Первоначальное сообщение
| Tikhonov
Руслянин
  |  "Чечня: Ястржембский посчитал трупы, но не все"
, Thu 1 Nov 11:53 
Ястржембский размножает боевиков
(Интересно - а почему не приводятся потери среди местного гражданского населения? Они что - вообще никак не учитываются?
А вообще приводимые цифры - даже вымученно официозные - говорят об одном: бойню в Чечне давно пора прекращать, а виновных в её начале - под суд! - Тихонов)
Информационное управление президента России обнародовало самые секретные данные о войне в Чечне – общую сводку потерь федеральных сил за все время операции, начиная с 1 октября 1999 года, а также аналогичные данные по боевикам. Самое удивительное в том, что Кремль при этом признал фактическое отсутствие успеха в деле уничтожения самой непримиримой части бандформирований – год назад их численность составляла 1-1,5 тысячи человек. В настоящее время, как констатировал Кремль, их уже от 1,5 до 2 тысяч.
Информационное управление президента России, которое курирует его помощник Сергей Ястржембский, огласило сегодня совокупные статистические данные о восстановлении конституционного порядка в Чечне. В первую очередь были опубликованы цифры, отражающие потери личного состава объединенной группировки войск в Чечне.
С 1 октября 1999 года по 10 октября 2001 года потери федеральных сил составили 3438 человек погибшими и 11 661 ранеными. Убито 2136 военнослужащих Минобороны, 703 военнослужащих внутренних войск, 493 сотрудника органов внутренних дел, 106 сотрудников иных силовых ведомств.
Боевики за два года потеряли в три раза больше людей. По данным информуправления, «при проведении контртеррористической операции на Северном Кавказе было уничтожено около 11 тысяч боевиков». В заявлении подчеркивается, что за отчетный период в списки мертвых удалось занести таких товарищей, как Арби Бараев, Магомед Цагараев, Рамзан Ахмадов, Али Димаев, Лечо Хултыгов, Лом-Али Нунаев и др. А также арабских наемников-инструкторов Абу Бакара, Абу Якуба, Абу Хакима, Абу Умара и прочих. Впрочем, в отношении последних следует напомнить, что каждого из этих арабов в аппарате Ястржембского называли не иначе, как «правой рукой» эмира Хаттаба, а еще многих из перечисленных боевиков, например Цагараева или Абу Умара, федеральные войска убивали по несколько раз – сообщали об их смерти неоднократно.
После двух лет борьбы против бандитов в Чечне, по сведениям информуправления, осталось «около 100 бандгрупп общей численностью от 1,5 до 2 тыс боевиков». Больше всего бойцов у Хаттаба – до 550. У Басаева до 450, у Ризвана Ахмадова (брата убитого Рамзана Ахмадова) до 200, а у Масхадова якобы меньше всех – всего 150 штыков.
Самое поразительное в статистике информуправления Ястржембского даже не то, что у Масхадова не осталось армии – об этом говорится часто, а то, что ровно год назад назывались те же самые цифры. Хуже того, боевиков тогда было меньше: не 1,5-2 тысячи, а 1-1,5 тысячи. 22 января замначальника Генштаба Юрий Балуевский округлил эту цифру, заявив журналистам, что республике осталось не больше одной тысячи боевиков, да и те нападают лишь мелкими группами. Правда, уже спустя неделю количество боевиков увеличилось в пять раз – управление контртеррористической операцией было передано директору ФСБ Николаю Патрушеву, и он, видимо, решил подготовить задел для будущих успехов. А чтобы пятикратный рост численности боевиков не бросался в глаза, Патрушев оговорился, мол, 5 тысяч – это вообще все-все-все боевики, а 1,5 тысячи – это самые непримиримые. Кстати, тогда же Патрушев произнес известную фразу, что «спецслужбы располагают сведениями о местонахождении Масхадова, Басаева и Хаттаба и планируют операции по их захвату или уничтожению в самое ближайшее время».
С тех пор приблизительная численность боевиков в Чечне держалась примерно на этом 1,5-тысячном уровне, хотя практически ежедневно поступали сообщения о гибели в среднем десяти членов бандформирований.
При таких темпах, если верить арифметике, боевики должны были кончиться еще летом. Однако, если верить статистике президентского информуправления, боевиков стало не меньше, а почему-то больше.
