Первоначальное сообщение
| Alekhin
  |  "Батлеру и другим: О ПРИЧИНАХ СОБЫТИЙ В РОССИИ"
, Tue 24 Apr 02:48 
Уважаемые участники форума!
Алекс Батлер недавно ответил большим посланием на предложенный мной с Меркурием проект программы "Народного Грефа". В послании г-на Батлера - так же, как и во многих других посланиях на этом и соседних сайтах - поднимается большое количество важных и сложных вопросов, связанных с развитием России. Эти вопросы в конечном итоге подводят нас к фундаментальным проблемам "причин исторических событий", "роли идей и личностей в истории" и т.д. В свою очередь, отмеченные проблемы весьма дискуссионны, и спор вокруг них не прекращается в течение длительного времени.
Тем не менее, от их решения мы все равно никуда не уйдем. Осмелюсь предложить вашему вниманию мою скромную статью по этому поводу. Статья предназначалась для одного молодежного издания, поэтому соответствующим образом стилизована (то есть, у нее несколько сентиментальный конец и т.д.).
*******************
ЭПИЛОГ ТОЛСТОГО-ИСТОРИКА
Введение. «Странный» эпилог
Эпилог к роману великого русского писателя Льва Николаевича Толстого «Война и мир» поначалу не предвещает ничего необычного. Да, его первые несколько страниц посвящены общим историко-философским рассуждениям Толстого о ходе войны, о роли личностей в событиях начала XIX века и т.д., однако читатель романа уже привык к подобным кратким историческим отступлениям: они предваряли и предыдущие части романа. После этого следует довольно традиционный для классических романов, «настоящий» - обстоятельный и объемистый эпилог (50 страниц), в котором рассказывается о судьбах основных героев романа в период с 1813 по 1820 год. Конец этой части, опять же, довольно традиционен: он как бы «устремлен в будущее», и в нем рассказывается о мыслях и мечтах только-только вступающего в жизнь маленького Николеньки Болконского. Кажется, что Толстой уже все сказал, эпилог и весь роман получили вполне убедительное завершение.
Однако вслед за этим происходит нечто неожиданное. Толстой вновь возвращается к своим философским рассуждениям об истории. Этот раздел романа называется «Частью второй» Эпилога и представляет собой объемистый (почти 50 страниц ) текст, совершенно не связанный с основными вымышленными действующими лицами и фабульной беллетристикой романа. Фактически вторая часть эпилога - самостоятельное серьезное, почти научное историко-философское произведение, довольно сложное для чтения и понимания. Возникает впечатление, что закончив «Войну и мир» мыслями Николеньки Болконского, Толстой остался неудовлетворен тем, как подведен итог романа и почувствовал необходимость еще раз сформулировать его философское значение. Эти размышления, очевидно, были настолько важны для писателя, что он пошел на новаторское для романистики того времени окончание повествования, сознательно рискуя при этом цельностью композиции романа и утратой читательского внимания.
В конечном итоге Толстой как бы нарочно «ухудшает» и «снижает» (с точки зрения среднего читателя) концовку романа, переводя ее в другую плоскость. Действительно: сравним последние фразы первой и второй частей эпилога. Первая часть заканчивается так:
«А отец? Отец! Отец! Да, я сделаю то, чем даже он был бы доволен ...»
Тут все понятно; легко себе представить эти фразы окончанием какого-нибудь романтического произведения времен Шиллера. Вторая же часть эпилога завершается малопонятной (на первый взгляд) фразой, стилистическая разница между которой и окончанием первой части эпилога, как говорится, такая же, как между «милостивым государем» и «Государем Императором»:
«В первом случае надо было отказаться от сознания несуществующей неподвижности в пространстве и признать неощущаемое нами движение; в настоящем случае - точно так же необходимо отказаться от несуществующей свободы и признать неощущаемую нами зависи- мость».
(Заметим, что обычный читатель к этому моменту совершенно запутался и абсолютно не помнит, к чему относился «первый случай», а к чему - «настоящий случай»). Подчеркнем также, что именно этой фразой довольно резко обрывается весь роман объемом в полторы тысячи страниц! Может быть, Толстой считал, что такое неожиданное завершение книги больше соответствует началу «Войны и мира» - словно подслушанному на середине разговору на французском языке, - чем несколько сентиментальные и патетические рассуждения Николеньки Болконского?
«Никто не заметит основного»
Толстой сам осознавал всю опасность включения в роман второй части эпилога. Вот, что он писал 21 марта 1868 года:
«Эти мысли - плод всей умственной работы моей жизни, они составная часть моего представления о жизни, которое я выработал с трудом и страданиями, ведомыми только Богу, и они дали мне абсолютный покой и счастье. И в то же время я знал и знаю, что люди оценят сентиментальную сцену с участием молодой героини в моем романе, высмеивание Сперанского и другую подобную ерунду, которая находится на уровне их понимания, и никто не заметит основного».
