Первоначальное сообщение
| Hazratqul
  |  "Закрытые суды в Узбекистане!!!"
, Thu 19 Jul 03:36 
Активист по Правам Человека Представляет Взгляд на Ташкентские Суды
Часть Первая
Мари Струтерс
Узбекские суды в июне месяце осудили 73 этнических таджиков из южной Сурхандарьинской области к тюремному заключению сроком от трех до 18-ти лет по обвинению в поддержке деятельности Исламского Движения Узбекистана (ИДУ). Судебные процессы проходили в четырех разных судах и начались без предварительного предупреждения, заставая врасплох фактически каждого заинтересованного. Секретный характер Сурхандарьинских судов резко противопоставлялся активным судебными процессам по национальной безопасности – включая судебные процессы по случаям бомбардировки в феврале 1999 года в Ташкенте, и процесс в ноябре 2000 года против оппозиционеров-политиков и активистов ИДУ – которые были оба хорошо освещены в прессе и интенсивно посещались наблюдателями по правам человека. К счастью, мне удалось преодолеть многочисленные препятствия, чтобы оказаться свидетелем этого судебного процесса. Это мое описание той борьбы, через которую мне пришлось пройти, чтобы посещать судебные заседания.
В один из понедельников в конце мая поступил звонок от местного активиста по правам человека в Ташкенте. "Сурхандарьинский процесс начался," говорит женщина настойчиво. "Быстро идите – но вам необходимо разрешение Верховного Суда для того, чтобы попасть внутрь."
Я сразу же прыгаю в такси и спешу в Верховный Суд. Там я ожидаю в течение четырех часов, поскольку я стараюсь обеспечить требуемое разрешение. В это время мне неоднократно говорят, что кто-нибудь скоро освободиться и встретиться со мной. Я приветствую персонал суда в то время, как они заходят и выходят через прихожую, недоступную для меня, и болтают с двумя судьями, которые с широкими улыбками говорят мне, что доступ, в основном, неограничен и добавляют: "В случае если будут какие-либо проблемы, просто звоните." Их улыбки медленно потухают, как только я аккуратно записываю их координаты в свою записную книжку. Окончательно, однако, мне говорят, что Верховный Суд никогда не выдает письменных разрешений для наблюдателей посещать суды, и, так как этот суд является открытым, то нет никакой надобности для этого в любом случае.
Следующим утром в здании суда Ахмала Икромова – одного из четырех судов в городе, в котором шел судебный процесс – соблюдается строгая охрана. Припаркованные грузовики ограничивают доступ к зданию суда, и веревки оцепляют улицу, блокируя движение транспорта и пешеходов. Около 30 полицейских охраняют помещение, и свирепая полицейская собака сдерживается на поводке. Машины пожарной и скорой помощи стоят наготове. Вооруженные солдаты охраняют внутри двух-метрового железного забора, окружающего здание, и внутри входа в здание суда.
Когда я приезжаю полчаса спустя, судья уже внутри здания. Я предъявляю свое удостоверение офицерам полиции и охране, но мне говорят, что только те, у кого есть письменное разрешение от Верховного Суда имеют право входа. "Вы должны поговорить с судьей," добавляют они. "Но Верховный Суд не дает письменных разрешений наблюдателям, и судья находится внутри," подчеркиваю я, "пожалуйста, разрешите мне пройти внутрь и я там же сразу попрошу разрешение." Они отказывают. Тогда я вытаскиваю свой мобильный телефон и набираю номер Верховного Суда, полученный днем раньше. К счастью, я дозваниваюсь до одного из судей, передаю телефон страшему по званию офицеру полиции, он получает разрешение, и мне разрешают войти в здание. После этого каждое утро я должна получать разрешение от судьи как будто бы в первый раз. Теперь полицейские офицеры знают меня, но они не делают исключения и настаивают, чтобы я ждала судью. Каждый день одна и та же процедура: он приближается в своей Волге с шофером, выходит, обменивается рукопожатиями с толпой офицеров полиции, поворачивается спиной к улице и проходит через неприступные железные ворота. Я выбегаю сзади, выкрикивая свою просьбу о разрешении войти. "Я пошлю кого-нибудь, чтобы впустить вас, когда я буду готов," говорит он, его лицо выражает раздражение. Но это только потому, что я умоляю каждого служащего суда, кто проходит через ворота для того, чтобы напомнить ему о его обещании, что мне разрешено каждый день.
В первый день судья требует, чтобы я принесла письмо разрешение от Верховного Суда. "Я была в Верховном суде," объясняю я терпеливо, "и они дали мне устное разрешение, утверждая, что они никогда не выдают письменных разрешений для наблюдателей." Он не впечатлен подобным ответом , и спрашивает с кем я там говорила; к счастью, имя одного из знакомых мне судей имеет эффект. "Есть ли у вас магнитофон," спрашивает он, и когда я отвечаю нет, он показывает мне жестом садиться. Я вытаскиваю свою записную книжку. Спустя пять минут, он взрывается. "Я никогда не говорил, что вы можете вести записи! И я спросил есть ли у вас магнитофон," кричит он. "Пожалуйста, уходите теперь и возвращайтесь только если у вас будет письменное разрешение от Верховного Суда." Наступает тишина. Я извиняюсь, и, под его свирепым взглядом, спешно убираю записную книжку.