Можно предположить несколько объяснений этого парадокса. Во-первых, у командования ОГВ в Чечне и у информуправления в Москве могут быть недостоверные данные. Во-вторых, подсчет боевиков может осложнять их изменчивая сущность, о которой часто говорят военные: «Утром он пашет, а ночью достает автомат». Наконец, может быть еще одно объяснение, которое приводят чеченцы в противовес доводам военных,– ряды боевиков постоянно пополняются за счет мирных чеченцев, потерявших своих родственников во время многочисленных и, как правило, жестоких зачисток.
Как раз сегодня командующий ОГВ Владимир Молтенской, известный своими гуманистическими высказываниями, говорил об этих причинах неспокойствия в Чечне. «Многие решаются на противоборство федеральным силам от безысходности и безработицы. А кто участвовал в одной операции, стал как бы резервистом, непримиримым,– объяснил генерал Молтенской журналистам. А вот умышленные расправы военных с мирными жителями признать отказался: – Есть единичные факты, когда под обстрел попадают мирные жители, хотя мы против этого в категоричной форме… Эти факты не скрываются, по ним проводится скрупулезное расследование с самого верха и до самого низа. Мы ничего не скрываем от общественности».
Как бы то ни было, в кремлевском информуправлении пришли к убийственным для власти выводам – число убитых военнослужащих неумолимо растет и приближается к четырем тысячам, а количество боевиков в Чечне как минимум не уменьшается.
После обнародования этой статистики переговоры Казанцева с посланцем Масхадова Закаевым об условиях мира выглядят уже не как жест доброй воли в отношении боевиков, а скорее как жест отчаяния.
01 НОЯБРЯ
http://www.gazeta.ru/2001/11/01/astrzembskij.shtml
|
|
Ответы:
|
| Morozov
Руслянин
| "Чеченский синдром: вещмешок ненависти" , Mon 1 Apr 10:35:
ВЕЩМЕШОК СО ЗЛОСТЬЮ
Темные волосы — признак “врага”
Когда подводили итоги двухлетнего правления Путина, много говорили о налогах, о пенсиях, об имидже России на международной арене. И очень мало — о Чечне. Тлеющая точка на российской карте уже давно перестала восприниматься как событие номер один. “Зачистки”, падающие вертолеты уже не будоражат умы. Мы свыклись с тем, что в Чечне каждый день кого-то убивают и обстреливают. Ведь нас это мало касается — думаем мы. И только самые прозорливые говорят о том, что война никогда не проходит бесследно. На сегодняшний день “через Чечню” прошло более полумиллиона человек (с 1994 года) — срочников, контрактников, командированных из МВД и ОМОН. Пройдя через войну, они становятся другими. И возвращаясь оттуда, они несут эти “другие установки” в мирную жизнь. “Вся Россия — Чечня”, — сказал один политолог. Если он и преувеличивает, то не слишком.
У специалистов глаз наметанный. Среди десятков призывников и солдат, приходящих в Комитет солдатских матерей, тех, кто вернулся из Чечни, определяют сразу.
Они никогда не садятся спиной к окну и вообще стараются устроиться в углу, чтобы “тылы” были надежно прикрыты. Пригибаются, когда кто-то громко хлопает дверью...
“Чеченский синдром” — говорят в народе. И еще говорят, что он заметно отличается от аналогичных — “вьетнамского” и “афганского”. “У ребят размывается понятие врага. Американские солдаты во Вьетнаме и наши в Афганистане четко знали, что опасность исходит от тех, кто говорит на другом языке. В Чечне все знают русский. Трудно понять, где — “свой”, где — “чужой”. Поэтому состояние стресса не проходит даже по возвращении в мирную жизнь. Ребята болезненно реагируют на всех темноволосых граждан с кавказской внешностью”, — говорят в Комитете солдатских матерей.
А многие прошедшие антитеррористическую кампанию плохо относятся не только к “темноволосым” врагам, но и к самой армии. Потому что военное начальство их банально кинуло: “боевые” ребятам приходится выбивать с боем...
Потрошеный дембель
Из армии полгода назад Игорь вернулся с десятью рублями. Нет, он честно получил причитающиеся ему дембельские — четыре с лишним тысячи. Но в Минеральных Водах группу “дембелей” основательно “почистили” местные правоохранители. Якобы искали оружие и наркоту — на самом деле выпотрошили всю наличность. Искали деньги тщательно, даже каблуки у сапог отрывали. “Я-то деньги под стельку положил, — говорит Игорь, — нашли сразу”. А вот те, кто исхитрился купюры... в шнурки засунуть, хоть что-то сохранили...
