Первоначальное сообщение
| Doctor
  |  "Невротик или три греха личности"
, Thu 12 Apr 17:01 
Альфред Щеголев
Невротик или три греха личности
Изучая неврозы, он (психоаналитик)
обнаруживает, что изучает религию
Эрих Фромм
О неврозе и невротике у нас говорят, как о болезни и больном, однако следует сразу же оговориться: болезнь и больной эти особенные.
Невроз – не инфекция, не физическая травма или ожог, не аллергия или интоксикация. Его почва душевная, а не биологическая. Невроз имеет весьма отдаленные и слабо достоверные аналоги в животном мире, и наивна, прямолинейна, сомнительна сама попытка экспериментально смоделировать это состояние на животных. Для невроза необходима человеческая душа, жизнь человеческого духа. В переживаниях невротического состояния приоткрывает человек свою тайну – тайну человека, а не просто живого существа. Невроз в истоках своих базируется на проблематике сугубо человеческого существования, он открывает глубочайшие коллизии человеческой личности и ее обращенности к миру.
Невроз – самый человеческий недуг из всех человеческих страданий, он есть страдание души по преимуществу и лишь вторично – страдание тела.
Невротическое состояние, если становится привычным и потребным, - а таковое, вопреки “здравой логике”, нередко встречается в жизни, - может превратиться в особый способ существования особо сформировавшейся личности. Рассмотреть и осмыслить это сложное душевное состояние можно с разных сторон.
В невротизме, поскольку системно он затрагивает всего человека, все уровни его психосоматической организации, все аспекты его жизнедеятельности, есть определенные объективации, привлекающие к себе внимание разных наук. Различные области познания находят в изучении невротических состояний и невротической личности свои грани, но суть невротизма остается во многом вещью в себе, ибо фундамент невротизма – личность, высшее достояние человека, пути кристаллизации которой и деформирует невротизм, в глубине своей, чтобы ни говорили, есть тайна и невыразимость, не поддающиеся однозначному объективному определению.
Ускользающая от холодного взора и рассудочного понимания, неуловимая, часто иррациональная, часто парадоксальная природа личности глубинами своими погружена в непостижимость, в бесконечность, она есть самая большая загадка этого Мира. Перефразируя Спинозу, можно сказать: определять личность – значит отрицать ее.
Если в общем обозначить контуры душевных проблем невротика, то следует признать, что стержнем невротизма, его экзистенциальной осью является проблема ущемления личности невротика объективно-социальным бытием, проблема объективного становления, раскрытия, актуализации его личности в мире ином, чем мир его субъективного Я. Там, где нет неизбывного переживания этой ущемленности, нет невротизма. Там могут быть разнообразные симптомы: утомление, раздражительная слабость, упадок сил, эмоциональная неустойчивость, отсутствие работоспособности, разбитость, общий дискомфорт и т.д., но нет, так сказать, нанизанности этих симптомокомплексов на стержень невротической ориентации личности, там характерная симптоматика не находит своего носителя – невротика.
Невротикк как личность являет собою ту пресловутую “нервную почву”, на которой особенно цепко и основательно укореняется так называемая невротическая симптоматика, однако, невротиком можно быть, и не имея соответствующей симптоматики. Как особый склад личности он не всегда проявляет себя с клинической стороны, не всегда можно говорить о нем как о больном в традиционном смысле этого слова, хотя чаще всего именно клинические осложнения невротизма делают его пациентом врачебного кабинета. Эти глубинные переживания ущемленной личности могут преобразовываться в нем в состояние не обязательно явно паталогически очерченное, он может обнаруживать свою душевную проблематику иначе, в других формах и способах самовыражения, преломляя в себе, часто трудно, своеобразно, по-невротически, все многообразие реального мира, в котором живет.
Сложность душевного состояния невротика в том, что ему чрезвычайно затруднительно найти адекватный своему мироощущению способ социального существования. Его мироощущение, глубоко и живо запечатленное им во времена его раннего детства и всегда, в течение всей его жизни, актуальное для него (с одной стороны), и его миропредставление, сформированное, взращенное, воспитанное, сконструированное в нем в его более зрелом, осознающем себя возрасте (с другой стороны), не резонируют одно в другом в его душевном мире. Дисгармония его внутренней жизни детерминирована не столько актуальными внешними условиями его бытового существования, сколько двойственностью его ценностных ориентировок и формированием на этой зыбкой основе двух внутренних трудно совместимых, часто противоборствующих и взаимоисключающих стилей существования.
Мироощущение невротика и его миропредставление, его переживания и его осознание этих переживаний расходятся в нем настолько, что (можно сказать, не рискуя слишком ошибиться) осознает он не совсем то, что переживает, и переживает не совсем то, что осознает. Двойственность бытия, двойственность оценочной значимости событий собственной жизни в сфере переживания и в сфере осознания порождает в невротике мучительную душевную расщепленность. Он может плакать от счастья и смеяться от горя, он может чувствовать себя ничтожеством на высоте своего величия и испытывать гордость от своего унижения, он может оттолкнуть от себя желанную любовь и может увлечься предметом своей ненависти, он может умиляться пошлости и быть бесчувственным в отношении искренних душевных порывов, он часто желает того, чего, в сущности, не хочет и даже избегает.
Более всего на свете невротику мешает … он сам. Ему трудно жить среди людей прежде всего потому, что ему трудно жить в себе самом. Сложный душевный диссонанс, несовместимость его мироощущения и его миропредставления оборачиваются в нем внутренним тяжелым душевным разладом, неуверенностью, беспокойством, тревогой и страхом, подозрительностью в отношении к окружающим, мнительностью в отношении к себе. Отсюда скованность, изнуряющая трудность в противоречивых, часто надрывных отношениях с другими людьми. Постоянно чувствуя свою несостоятельность в общении, невротик чутко и трепетно, настороженно и въедливо реагирует на все, что касается оценки окружающими его “социального лица”, он всегда не уверен в собственной самооценке. Он – приспособленец и неудачник, честолюбец и жертва честолюбия одновременно. Его мотивы социального функционирования особые: в социуме, образно предстающем ему в воображении то пьедесталом, то эшафотом, ему боле важно казаться, чем быть, хотя бы искренне он и жаждал противоположного. В общении с другими людьми он быстро истощает свои адаптивные возможности и ведет, по сути, отгороженное от других существование, страдая и радуясь этому одновременно.