Присутствие охраника внутри также впечатляет.Около 15 полицейских офицеров и солдат занимают половину пространства зала заседаний, и два вооруженных солдата стоят смирно, наблюдая за камерой, где посажены двадцать подсудимых. Другие вооруженные солдаты расположены на входе и во главе лестницы, ведущей в зал суда. Там 5 государственных адвокатов, судья, три судебных исполнителя, прокурор, секретарь, и одна женщина, которая вручную записывает судебное процесс, даже если и невозможно успеть за темпом речи разных ораторов. Кроме меня и моего переводчика в комнате нет других членов публики.
Часть Вторая
Мари Струтерс
Обвиняемые после шести долгих месяцев тюрьмы выглядят бледными как мел, с изголодавшейся по солнцу кожей, худыми. Их лица несут выражение страдания и непостижимости, как будто бы смирившиеся с предопределенной им судьбой. Кондиционеры не работают, окна закрыты, но благодаря верхнему свету в потолке потоки солнечного света пробиваются вовнутрь. Температура в комнате достигает 40 градусов по Цельсию. Жара угнетающая, и большую часть судебного процесса работники суда и полицейские тихо спят, адвокаты и прокурор попеременно оседают все ниже на своих местах, заставляя себя моргать глазами и садиться прямо в перерывах, стоящие охранники качаются из стороны в сторону. Но обвиняемые никогда не дремлют. Их взгляд остается затренированным на том, кто говорит, и когда присутствуют их родственники, они глазами извергают потоки речи из-за решетки; они не видели своих любимых в течение 6 месяцев. Судья то же, благодаря ли исключительной конституции или привычке, остается свежим и всегда настороже.
Снаружи на улице родственники, большинство в национальной одежде, скапливаются на тротуаре под тенью деревьев. Многие проехали свыше 10 часов на машине c юга, c центров перемещения, куда были временно переселены свыше 3 000 горных сельчан, следуя за сражением. Первую пару дней они, подобно мне, подходили к охранникам на воротах и неоднократно просились войти, но им так и не удалось попасть внутрь и с тех пор они прекратили свои попытки. У них есть весомая причина не афишировать себя, так как власти применили все возможные средства, сдерживающие протест и информацию о суде. Власти на юге запретили родственникам ехать в Ташкент для участия в судебных заседаниях, многие были остановлены на контрольных пунктах и возвращены домой стоило им только заявить, что они едут в суд. Официальные лица из Шеробода совершили поездки в Ташкент для того, чтобы насильно вернуть группы родственников на специально предназначенных автобусах. Другие родственники были выгнаны из своих личных домов в городе. Полиция патрулирует тротуар, спрашивая родственников о их личных координатах и их причине путешествия в Ташкент.
Судебный процесс завершается за пять дней, удивительно быстро провозглашая 14-15 приговоров как отдельному обвиняемому, так и большому числу обвиняемых. Обвинительный акт утверждает, что обвиняемые обеспечивали активистов ИДУ пищей и кровом, показывали им горные тропинки и переводили иностранную валюту активистам. Расследование не смогло предоставить какое-нибудь материальное доказательство, обосновывающее их деятельность, и только полдня посвящается их защите. Один за другим обвиняемые рассказывали, что они были расположены на расстоянии до 100 км (62 мили) от действительного места деятельности активистов, что они никогда не видели последних, были подвергнуты пыткам в заключении, и их заставили вспомнить и процитировать подготовленные признания. Некоторые плакали, другие поднимали свои рубашки или спускали штаны, чтобы показать красные отметины от ожогов или раны, нанесенные предполагаемыми пытками.
Почти целый день был посвящен просмотру видео материалов периодов допроса обвиняемых, находящихся под следствием. Следователи рявкали вопросы один за другим, как будто находясь на устном экзамене. Один обвиняемый, школьный учитель, был явно рассмешен театральностью процесса, и забыв реплику, смеялся громко в камеру, когда ему подсказывал следователь. Он снова усмехается сконфуженно, когда следователь ведет его руку, чтобы показать маршрут на карте, висящей на стене, место, где шло сражение. Другой обвиняемый во время своего признания держит голову, наклоненной вниз. Его мама поворачивается ко мне: "Смотрите! Он читает со своего колена!" Почти целый день жужжание этих видеокассет, их повторяемость и жара делают комнату суда беспокойной и невнимательной. Когда судья встает, чтобы покинуть комнату, обвиняемые, адвокаты, родственники и судебные исполнители разрываются неосмотрительной болтовней, вылавливая показания, которые должны обеспечить основу для обвинительного приговора.
На суде только два свидетеля в защиту, и два в обвинение. Адвокаты, часть из которых металась в конце каждого дня, сидят пассивно, подобно смирившимся обвиняемым; они от случая к случаю задают вопросы, подсказанные судьей. Их вопросы задаются в таком обвинительном тоне, что в первый день моя переводчица спрашивает меня являются ли они адвокатами обвинения или защиты. "Складывается впечатление, что как-будто адвокаты уже решили, что они виновны!" воскликнула она. Аргументы защиты заняли в общем 40 минут.
Хаотичное замешательство окружает дату выношения приговора. В день, на которое назначено слушание, вторник, никого не проинформировали, что он отложен. Приезжает скорая помощь, полицейские, адвокат или два, и даже прокурор, и они узнают новости вместе со мной. То же самое происходит и на следующий день. Никто во всех четырех судах не способен подтвердить, когда будет зачитываться приговор. В конце концов, без объявления, приговор одновременно произносится во всех четырех зданиях суда. Все обвиняемые признаются виновными. Если бы родственники и не сделали бы выбор остаться несмотря на физический и финансовый риск, никто бы даже и не узнал об этом.
Date: Jul 19, 2001 on 02:25
|
|
Ответы:
| |
|
|