С боевыми у Игоря тоже вышла незадача. В части, когда оформляли вкладную книжку, как будто специально написали ему другое отчество. Когда он, заметив ошибку, указал на нее оформлявшим, ему ответили: “Бери такую, а то вообще без денег останешься”. Полгода переписки потребовалось, чтобы доказать, что книжка и деньги на ней — действительно его. Ну а то, что боевые рассчитали неправильно и вместо реальных одиннадцати месяцев, проведенных в Чечне, в палатке посреди поля, оплатили лишь два месяца, — так это обычное явление... Работу Игорь искал долго: услышав, что он вернулся из Чечни, везде давали от ворот поворот. Единственное, куда брали с распростертыми объятиями, — в МВД. “Ну уж нет. Никакого желания больше иметь дело с силовыми структурами у меня не возникает”, — говорит Игорь. Вообще-то он патриот, сам так говорит. В армию пошел добровольно и в Чечню рапорт сам написал. Но теперь об армии слышать не хочет: “Что я, дурак? Неизвестно ради чего рисковать, пахать на “дядю в погонах”?”
Армейские воспоминания Игоря противоречивы. То он вспоминает, как их классно готовили к службе в “горячей точке”: многокилометровые марш-броски по жаре, отжимание на кулаках до кровавых мозолей, автоматная очередь поверх задниц, чтобы научились ползти “низенько-низенько”. А потом вдруг начинает рассказывать, как чуть было по ошибке не расстреляли в Чечне своих собственных солдат, которые ходят за водой. Они задержались на заставе, возвращались назад в потемках. Разведрота приняла их за бандитов и открыла огонь. С заставы “водовозчиков” стали прикрывать. Завязался бой. В последний момент, когда уже готовили к выезду БТРы для окружения и уничтожения невесть откуда взявшейся “банды”, удалось все-таки выяснить, что причиной конфликта стала группа “бочковых”, затерявшаяся в полях между заставой и частью...
Игорь вспоминает бельевых вшей, жидкую кашу с куриными костями, море водки и наркоты, которой местное население щедро снабжает вояк. Как офицеры загоняли минометы чеченцам по тысяче рублей, а потом перед проверкой срочно ездили у них же их выкупать — но уже дороже. Вспоминает зинданы семиметровой глубины, на которые однажды наткнулась журналистка Политковская и которые военные усердно выдавали за помойные ямы, делая круглые глаза: “Туда? Людей сажать? Ни за что...” — “Сажают, сажают, — смеется Игорь. — Еще как. Пинка под зад — и полетел в яму...”
И все же... “Армия мне много дала”, — говорит он. “Что она тебе дала? — взрывается мама, Надежда Ивановна. — Может быть, ты хочешь сказать, что стал лучше?” — “Я стал сильнее, — отвечает сын. “Что значит сильнее? Мускулами, духом?” — “Я стал злее”. — “Но ведь сила — не в зле”, — устало говорит мама Надя. Диалог похлеще философских сентенций “Брата-2”.
“Да, я стал злее — это как пить дать”, — говорит Игорь уже мне. “Честно говоря, приходится все время держать себя в руках, чтобы ненароком кому-нибудь не двинуть”. И сам же объясняет мне этот свой “психологический феномен”: “Армия хороша тем, что там все четко, — это жесткая иерархическая система, где правит сила. Без жесткости и жестокости силовых структур быть не может. А здесь, на гражданке, все расхлябанные. За слова и за действия не отвечают. Вот и подмывает иногда...”
Единственное, о чем Игорь не может говорить, это о своем отношении к кавказцам. При одном упоминании у него сводит скулы и взгляд концентрируется в далекой точке.
Водка на “колесах”
На днях братик Дима решил подшутить над Володей. И всего-то крикнул утром: “Батарея, подъем!!!” Хорошо, вовремя увернулся. Реакция у спящего была мгновенной: открыв глаза, он оценил обстановку и с ходу чуть не заехал братцу по мозгам. “Мне снилось, что я еще в Чечне. Но при этом я знал, что это сон, а на самом деле я дома. Но когда Димка крикнул, я вдруг решил, что приснилось мне как раз возвращение домой. Ощущение не из приятных”.
О службе, которая закончилась год назад, Володя говорит скупо: “Да все нормально. Мне повезло”. Может, и впрямь повезло: служил артиллеристом, за пределы части выходил редко, в “зачистках” не участвовал, с местными общался лишь по необходимости. А все же, когда вернулся, выбивать положенные боевые не хотел. “Грязные это деньги, не нужны они мне”, — говорил матери. Почему? Молчал, не отвечал. Потом все же родители уломали его написать заявление о выплате боевых за полгода, но ответа на него пока нет. Хотя прошел уже год.