Где же истоки. В чем причина ущемления личности невротика? Ответ на этот вопрос не может быть простым и однозначным – предмет слишком сложен –но одно несомненно: первые душевно травмирующие переживания посещают его рано, слишком рано, в младенчестве, в первом отрыве от матери, в первом ужасающем ощущении разделенности с матерью, с которой до того он себя чувствовал единым неразделимым целым, в первых тяжких реакциях на это отделение. Этот негативный опыт раннего детства, в сущности, трагичен для ребенка, он глубоко и надолго, чаще навсегда, западает в его чувственную память, становится зыбкой почвой всего его последующего психического развития. Страдание, сопутствующее этому отрыву от матери, ложится зловещей пугающей тенью на яркий мир его эмоций, блаженству младенческого существования приходит конец. Если до этого он пребывал в безобъективном блаженстве, то теперь становится зависимым от матери как объекта блага, от расположения или нерасположения этого “объекта” в отношении его.
Мать как бы “материализуется” для него в некий вовне находящийся “объект”, весьма значимый для него, и, как следствие, является его трепетная, тревожная зависимость от контактов с этим желанным “объектом”, является страх потерять его, является первое для него в этом мире страдание. Как не вспомнить Достоевского: “Страдание, да ведь это единственная причина сознания!”
Эмоциональный настрой и соответствующее поведение матери в отношении ее младенца будет цепко и прочно запечатлеваться в его чувственной памяти, влияя, порой фатально, на все дальнейшее формирование его эмоционального опыта жизни, на развитие его способности (или неспособности) сопереживания в общении с другими людьми. Отсутствие такой способности синтонного сопереживания сделает его в последующем человеком душевно ущербным, нравственно неполноценным, несчастным. Этот первичный чувственный опыт общения с матерью является как бы своеобразным камертоном, в созвучии с которым ребенок понимает (или не понимает) те или иные чувственные восприятия внешнего мира – базу его дальнейшего познания.
Мать, таким образом, дает своему ребенку либо благословение, либо проклятье на жизнь в том мире, в который он через нее вошел.
Значение матери в жизни ребенка невозможно переоценить. Она есть источник его мироощущения – радостного или сумрачного, возвышенного или низменного, свободного или скованного, доброго или злого, спокойного или суетливого, красочного или бесцветного – и все это в зависимости от того, какая мать, с каким душевным настроем была она обращена к своему ребенку в его младенчестве. “Несомненно, что только единственно мать в состоянии заложить правильную чувственную основу воспитания человека. Ее реальные поступки, к которым ее побуждает один только голый инстинкт, являются по существу правильными, естественными средствами нравственного воспитания.” (И.Песталлоцци).
Мать для ребенка – источник нравственного чувства жизни. Отношение к матери, глубоко усвоенное, впитанное, вобранное в душу и остающееся в ней живым и насущным в течение всей последующей жизни, есть, как ни смотри, отношение по совести, ибо совесть человеческая возглашает о себе всякий раз там, где есть эта память о матери, подспудное или явное звучание материнского мотива в душе, есть влияние его на жизненный поступок человека и скрытую, субъективную оценку (суд по совести) этого поступка. Быть совестливым – значит всегда нести и сохранять в себе святость тех первых чистых, бескорыстных отношений к матери и, как чистое дитя, проецировать это переживание на значимую жизненную ситуацию, актуальную и конкретную.
Можно сказать, что нравственное чувство в человеке более раннее по своему происхождению, более первоосновное, чем прочие ростки души. Как говорил Гегель: “В первое время важнее всего материнское воспитание, ибо нравственность должна быть насаждена в ребенке как чувство”. Как чувство! Нужно отчетливо сознавать, что моральные нормы и понятия, присваиваемые ребенку в последующем воспитании, лишь оформители нравственного чувства и без него легко вырождаются в звонкое, потому что пустое, моральное резонерство. Истинная этика в словах не нуждается.
Из своего далекого детства выносит человек во взрослую жизнь глубоко запечатленный эмоциональный образ своей матери, живое чувство ее присутствия в своей душе. Он сознательно или неосознанно соотносится с этим чувственно запечатленным образом всю жизнь, это его нравственный ориентир, высший субъективный критерий оценки окружающего в поисках значимых взаимоотношений с людьми и миром.
Развитие в последующем его умственных способностей, расширение кругозора, познаний, навыков, умений и т.д. - все это будет разнообразными внешними факторами, среди которых значительная роль будет принадлежать отцу, но не эти стороны его развития раскроют в нем способность сопереживать и сострадать, жалеть или благоговеть, любить и восторгаться, стыдиться и испытывать благородное чувство вины, потому что внедрить это в ребенка, научить его этому, привить все это может только любящая мать. А мать нелюбящая или отсутствие матери подле него в самый значимый период его раннего развития может лишить его всего этого, выдворив в жизнь нравственным калекой. Только полноценный, достаточный, естественный контакт матери и ребенка в раннем детстве есть залог последующего гармоничного, неосложненного развития человека, уверенного, жизнелюбивого, спокойного, способного адекватно воспринимать окружающий мир и адекватно с этим миром взаимодействовать. Отсутствие такого контакта всегда чревато уродованием возрастающей души. Веру в жизнь и любовь к жизни, без которых сама жизнь человеческая становится бессмыслицей, страданием и мукой, - вот чем на всю последующую жизнь одаряет мать своего ребенка, вот что она укореняет в глубинах его души. Это зерно подлинной живой этики, из которого впоследствии может взрасти бесценный плод – Личность человеческая. Отсутствие этого волшебного посева в раннем детстве никаким будущим социальным воспитанием, а тем более перевоспитанием, возместить уже нельзя – прорастать, собственно, нечему. Тот, кто сызмала лишен этой веры и этой любви, травмирован жизнью и всегда таит в себе тревогу и страх, которые, парализуя его внутреннюю духовную свободу, порабощают жалкой зависимостью от внешнего мира, превращают в раба, а раб, как известно, и чувствует себя по-рабьи. Тупое неверие, дешевый скепсис, одуряющая скука, бездумная вседозволенность, чувственное ничтожество, пошлое самомнение рабской души со всей ее холодностью, серостью, скованностью, безынициативностью, механичностью, узколобой расчетливостью и востроглазой завистливостью не есть только последствие дурного влияния и низкого воспитания, усвоенного в отрочестве и юности, но есть, прежде всего, свидетельство отсутствия усвоенных в зачатке таинственных жизненных пульсаций, животворных стимулов, тонизирующих побуждений, которыми мать одаривает свое дитя и которые не перестают, подобно сердцу, пульсировать в нем во все время его жизни.