Мрачное предсказание Толстого сбылось. Все 130 с лишним лет, прошедшие со времени опубликования «Войны и мира», публика неизменно восхищается «сентиментальными сценами ... и подобной ерундой» и скучает над второй частью эпилога. Реакция более просвещенных читателей - писателей, литературоведов, философов, историков - показала, что «уровень их понимания» как правило оказывался ничуть не выше. Так, И.С.Тургенев писал П.Анненкову 13 апреля 1868 года (через три недели после цитированного выше письма Толстого!): «Беда, если самоучка принимается философствовать, как это делает Толстой» . В письме тому же Анненкову от 2 февраля 1868 г. он был еще более резок: «историческое добавление ...- обман и шарлатанство». Интересно, что подобная, уничтожающая критика Толстого исходила от деятелей из прямо противоположных политических лагерей. В.И.Ленин в своей знаменитой статье «Лев Толстой как зеркало русской революции» прямо писал: «Толстой смешон». В то же время, поклонник кадетов, известный писатель-эмигрант В.Набоков в «Лекциях по русской литературе» ничтоже сумняшиеся так формулировал свои впечатления от историко-философских разделов романа Толстого: «когда на протяжении многих, явно побочных страниц объясняется, что ... сам Толстой думает о войне, мире ... , чары его слабеют и начинает казаться, что прелестные новые знакомые, ставшие уже частицей нашей жизни, отняты у нас, дверь заперта и не откроется до тех пор, пока величественный автор не завершит утомительного периода и не изложит нам свою точку зрения...» .
Нечего и говорить, что в советский период вторая часть эпилога к «Войне и миру» подвергалась разгромной критике. Даже либеральный «шестидесятник», известный критик и сотрудник «Нового мира» В.Я.Лакшин писал ни много ни мало следующее : «В романе «Война и мир» сказались и очевидные противоречия мысли Толстого, его недоверие к теоретическому знанию ... Философские рассуждения автора о свободе и необходимости, о движущих силах исторического процесса отмечены чертами фатализма. Толстой далек от понимания подлинного содержания законов необходимости в истории».
Но особенную ненависть всегда вызывали и вызывают исторические рассуждения Толстого у «профессионалов» - историков и обществоведов. Уже в наши дни в учебниках по истории для 10-11 классов, издаваемых миллионными тиражами, утверждается, что причина исторических изменений - некий «формационно-цивилизационный процесс», стремление к «либерально-демократическим ценностям» , движимое «свободной волей» и т.п. Если сравнить эти высказывания с фундаментальным выводом, сделанным Толстым в Эпилоге к «Войне и миру» («ничем не доказано, чтобы цель человечества состояла в свободе, равенстве, просвещении или цивилизации»!), то становится ясно, что и наша «демократическая» наука недалеко ушла вперед по сравнению с высмеянными Толстым и Чеховым профессорами-шарлатанами Кознышевым и Серебряковым.
Враги и друзья Толстого-историка
Таким образом, налицо парадоксальная ситуация. Величайший русский писатель и мыслитель Лев Николаевич Толстой включает самые сокровенные мысли о всеобщей и русской истории в свой роман-эпопею. Эту часть он считает самым важным разделом романа. «Война и мир» - самая знаменитая книга, когда-либо написанная на русском языке! И что же? ... Широкая публика в большинстве своем не в силах даже дочитать до конца вторую часть эпилога, а большинство «профессионалов» - историки, философы, литературоведы - вот уже 130 лет в лучшем случае не замечают этого раздела романа или считают его чудачеством гения, в худшем же - разражаются чуть ли не площадной бранью.
Все это показывает, насколько сложные вопросы обсуждает Толстой в эпилоге, насколько новаторски он их трактует и насколько важными он их считает, если не опасается ни непонимания читателей, ни обструкции со стороны «профессионалов». И в то же время мы видим, насколько трудным, долгим и мучительным бывает путь настоящего, глубокого и неконъюнктурного знания к умам людей. Так же, как и другой великий русский писатель - А.П.Чехов - Толстой писал не только и не столько для своих современников, сколько для будущих поколений, надеясь, что его поймут «через сто - двести лет»...
Справедливости ради отметим, что в своем понимании истории Толстой все-таки не остался одинок, хотя его последователи были и не так знамениты в России, как его критики. Сразу же после опубликования романа вся глубина и новизна исторических и философских взглядов его автора была вполне понята литературным деятелем и критиком Николаем Николаевичем Страховым : «по мере чтения романа мы узнали самих себя»! Интересно, что многие мысли Страхова позже были повторены и развиты американским исследователем Ричардом Густафсеном . В начале 20-го века появилась замечательная работа о «Войне и мире» русского мыслителя Константина Леонтьева: «Я люблю, я даже обожаю «Войну и мир» за то, что это гигантский труд и за то, что Толстой прямо ввел в роман целые разделы, посвященные философии и стратегии - вопреки правилам художественности, так долго довлевшим над нами» Эпилог «Войны и мира» вызвал восхищение и у американского писателя Генри Джеймса: «Толстой ... - гигант, взявшийся за изучение великого предмета - всей жизни человечества!» . Полностью воспринял философию истории Толстого и современный американский литературовед Гэри Морсон: «Толстой утверждает, что история вершится только путем бесчисленного числа повседневных событий, скрытых от невнимательного взгляда» .