В мирную жизнь Володя возвращался не слишком легко. Поначалу вскакивал ночами, выходил курить на кухню, глядя куда-то в окно. Грубил, когда задавали вопросы. Потом мама села напротив и сказала: “Давай возвращайся. Нам ведь здесь тоже нелегко было. Каждый день “умирали”, думая о том, что ты — в Чечне”. И он взял себя в руки.
С работой у Володи все нормально — устроился туда же, где получал зарплату до армии. Молодой стильный парень, в меру раскованный, в меру циничный...
“Да нет, и у меня... бывает, — говорит он, глядя куда-то поверх моей головы. — Иногда внутри вдруг такая волна агрессии поднимается. Еще ни разу не срывался, но если напиться, то все может быть...” Может, поэтому Володя старается избегать водки. “Я ее в Чечне нахлебался. Там ее залейся. Вся паленая, да еще — с “колесами”. Совсем дурным становишься. Наверное, наших вояк специально на такую подсаживают...” И еще он старается обходить всех кавказцев стороной. Во избежание, так сказать...
По этой же причине — чтобы избежать лишних контактов с кавказцами — отказался идти служить в милицию Михаил Ганжа. “Вообще-то у него психика крепкая, — говорит его мама. — В Чечне он много видел, но вернулся вполне нормальным. И только один раз, когда мы пошли на рынок, он вдруг заметил кавказцев и просто побелел лицом. Я его таким никогда не видела...” После этого на семейном совете было решено, что в милиции Мише делать нечего. Там ему постоянно придется общаться с представителями иных народов. И кончиться это может плачевно. Как для кавказцев, так и для Мишиной семьи...
Елена Короткова
"Московский Комсомолец"
№ 22959 от 02.04.2002
------------------------
СЛОМАННАЯ АЛЛЕЯ
“Зачистка” может быть длиною в жизнь
Когда колонны с возвращающимися из чеченской командировки контрактниками и омоновцами движутся по Ставропольскому краю, местные жители стараются держаться подальше от дороги. “Мы все понимаем, — говорят они, — ребятам пришлось нелегко. Но мы-то в этом не виноваты”. Покидающие Чечню воины по инерции “зачищают” все, что кажется им подозрительным. Местные жители помнят, как год назад в решето превратили “Запорожец” ставропольского колхозника вместе с хозяином. Омоновцам показалось, что он террорист... В Ульяновске не забудут, как встречали “мятежный эшелон” — шестьсот человек отслуживших контрактников. Прибыв на станцию, в поисках горячительного вояки расколошматили все коммерческие павильоны и палатки, набрав себе водки и сигарет. Местной милиции пришлось взять поезд под усиленный контроль. “Осторожнее, они возвращаются”, — предупреждают психологи. Ребята, привыкшие держать палец на спусковом крючке, готовые не просить, а брать то, что им нужно... В каждом регионе есть свои страшные истории, связанные с “чеченским синдромом”.
Летом прошлого года в Краснодарском крае рассматривали дело. Даже для этого неспокойного в межнациональном плане региона оно было выдающимся по своей бессмысленности и жестокости. В станице Калининской зарубили топором семью Ибрагимовых — всю, включая трехлетнюю девочку. В убийстве обвиняли бывшего воина-“чеченца” Дмитрия Мерцалова и его друга Александра Скобелева. На следствии Скобелев рассказал, что Ибрагимовых они с Дмитрием хотели просто ограбить: “Но потом вдруг Мерцалов схватил в прихожей топор. Больше я ничего не помню...” Растерзанную семью утром обнаружил хозяин, сдававший жилье Ибрагимовым. У взрослых — Оксаны и Арсена — были связаны руки за спиной. Маленькую девочку зарубили в собственной кровати... Суд приговорил Мерцалова к максимальному сроку — 25 годам лишения свободы. В станице приговором не возмущались. Казаки, которые к “кавказцам” относятся не слишком терпимо, сами были потрясены случившимся. И только удивлялись: “Хороший ведь раньше парень был. А из Чечни вернулся — как подменили...”
В Челябинске под судом оказалась мать. Несчастная женщина, которую вернувшийся с войны сын периодически пытался насиловать, в конце концов не выдержала. Но все же последней каплей стали не ее переживания: лишь после того, как сын Радик попытался задушить своего младшего брата, Маржана Хасановна приняла решение. И однажды вечером после очередного дебоша Радика она посадила ему на ноги брата Сережу, а сама затянула на шее сына веревочную петлю. Суд приговорил ее к десяти годам заключения, Сережу — к шести. Сколько бы получил Радик, если бы убил их обоих, как обещал?