Благотворное влияние матери создает в ребенке стойкий психический иммунитет против разрушающих становление личности невротических “вирусов”, делает его жизнеспособным, стойким в различных перипетиях судьбы, хранит его творческий потенциал, стимулирует духовный рост, дает полноценное самовыражение, несет душевное здоровье. Ведь душа человека жива святыми воспоминаниями детства, и безнадежно обкраден тот, чье детство этих святых детских воспоминаний было лишено.
Разумеется, структура невроза – сложное образование, и было бы наивным свести весь психогенез невротических состояний к одной единственной причине – материнской депривации, но следует также признать, что без этого, во многом судьбоносного, фактора весь процесс формирования невротической личности не имеет достаточного основания, не имеет почвы, повисает в воздухе, ибо первое, наипервейшее переживание ущемленности объективным бытием и тягостной зависимостью от чужого и неведомого внешнего мира человек получает в чистом виде в раннем детстве в материнской депривации. Здесь, в опыте первого страдания, разверзается перед ним и веет бездушным холодом пропасть внешнего мира, и страх перед ним делает его зависимым от этого мира.
Этот страх перед чужим миром в конце концов заставляет младенческое сознание невольно обратиться к этому миру, побуждает к исследованию его, дабы взаимодействовать с ним. Можно сказать, что первичный младенческий страх является если и не причиной, то, во всяком случае, действенным катализатором процесса объективного познания окружающего мира. Мир объективной реальности постепенно, по мере развития психики, полонит собой сознание ребенка, причем настолько, что грозит (уже в зрелом возрасте) стать всевластным, задавив, вытеснив собою в сознании субъективную способность непосредственного переживания, спонтанного и естественного.
В подавлении субъективного переживания, в невозможности его свободного самовыражения, в ущемлении его необъективными детерминациями протекает формирование невротической личности.
Постепенно усложняющееся осознание объективных взаимозависимостей в мире дает такой личности возможность прийти к определенному способу существования в нем, а правильнее, сосуществования с ним. У невротика, существа душевно двойственного, проблема сосуществования с миром объективного окружения заявляет о себе особенно остро. Никогда до конца не может проникнуться он признанием приоритета объективной реальности в своей жизни. Ему дано остро чувствовать не только мир в себе, но и себя в мире.
В глубине своего жизненного опыта таит он не только первичный младенческий страх перед миром, когда-то ужаснувшим его, но и то состояние полной внутренней самодостаточности и жизненного комфорта, которое предшествовало этому страху и которое из глубины, живым чувственным воспоминанием, греет его душу, вызывая в ней неясное ощущение давнего блаженства, разрушенного, смятого, опрокинутого вторгшимся страхом и оставившего в душе лишь неизбывное чувство какой-то постоянно довлеющей, невосполнимой утраты. Вся жизнь невротика – реквием по утраченному раю. Идя вперед по тропе своего земного существования, все время желает он возвратиться вспять, вернуться в детство и даже, может быть, еще ранее. В своем будущем неосознаваемо ищет он свое безвозвратно утраченное прошлое, и вся деятельность его в мире, в котором никак не укореняемо его мироощущение, есть желание, а порой стремительная попытка любыми способами возвратить утраченное благо, для чего потребно либо преодолеть мир, завладеть им, поработить его, либо скрыться, спрятаться, уйти от него, либо устраниться, стать безразличным, равнодушным к нему, но только не любить его, ибо нельзя любить то, чего боишься. Мир для невротика не столько домашний очаг, сколько приют, постоялый двор, гостиница, в которой нужно как-то временно устроиться, приспособиться, чтобы как-то просуществовать, постоянно чувствуя эту временность своего положения и жгучее желание возвратиться домой. Словно преступник, отбывающий заключение, невротик ведет мучительный счет дням своей жизни.
На этих путях преодоления мира (захватом, затаиванием или отстранением) и подстерегают его душевные соблазны, которые он может принять за искомые идеалы своего Я, но которые исподволь ввергают его в душевное состояние, весьма далекое от желаемого им.
Соблазны эти называю я грехами, понимая под грехом нравственный самообман, которым прельщается личность на путях своего становления и роста, и который порождает в ней определенные, часто удушливые для нее моральные претензии, с одной стороны, а с другой стороны, извращает ее подлинность, подавляет ее творческую самоактуализацию, ее способность преобразовывать мир, одухотворяя его. Результат греха – деформация, а то и паралич, духовного становления личности. Грех замуровывает человеческое существование в пределах самоутвержденчества и эгоцентрической затхлости, ограничивает внутреннюю свободу, лишает возможности творческих резонансов с окружающим миром, что в свою очередь делает невозможным для него подлинный прорыв к другим существам и сущностям.
