы. Но в обаянии ему не было равных.
В день свадьбы молодой человек взял себе новое имя — “ее Фернан” — что по-французски звучало как Фернандель. А еще через год получил ангажемент в кабаре “Эльдорадо” в Ницце. Под именем Фернандель артист объездил весь юг Франции. Затем получил приглашение в парижский театр “Бобино”, где его популярность обернулась настоящей славой, сопутствующей титулу первого французского комика, который он сохранял за собой тридцать лет, пока не уступил свой трон Луи де Фюнесу.
Дмитрий Минченок
"МК в воскресенье"
от 16.09.01
|
|
|