Жуткие проявления “чеченского синдрома” знакомы многим. А вот примеров продуманной реабилитации тех, кто возвращается из Чечни с поломанной психикой, — раз, два и обчелся. Известно, что вопрос поднимался на Совете безопасности. Известно, что некоторые регионы, например Омская область, разрабатывают свои местные программы реабилитации. Но на федеральном уровне пока никаких решений не принято. Более того, власти как будто закрывают глаза на случаи, которые опасны по своим последствиям. Одно дело, когда пьяный солдат на улице расстрелял трех человек, которые ему не понравились. Совсем другое, когда этими же принципами руководствуются государственные структуры.
Битые актеры
Год назад, в День театра, химкинский РУБОП провел “зачистку” актерского общежития Московского государственного университета культуры и искусств. В пять утра после удачного “штурма” с выбиванием окон и дверей на бетонный пол коридора положили весь курс во главе с профессорами-кураторами. Вина студентов заключалась в том, что они были чеченцами. “Эти рубоповцы за считанные часы уничтожили наш двухгодичный труд”, — говорит проректор университета Александр Мазурицкий.
Два года назад университет вместе с Минобразования решил сделать доброе дело — пригреть под своей крышей студию “Нахи”, набранную из детей-беженцев, живущих в палаточных лагерях Ингушетии. Актерский курс готовили для возрождаемого Грозненского театра. “Ребята приехали сюда с такими глазами, — пытается объяснить мне Мазурицкий, — в них были пожары, погромы, голод и кровь. Полгода мы их отогревали. Казалось бы, удалось, ребята ожили. И тут эта “зачистка”. Зачем рубоповцы приходили в общежитие? Якобы искать какого-то бандита. Но когда они били прикладами по спине восемнадцатилетних парней и шестидесятилетних профессоров, они говорили лишь об одном: “Неделю назад мы вернулись из Чечни. И не дадим вам, черным, здесь жить и учиться...” “Я — россиянин, — говорит куратор курса, заслуженный артист, доцент Алихан Дидигов. — Тому же учил и своих ребят. Когда их, только-только начинающих артистов, пригласили выступить в зал “Россия”, я говорил: “Гордитесь. Вы нужны”. Что я должен говорить им теперь?”
Ему нечего сказать им по одной простой причине. Прошел год, дело, возбужденное Химкинской прокуратурой по факту избиения студентов, заглохло. А месяц назад — 11 февраля — “зачистка” повторилась. Опять РУБОП с собаками, опять выбитые двери, но на этот раз ребят скрутили и повезли в “участок”, где глумились над ними до приезда проректора Мазурицкого. “Если бы я не приехал, их бы там вообще изувечили”, — говорит Александр Михайлович. Тем более что никто ему так внятно и не объяснил, за что задержали студентов. Дидигов в это время был в больнице: после первой “зачистки”, когда бравые ребята из РУБОПА прыгали у него на спине, у него образовалась грыжа позвоночника. Танцевать теперь заслуженный артист не может. За что? Никаких дел, никаких обвинений в адрес студентов и кураторов не предъявлено. “Если кто-то виноват, заводите дело, разбирайтесь. Но хватать и бить только за то, что эти студенты — чеченцы... Не понимаю”, — говорит Дидигов.
Будущие артисты, которые должны нести в чеченский народ “доброе, чистое, светлое”, живут в центре России как в осаде. “Мы очень боимся за своих ребят. Ведь привязаться могут на улице, в любом месте. Поэтому мы их водим под присмотром на занятия, с занятий под присмотром — в общежитие. Так и живут, не выходя за территорию МГУКИ”. И все равно, всякий раз, когда в Химках что-то случается, в университет приходит милиция и всех чеченцев выводит на “опознание”. “Мы на эти опознания ходим, как на утреннюю зарядку”, — усмехаются ребята. “А что вы играете после этих “опознаний” и “зачисток”?” — интересуюсь у них. “Шекспира играем, трагедии, — отвечают. — Сейчас “Макбета” репетируем”. Самое время постигать азы человеческого коварства...
“А еще они наши деревья сломали”, — говорят мне ребята, когда я уже собираюсь уходить. “Какие деревья?” — “Которые мы прошлой весной для ветеранов Отечественной войны посадили. В местном парке есть наша аллея. Была...”