В душевном мире человека встречаются, сталкиваясь и взаимопроникая, два мира – мир субъективных переживаний и мир объективных реалий. Эта встреча порождает в нем третий мир – мир его личности. Ценностные ориентации его личности будут во многом определяться его исходным (мужским или женским) мироощущением. Они будут зависеть от того, чувствует ли он себя (по-мужски) объектом в мире в мире объективного окружения или (по-женски) обращен в субъективную глубину переживаний, причастен к миру иного чувственного наполнения. Насколько комплиментарны, взаимодополняемы, взаимообогащаемы эти два мира, насколько резонирует один в другом или только сосуществуют параллельно без взаимопроникновения, без плодотворного личностного синтеза, а то и просто разорванно и безучастно, то это зависит от многих факторов, среди которых наипервейший – страх или доверие к внешнему миру.
У невротика с его страхом перед миром объективного окружения, с его саднящей ущемленностью этим миром мужественный аспект личности в значительной мере подавлен, заблокирован. Личностно невротик ориентирован по женскому типу, будь он даже внешне сверхмужчиной, но и женское в нем надрывно, чувственно не определено и не несет ему субъективного удовлетворения. Мужественные и женственные стороны его душевной организации не единятся в его личности, они разорваны, разобщены и сосуществуют как бы параллельно. Невротик дезориентирован в ценностях своего собственного существования, он никак не может уяснить для себя, в чем его благо. В мире объекта, который для него реален, но как будто не совсем достоверен, или в мире субъекта, который для него чувственно достоверен, хотя и не совсем реален? Невозможность безболезненно решить для себя эту дилемму (она умом не решается) обрекает его на известную отгороженность от мира, на замыкание в самом себе, на своем Я, которое становится для него точкой отсчета, фокусом, средоточием всех его интересов.
В результате является самоспасительный эгоизм с его ярко выраженным невротически самоутвержденчеством, с претензией на самобытность и совершенство, с желанием казаться личностью, не будучи ею.
Утвердить свою безличность как личность – этом первый грех невротика, так сказать, исходный грех.
Эгоцентрический индивидуализм соблазняет иллюзией собственного, как бы изначально данного “совершенства”. Подпавший этому греху невротик не столько является Личностью, сколько воображает себя ею. Он слишком боится внешнего мира и связанного с ним страдания, чтобы жертвовать собою для этого мира и через жертву своим эгоизмом обрести свое подлинное, а не иллюзорное Я. Грех эгоцентрического индивидуализма замуровывает невротика в нем самом, отнимает у него возможность душевно и духовно развиться для мира, лишает его Я адекватного жизненного опыта, в результате чего мир становится для него холодным, уродливым, гротескным, жалким и бессмысленным, а его инфантильное Я (видимо, по контрасту) наделяется самой претенциозной “значительностью” и “содержательностью”. Заполняя свое Я беспочвенным воображением и прекраснодушными фантазиями о себе, неправомочно завышая свою самооценку, невротик вымещает из своей душевной сферы суровую реальность объективного мира и тем самым вытесняет из себя страх перед этим миром. Однако, вытеснив и одолев страх, он не становится более уверенным в себе, роль “героя” еще не делает его подлинным героем. Такое эгоцентрически обусловленное изгнание страха все же не может быть конструктивным и гарантировать его невозвращение. От невротика вновь и вновь требуется трата значительных душевных ресурсов, дабы не впускать этот страх в себя впредь, постоянно оттесняя его на периферию своих переживаний. Неизбывная озабоченность этой проблемой, тем более не всегда адекватно осознаваемой самим невротиком, никак не способствует достижению им внутренней свободы, уверенности, самодостаточности, возможности творческих контактов с людьми и миром.
Таким образом, грех эгоцентрического индивидуализма, как бы ограждая невротика прочной стеной от контактов с внешним миром, от страха перед этим миром, обрекает его на прозябание в застенке собственного инфантильно Я. Свою личность он превращает в конце концов в тюрьму для самого себя, грех делает его жизнь самонаказанием. Его страдание, часто неизъяснимое, безнадежное, лишено жертвенности, не восходит к внутреннему свету, не способствует синтезу смысла собственного существования, оно бездуховно, оно не раскрывает личность, а гнетет и губит ее.
Грех эгоцентрического индивидуализма часто лежит в основании типично невротического карьеризма, отличающегося своей болезненной фанатичностью, жесткостью, порой жестокостью, бескомпромиссностью и ригидностью, цинизмом и упрямством. Неосознаваемо мстя миру за свою обделенность, невротик-карьерист как будто хватает свою судьбу за горло, тараном пробивает все реальные и мнимые преграды на своем жизненном пути. Он жаждет компенсаций за свой глубинный страх, он тешит себя иллюзией того, что не будет бояться мира, а мир будет бояться его. Его изначальная нелюбовь к миру объективного окружения является мощным субъективным фактором роста его карьеристских притязаний. Но и на высоте своей желанной и манящей карьеры он, если еще сохраняет к тому времени человеческую способность чувствовать и переживать, редко бывает счастлив, ибо деятельность, происходящая от личностной ущербности и недостаточности, никак не может быть приравнена по своему содержанию к деятельности, происходящей от личностной избыточности и благодатности. Страдая, он не умеет сострадать, а это тормозит в нем нравственный рост и достижения того духовного уровня этического развития, на котором только и возможно говорить о человеке как о полноценной Личности.
С грехом эгоцентрического индивидуализма связан и невротический грех эстетизма. Безграничные притязания этого греха исходят из насущной потребности невротика обрести для своего “совершенного” индивидуалистически кристаллизованного существа некую его достойную среду комфортного обитания, с которой он чувствовал бы себя в гармонической, ничем не тревожащей взаимосвязи и единстве.
Эстетические притязания невротика корнями своими исходят из его трудноудовлетворенной потребности в безопасном существовании. Он не хочет, да и не может, творить красоту (для этого он недостаточно зрел). Он хочет ее потреблять, находя в готовом и удобном ему виде в непосредственном своем окружении. Такая эстетически организованная объективная реальность (предел мечтаний невротика) как будто примиряет его с миром и смягчает на время его постоянную тревогу, угашает его страх перед ним, она не так мучительно ущемляет его переживания, желания и надежды.
Грех эстетизма понуждает его искать, так сказать, поглаживающих впечатлений от внешнего мира, формальная сторона его существования всегда актуальна для него. Невротику хотелось бы, чтобы внешний мир для его спокойствия был бы развернут к нему привлекательной для него стороной, он не хочет внедряться в глубину других существ (для этого он слишком эгоистичен). Ему достаточно его представление поверхности внешнего мира, ласкающей его глаз, его ухо, его осязание. Его грех не в том, что эстетические впечатления становятся его жизненной самоцелью, он почти императивно, словно малое дитя, требует от несовершенного мира некоего обязательно совершенного отношения к себе и эстетически оформленных впечатлений. Но особенно чувствителен невротик к тому, что можно назвать его социальной эстетикой. Его социальное бытие вполне можно назвать театром, во всяком случае, именно театр дает достаточные критерии для понимания социальных проблем невротика. Он настолько внутренне не доверяет социуму, настолько настороженно отгорожен от него, что в своих социальных контактах не может в принципе обойтись без камуфляжа, лицедейства и имитаторства. Маска – способ его социальной адаптации.
Он ищет и ждет от социума, по сути дела, чисто сценических впечатлений для себя, жизнь социума принимается им через призму его театрального восприятия жизни, в котором эстетика сценического персонажа – а он сам не только зритель, но и участник жизненного спектакля – является для него определяющей. В жизни он действует, пожалуй, не сам по себе, а в качестве своего социального “героя”. Ему важно не столько “быть”, сколько “казаться”. Ему больно “быть” в мире объективных социальных реалий – он слишком ущемлен, зажат, придавлен ими. А потому имитация и игра в социальную активность более соответствует его душевному настрою.
Маска делает его невидимым в этом мире, но эта же маска дает ему возможность активно влиять на свое окружение, манипулировать им, понуждать или подавлять его, располагать к себе или отделять от себя. Все зависит от эстетики ее облика, ее поведения, ее ролевой заданности. Невротика неизбывно заботит то, каким он предстает перед своим окружением – значительным, впечатляющим, внушающим невольное уважение к себе или ничтожным, жалким, не имеющим никакого влияния на окружающих. Поэтому эстетика расхожих социальных штампов, символизирующих собой ценности данного общества, владеет им всецело и властно. В них он видит защиту и избавление от страха перед миром.
Но личностью, изжившей страх перед миром, может быть только подлинное лицо, а не маска, пусть даже маска “значительного” лица. Проблемы своего личностного становления – и тем более посредством театральной эстетики – невротик не решает. В глубине он все-таки остается существом инфантильным, не столько по-настоящему живущим, сколько играющим в жизнь.
Весь принцип его социального функционирования выстраивается на фундаменте типично невротической претензии: нужно иметь высокий общественный статус, дабы почувствовать себя состоявшейся личностью, “значительного” лицом. И если это притязание в силу тех или иных объективных обстоятельств осуществляется, если он действительно заполучает в свое обладание этот свой желанный, достаточно высокий социальный статус и может впредь влиять на доступный ему социум, то горе тем несчастным, которые в его лице обретают такого “покровителя” или “лидера”. Он вмиг начинает разыгрывание своего социального театра, в котором всенепременно пытается вылезти на роль примадонны, демагогически прикрываяэту свою самоудовлетворенческую затею всяческим демагогическим камуфляжем и резонерскими рассуждениями о “порядках”, “нормах”, “благах” и прочей атрибутике правильной, с его точки зрения, жизни. Невротика-эстета неумолимо, почти роковым образом влечет к авторитарным и даже тираническим формам давления на доступный ему социум. Дай такому власть, и он в прямолинейном утверждении своих порядков и уложений (красота отвлеченной идеи полонит и подстегивает его воображение) продемонстрирует такое пренебрежение жизнью и достоинством других, такое бряцание тупой силой, на которое способно только абсолютно нравственное ничтожество.
Неизбывный страх перед внешним миром, вошедший в него еще в раннем детстве, движет им постоянно, и ничто во внешнем мире не может ни угасить этот страх. Мучительное недоверие к окружающим терзает его даже тогда, когда нет никаких угроз его социальной безопасности и все окружающее благоволит ему, но именно тогда ему особенно страшно, именно тогда мерещится ему, что мир лишь ловко затаился для коварного и хищного прыжка в его сторону. И потому неукротимый карьеризм, этот частый спутник злокачественного невротизма, определяет по существу всю социальную активность этого невротика. Он загнанно бежит вверх по лестнице честолюбивых устремлений, подгоняемый не столько интересами дела, истинной заботой и ответственностью, сколько сотрясающими его изнутри тревогой и страхом. Карьера и ее достижение становится для него не только объективной, но и психической защитой от страха перед миром. Именно грех эстетизма, а не что иное, соблазняет его якобы гарантированным благополучием и даже счастьем в личной жизни. Картинки приятного существования на земле, калейдоскопически играя в его воображении, чаруют его взор и соответствующим образом формируют его ценностные ориентации, стимулируют его жизненные устремления. Весь грех эстетизма в этом почти блудливом отношении к социальной и природной реальности, в неизжитом инфантильном желании полакомиться ею, как сладенькой конфеткой за щекой. Вунец эстетизма – эстетика грязи, особое возбужденно-похотливое состояние неразвитой души, когда уже весь доступный мир приелся до привычной сытой отрыжки, до отупляющей скуки, а удовлетворения от этого не наступило, и хочется для пущего мления чего-то совсем пикантного, “с душком-с”.