Елена Короткова
"Московский Комсомолец"
№ 22959 от 02.04.2002
------------------------
КРОВАВЫЕ СНЫ
“Военный наркотик” убивает душу
Сначала идешь по узкой винтовой лестнице вверх, потом попадаешь в большую освещенную комнату, а оттуда — в маленький сводчатый чуланчик. Белые стены, мягкий обволакивающий диван с подушками, столик с чаем, напротив — табуретка. На табурете обычно сидит психолог, на диване — посетитель. Именно сюда приходят со своими психологическими проблемами ребята, прошедшие Чечню. Иногда — сами, но чаще по настоянию родителей.
Посттравматический стрессовый синдром (ПТС) — так психологи называют состояние, в котором солдаты находятся после возвращения из Чечни. “Чеченский синдром”, как его называют в народе, лишь одна из разновидностей ПТС.
— Всякая война — травма, — говорит Марина Борисова, психолог реабилитационной группы “Личность и стресс”, которая появилась при факультете психологии МГУ еще во время первой чеченской кампании. — И всякая война всегда имеет психологические последствия...
Как правило, все пережившие военные действия имеют те или иные расстройства психики. Они чаще всего проявляются во сне. Дело даже не в кошмарах. Ребятам часто снится, что они еще в Чечне. Снятся палатки, команды, минные поля. Сны — навязчивые, повторяющиеся. Они не дают им вернуться в мирную жизнь. Они не отпускают...
Иногда не отпускают настолько, что ребят тянет вернуться в “горячую точку”. И многие возвращаются. В психологии это называется “компульсивным повтором”: людей тянет пережить самые яркие моменты своей жизни заново. А самым ярким для них становится состояние стресса, постоянной гонки на выживание. Мирная жизнь кажется пресной и бессмысленной.
Часто в этой потере смысла виновата та действительность, которая встречает ребят здесь. Им трудно найти работу, у них нет льгот при поступлении на учебу, а при двухгодичной оторванности от мира нелегко тягаться с подготовленными сверстниками. Получается, единственное место, где они нужны и востребованы, — армия. Или МВД. Или — криминальные структуры. На выбор.
Для “силовиков” вернувшиеся из Чечни — просто подарок. Правда, с “сюрпризом”. Потому что у всех у них хорошо развит “экстремальный стиль реагирования”. Постоянная ситуация “опасно для жизни” приучила их реагировать на все молниеносно. И не всегда адекватно. Это как раз то, что больше всего беспокоит родителей и членов семей “чеченцев”, — казалось бы, незначительные слова и действия окружающих они встречают с повышенной агрессией.
— Для них оскорбление ассоциируется с фактором угрозы жизни, — поясняет психолог. — Часто “чеченцы” не в состоянии контролировать вспышки гнева.
— К нам недавно обращался молодой человек, сам пришел, — рассказывает Марина Борисова. — Его очень беспокоило, что в обычной потасовке он вдруг чуть не убил человека. Сцепился с кем-то, слово за слово, накинулся и стал душить. В последний момент очухался и разжал пальцы. А мог бы не разжать...
Часто приходят родители, которые замечают, что их общительный ребенок стал молчалив, неразговорчив, чурается людей... Не так давно по настоянию матери за помощью обратился парень 24 лет, который в буквальном смысле слова впал в оцепенение. После Чечни он не мог ни с кем нормально общаться, не мог работать. Сам он описывал свое состояние невнятно: “Я как будто нахожусь все время в тумане”. Психологи называют это состоянием избегания. Человек, который пережил стресс, боится навязчивых воспоминаний. Избегая повторных переживаний, он глушит в себе все чувства. И вывести его из этого “бесчувствия” нелегко.
Есть и еще одно очень опасное состояние, сопутствующее “чеченскому синдрому”, — обесценивание человеческой жизни. Тот, кто постоянно видит вокруг себя кровь и смерть, мало дорожит собственной жизнью, еще меньше он ценит жизнь окружающих. И вот это “излечить” — труднее всего. Страшные сны со временем проходят. Но вернуть “чистоту помыслов” после того, как человек видел, как других отправляют на тот свет пачками, — задача не из простых. Для этого нужно, чтобы “чеченские мальчики” интересовали не только психологов, работающих на общественных началах. Но и государство в целом...
Елена Короткова
"Московский Комсомолец"
№ 22959 от 02.04.2002
[this message was edited by Morozov on Mon 1 Apr 10:44] |
|
|