Даже на высоте своей “удавшейся” социальной карьеры невротик чувствует себя как-то опрокинуто, в тайниках своей души он несчастен, неудовлетворен, завистлив, как будто прожил не всю жизнь, взял чью-то судьбу напрокат, но в чем его собственная остается для него мучительным недоумением. Вся расхожая эстетика “благополучной жизни” пленяет невротика до тех пор, пока по контрасту существует для него как желанная цель, но она же становится тягостной для него, как только он начинает чувствовать зависимость от нее, свою подчиненность ей. Эта эстетика “состоятельного человека” ни в чем не соответствует духу свободной Личности, свободной от страха. Эгоизм, т.е. рабство у самого себя, делает невротика самым несвободным существом на свете, и нужна его решимость жертвования своим эгоизмом, дабы стать свободной Личностью.
Греховное состояние души удавливает личность, заковывает ее в темницах эгоизма, лишает ее возможности свободного самовоплощения, духовно ослепляет, прежде чем она сможет плодотворно заявить о себе миру. Свободная личность не может стремиться к клетке, пусть даже золотой, но грех эстетизма особенно крепко запирает невротическую личность в этой золотой клетке.
Если в грехе эгоцентрического индивидуализма невротик утверждает свою безликость как “личность”, а в грехе эстетизма свою социальную личину и порожденные ей претензии как некое образцово-показательное “совершенство”, то в третьем грехе, грехе демонизма, он совершает тайное предательство в отношении себя, в отношении своих переживаний, данных ему субъективно, глубинно, сокровенно. Он отказывается от них, не верит им, точнее, верит собственному неверию.
Недоверие к собственным субъективным переживаниям связано у невротика с болезненной гипертрофией рассудочно-рациональных компонентов его психики, которые властно внедрены в него соответствующим воспитанием, с соответствующей ориентацией его сознания и соответствующей социализацией его личности. Сознательно невротик приучен верить объективному и не доверять субъективному, но интуитивно он чувствует всю нелепость для себя такой “веры”, ибо верить, в полном смысле этого слова, можно только субъективному, объективное же достаточно просто знать.
Идолу “объективности” невротик приносит особенно много жертв, но жертвы эти лишь смягчают его страх, не делая его свободной личностью. Подобно ребенку, который боясь страшного волка, сам начинает изображать этого волка, пугая собой окружающих, невротик невольно пытается видеть себя как бы взором извне, глазами внешнего мира и тем самым желает преодолеть свой страх перед ним. Так истязаемая жертва для смягчения своей муки может мазохистически отождествлять себя со своим истязателем. Невротическое стремление к “объективности” носит почти всегда сугубо защитный характер, часто с фанатическим уклоном. Своей “объективностью” невротик как будто все время доказывает самому себе беспочвенность и необоснованность своих опасений и тревог, мало того, “объективность” становится своеобразным невротическим заклинанием против собственного страха и отчаяния. Объективной доказательностью невротик пытается возместить недостающую ему субъективную уверенность.
Невротик не так боится трудностей и объективных бед своей жизни, как своих субъективных страхов и тревог, своей внутренней неуверенности. Можно даже утверждать, вопреки расхожему мнению, что спокойная, размеренная, бесконфликтная обстановка может не только не угасить, но, напротив, усилить его душевный дискомфорт. Ему лучше, когда ясна “объективная” причина его страдания, когда прослеживаются явные взаимосвязи его расстроенного самочувствия с объективной ситуацией, “породившей” по его мнению этот душевный настрой. Он неуклонно ищет источник своих страданий вовне, пытаясь таким образом как-то воздействовать на то, что дано ему изнутри, и что, по сути своей, мало чем связано с той актуальной объективной ситуацией, в которой он чувствует себя несчастным.
Внешним впечатлением пытается он забаррикадироваться от страха быть наедине с собой.
Инфантильное желание как-то расположить к себе страшный для него внешний мир способствует возникновению в нем желания быть обладателем и повелителем сил этого страшного мира. Тогда являются и ярко заявляют о себе демонические претензии невротической личности, ее магический настрой. Невротик в своем заносчивом воображении желал бы быть этаким вездесущим и всемогущим “демоном”, но поскольку такая претензия в обыденной жизни нелепа и смешна, то он удовлетворяет свое инфантильное желание всерьез разыгрываемой ролью то колдуна, то мага, то йога, то волшебника, то ведуна, то прорицателя, то экстрасенса, то “светилы”, то целителя, то тайного адепта внеземных сил, коему доступны все бездонные глубины и заветные тайны мироздания, а потому и дана высшая власть над ними. Таким образом, это как бы полумистическое, получеловеческое существо выходит из разряда людей обыкновенных, а потому уж, разумеется, никак, ничем и никогда не может быть напугано, напротив, само может, если захочет, напугать кого угодно.
Грех демонизма как будто примиряет невротика с ущемляющим его внешним миром, но за “примирение” это ему приходится дорого платить. Он не скоро понимает, что вера в силу не есть сила веры.
Самозванное утверждение себя в ранге особого “демонического” существа, находящегося якобы в близости и даже в тайной связи с некими таинственными силами внешнего мира, есть, всего-навсего, банальная психическая защита от собственного страха перед этим миром, не боле, но внутренний отказ, предательство в отношении собственной глубины и порождаемых ею переживание, неверие в них и в того, кто стоит за ними, есть личностное самоубийство, обрекающее на пребывание в мире мертвых, бесплодных, отраженных, мнимых ценностей жизни, лишающих человека адекватного ему восприятия, адекватного ему понимания, адекватного ему переживания, адекватному ему поведения.
Л.Толстой говорит: “Вера – это согласие воли с совестью”. Воля невротика трудно согласуется с его ранней совестью, а потому и вера его неустойчива. Он хочет верить своему рассудку и как будто боится своих глубоких переживаний. В жизни он действует принужденно и не столько по мотивам своих субъективных переживаний, сколько по навязанным ему и внедренным в него мотивам предписательского характера, мотивам, скорее, умственным, рассудочным, нежели чувственным и непосредственным.
Нравственное чувство невротика в зачатке травмировано глубочайшей драмой его раннего детства – разрывом с матерью – и потому все его нравственное личностное развитие имеет, так сказать, в своем знаменателе эту огромную (в субъективном отношении) деструктивную величину, сводящую к минимуму его нравственное становление. Он в известной мере обречен на нравственный инфантилизм.
Гармония внутренней свободы и любви, это направляющий стержень развития полноценной Личности, отсутствует в невротике, задавлена в нем гнетом страха и мучительных сомнений. Невротическая Личность кристаллизуется на глубинном, эмоционально тягостном комплексе безотчетной вины, точнее комплексе “без вины виноватого”. Всю свою жизнь невротик, можно сказать, испытывает неясное беспокойство и смятение маленького ребенка, незаслуженно наказанного и брошенного своей матерью. Это тяжкое переживание, раз навсегда усвоенное им, подспудно никогда не покидает его, оно делает его жизнь какой-то изначально несчастной, надломленной, дисгармоничной, трудной, часто невыносимой настолько, что он может предпочесть ему какое угодно явное страдание, пусть даже болезнь со всем ее физически и моральным дискомфортом или тяжелые экстремальные обстоятельства жизни, лишь бы не пребывать наедине с собой в состоянии безотчетного, беспредметного, но от этого не менее отчаянного невротического напряжения. Физическое страдание притупляет в нем страдание нравственное.
Пытаясь подчинить свою волю исключительно своему рассудку, невротик никак не обретает “согласия веры с совестью”. Он лишен веры, без которой его глубинное Я не имеет возможности своего самоосуществления, остается невоплощенным, зажатым в нем самом. В результате личность невротика не соответствует его подлинному лицу. Она формируется во внешних обстоятельствах его жизни лишь как социальная личина, пусть даже искусно скроенная и представленная, но всегда рассудочно самоограниченная, рационализированная, конформистская, тайно мизантропная, завистливая.
Социальная и только социальная “личность” – лишь отсвет, подобие, имитация Личности подлинной, творческой, экзистенциально целостной. Полноценная Личность имеет не только социальную поверхность, но экзистенциальную глубину, резонирующую в тех заповедных пластах бытия, которые во многом недоступны и запредельны для ограниченного объективной достоверностью рассудка. Если, по слову Апостола, “вера есть обличение вещей невидимых”, то явление в мире Личности человеческой и есть это обличение.
Грех демонизма отвращает невротика от этих глубин Субъекта, делая его личность плоской и ущербной. Он дразнит его воображение мнимыми возможностями магических заклятий или соблазном объективных познаний, манящих беспредельностью власти над людьми и природой. Именно через грех демонизма невротик обретает “веру” в Объект, эта “вера” есть не что иное, как древнее поклонение идолу. Впрочем, невротик не столько верит, сколько поклоняется.
Эта ужасающая, безответная и безнадежная “вера”, надрывная и иссушающая, и есть источник взрастающего в его душе демонизма, мстительного и отчаянного, в исступлении своем доходящего до сатанизма. Принимая грех демонизма, невротик имеет претензию чувствовать себя неким оракулом, коему ведомы тайны мироздания, а потому обладающим якобы священным правом судить и осуждать. Подобно пушкинскому Сальери он считает себя вправе быть чуть ли не “высшим судией” мира – “Все говорят: нет правды на земле, но нет ее и выше!” Ему ли знать, что “выше”? Но демоническая претензия неуемна, она жаждет быть высшим критерием истины, ее гордыня не знает границ.
Именно эта демоническая гордыня гонит и теснит в душе человека голос его совести, голос благого откровения страдающей души. Грех демонизма, завладевая душой человека всецело, обрекает его на ларвированное существование, делает маску и имитацию основополагающим принципом его жизненного функционирования, при котором происходит утрата им творческого ядра своей Личности. Подобие вытесняет в нем подлинность и, как всякое подобие, пытается превзойти подлинность, но, как сказано в Вечной книге и сказано навечно, “Всякий, возжаждавший возвыситься, да будет унижен”.
Газета “Новый Петербургъ”
Доктор
|
|
Ответы:
|
| snake
|  "Самопреодоление: основная ошибка?"
, Sun 29 Apr 19:09
Уважаемый господин Щеголев,
Вообще-то при прочтении Вашей статьи мне хотелось запустить чем-нибудь в дисплей, однако, прочитав Ваше описание демонизма, я немного успокоился, поняв, что Ваша "позиция" на самом деле представляет собой мешанину из совершенно не сочетаемых между собой типов поведения. Для меня многое прояснилось, и Ваша и иже с Вами псевдофрейдистская пропаганда уже не так действует мне на нервы, как в период прохождения анализа у одной дамочки по имени Элина (людоедка Эллочка?) со взглядами типа Ваших, но, поскольку Вы способны причинить страдания не только своим клиентам и читателям Ваших статей, но и регулярно и с удовольствием причиняете его себе сами, считаю нужным ответить Вам достаточно резко.
Прежде всего отмечу, что Ваша изначальная установка на иррациональный "прорыв" во внешний мир путем жертвы своим внутренним "Я" как на признак нормы (если рассуждать в теримнах Эдипова комплекса - норма там, где существует благополучное разрешение последнего, которое, как я понял, для Вас и есть первое проявление умения жертвовать своими прихотями по отношению к матери, "смирение" с тем, что мать уходит к отцу и ничего поделать с этой якобы душераздирающей (если вообще существующей) болью нельзя, она остается навсегда, и надо только уметь подавлять ее и тем самым включаться в мир вокруг себя) опасна и отдает идеологией в ее худшем обличии. Это вообще характерно для людей образованных и считающих себя если не светилами и величинами, то по крайней мере пуд соли съевшими в своей науке. Может быть, Вы действительно находитесь вполне в русле существующих научных школ в психологии и психоанализе и вправе, конечно, гордиться своим самопреодолением, в котором Вы через страдание непонимания и жертву своим собственным "Я" сумели добиться "прорыва" в область "мировой культуры" и богатых "знаний" Ваших предшественников. Этим же, видимо, Вы измеряете и величину и значимость всякой личности, и демагогией по поводу "настоящей личностной свободы" через творческое преобразование мира и т.п. Вы не отделаетесь. Никакой свободы личности у Вас нет. Поскольку Вы в принципе считаете, что "остро чувствовать не только мир в себе, но и себя в мире" есть признак невротизма и "объективная реальность" обладает приоритетом в нашей жизни. Свобода личности немыслима без осознания себя как личности, значимой для внешнего мира. Вы же этого не признаете и пытаетесь отделаться от болезненных вопросов тем, что допускаете какое-то иррациональное достижение свободы через несвободу. Как можно обрести себя, убивая в себе самые сокровенные желания? Вы (а, скорее всего, Ваши учителя) изобрели великолепный способ оправдать русскую идеологию всеподчинения - скрестить ее с фрейдизмом и экзистенциальной философией и объявить, что, раз все желания человека якобы коренятся в недостижимом и зверином инцестуозном инстинкте, то стать человеком можно, только преодолев в себе свои желания (а испытание страдания при этом неизбежно), и в этом абсурдном акте самострадания и заключается настоящее самообретение, настоящее смирение. Кстати, о Вашей религиозной терминологии. Обычно те, чьи взгляды Вы выражаете, не выносят религии в принципе. Вы же позволяете себе, отрицая саму суть религиозного страдания ЗА ГРЕХИ МИРА (Вы же пишете, что искать причины страданий вовне себя, во внешнем мире - признак невротизма) и кощунственно отождествляя его не только с невротизмом, но и с демонизмом, пользоваться религиозной терминологией и даже цитировать Писание. В таком случае не смейте утверждать, что Христос испытывал те же страдания, что и Вы, господин мазохист! Впрочем, хватит ругаться. Мне Вас жаль. Вы, будучи законченным невротиком (я не вдаюсь в тонкости терминологии, просто вижу, что Вас забили в том самом раннем детстве, может быть, та самая мать, роль которой в воспитании Вы так настойчиво подчеркиваете, может быть, отец, и мне представляется чем-то незнакомым, жутким, малопереносимым и - самое главное - душераздирающим, ненормальным то сознание Эдиповой проблемы, которое просвечивает сквозь Ваше представление о самореализации через самоуничижение и признании господства над Вами внешнего мира, и не ищите здесь проекцию - во всем моем детстве таких душераздирающих проблем я не вижу, хотя наличие эдиповой ситуации не отрицаю и помню ее достаточно резко), беретесь лечить тех, кто пока не умеет сам справляться со своими скорбями... Учите их умению наступить на горло собственной песне, или же преодолеть себя и быть "мужиком"... Мне хотелось бы в идеале добиться от Вас катарсиса, хотя я и понимаю, что это практически недостижимо, тем более через интернет. Неужели Вы никогда не думали, что Ваше сознание отношений с внешним миром на самом деле ущербно, что сознание не только мира в себе, но и себя в мире необходимо для осознания себя как полноценной личности? Что за страх мешает Вам освободиться от этого запрета? Меня, в отличие от Вас, не страшит несоответствие кажущейся "объективной" реальности вроде науки, истории и т.п. таким представлениям. Да, это доставляет огромную боль тем, что многое в мире кажется совершенно неверным и несправедливым, и побуждает людей обращаться к Вам, где они и получают такую порцию отрицательной энергии, что многие ломаются. Однако награда во много раз превышает испытываемую боль. Мне в жизни повезло - имея все шансы стать законченным невротиком, я не стал им благодаря, во-первых, своей школьной учительнице (как теперь понимаю, случайно - она отошла от своих прежних взглядов), во-вторых, тогдашней политической обстановке и всем, что с ней было связано. Просто потому, что эта обстановка была вовсе не невротической, она не была обусловлена стремлением назад, в материнское лоно. Напротив - она была исключительно стремлением к самостоятельности, и - уверенно утверждаю по личному опыту - минутное послабление, стремление к спокойствию губит любое дело, подобное перестроечным, вообще губит всякую веру. (Скажите, кстати, как может то, что губит дело, быть при этом и его движущей силой? Не может фанатиком времен перестройки двигать стремление к спокойствию в сексуальном единении с матерью - потому что оно губит его намерения, как только проявляется). Так вот, я - и желаю того же и Вам, и многим другим людям - в 14 лет научился сам справляться с теми состояниями, с которыми невротики приходят к Вам. Поэтому та же Эдипова проблема видится мне не как необходимость смириться с неизбежной неудовлетворенностью собственных животных инстинктов и преодолеть их через страдание (при этом Вы же чувствуете это страдание вновь и вновь, воображаете его, Вы предполагаете наличие Вашего собственного страдания как часть Эдиповой проблемы, хотя это не так, поэтому в Ваших конструкциях проекция налицо), а как необходимость действовать самостоятельно, по своим собственным желаниям, но уже без помощи матери. При достаточном доверии к ребенку (а, судя по Вашим установкам, Вам оно покажется даже вредным, гораздо важнее для Вас необходимость "научиться считаться с внешним миром") такая МЕЛКАЯ травма, как отрыв от матери в пятилетнем возрасте, забывается с первыми самостоятельными успехами. Вы что, не хотите того же? Не хотите избавиться от висящего над Вами дамоклова меча внешнего мира, к которому вновь и вновь надо приспосабливаться? Еще раз говорю - да, этот путь тернист. Но только он способен привести человека к Евангельским ценностям, в первую очередь - искренне, без отвращения любить Ваших врагов и не противиться причиняемому Вам злу. Вы можете ответить мне, что я все-таки невротик - потому что фиксирован на чаще всего тщетных попытках просветить заблуждающихся людей, подобных Вам. Но, видимо, такова уж моя судьба.
Я наверняка задел Вас. Но плохо ли ТАК оскорбить, если уж Вы понимаете, что скорбь - это на самом деле необходимо?
С самыми искренними пожеланиями Павел Загорец.
|
|
|