«Наполеон убивал много людей, потому что он был очень гениален»
В чем причина того, что Толстой включил в «Войну и мир» целый философско-исторический трактат, который не был понят большинством читателей? Приступая к роману, писатель основательно проштудировал большое количество исторических сочинений, а во время написания «Войны и мира», естественно, много размышлял о сути исторических процессов. Судя по дневникам, письмам, да и самому тексту романа, Толстой был поражен полным непониманием причин и сути истории - как со стороны профессионалов-историков, так и со стороны широкой публики. Действительно, открывшаяся писателю картина, казалось бы, была способна потрясти любого разумного человека (но почему-то ни у кого, кроме Толстого отторжения не вызывала): многие тысячи лет многие сотни и тысячи историков, свидетелей исторических событий, мемуаристов, философов писали тысячи работ о причинах хода истории и отдельных событий, объясняя эти причины совершенно невразумительным образом.
Обратимся к эпилогу Толстого. Современные Толстому историки, как он заметил, выдвигали два основных варианта причин исторических событий: «1) народы руководятся единичными людьми и 2)... существует известная цель, к которой движутся народы и человечество». (В этом современная официальная российская и западная историческая наука в сущности ничем не отличается от науки, современной Толстому). Весь опыт Толстого-мыслителя и художника и весь роман «Война и мир» буквально кричат о том, что такое воззрение на историю в корне неверно и бессмысленно. Толстой посвящает развенчанию подобных теорий много страниц эпилога, но наиболее впечатляет та часть текста, где Толстой доказывает свою мысль «от противного», то есть допускает справедливость официальных исторических воззрений и анализирует при их помощи реальные исторические события, доводя официальные доктрины до их логического конца. Оказалось, что это приводит к абсурду:
«В это же время во Франции был гениальный человек - Наполеон. Он везде всех побеждал, то есть убивал много людей, потому что он был очень гениален. И он поехал убивать для чего-то африканцев, и так хорошо их убивал и был такой хитрый и умный, что, приехав во Францию, велел всем себе повиноваться. ... В России же был император Александр, который решился восстановить порядок в Европе и потому воевал с Наполеоном. Но в 7-м году он вдруг подружился с ним, а в 11-м опять поссорился, и опять они стали убивать много народа», и т.п.
В этом маленьком отрывке, который кажется карикатурой на исторические сочинения, на самом деле в сжатом виде последовательно излагается вся история Европы периода наполеоновских войн - такой, какой она видится с точки зрения сторонников теории вождей (или теории заговоров, что примерно то же самое). Как много заключено в этом маленьком фрагменте - и скудоумие историков, не видящих ничего кроме «деяний» нескольких людей, и абсурд этих деяний, и сомнительные моральные качества «великих» людей, и алогичность выведения поведения миллионов - особенно убийства миллионов людей - из замыслов пары императоров, и преклонение перед стандартной мыслью, привычными доктринами ...
«Все люди равны и свободны. От этого во всей Франции люди стали резать и топить друг друга»
Однако, Толстому ясна вся пагубность и другого объяснения исторических событий: наличие, якобы, «цели, к которой движутся народы и человечество» и которую, как иронизирует Толстой, знают и народы, и историки:
«... цель, к которой ведется человечество, известна историку (для одного цель эта есть величие римского, испанского, французского государств»; для другого - это свобода, равенство, известного рода цивилизация маленького уголка мира, называемого Европою)».
Здесь Толстой прибегает к тому же приему, при помощи которого он развенчивал теории о ведущей роли «великих» личностей в истории: он пересказывает в сжатом виде историю конца 18-го - начала 19-го века, какой ее видят сторонники существования «цели» истории, демонстрируя всю абсурдность умозрительных построений современных ему авторов:
«Наследники Людовика были слабые люди и тоже дурно управляли Францией. И у них были такие-то любимцы и такие-то любовницы. Притом некоторые люди писали в это время книжки. В конце 18-го столетия в Париже собралось десятка два людей, которые стали говорить о том, что все люди равны и свободны. От этого во всей Франции люди стали резать и топить друг друга». И далее Толстой делает логичный вывод: «ни в коем случае нельзя допустить, чтобы умственная деятельность руководила деятельностью людей, ибо такие явления, как жесточайшие убийства Французской революции, вытекающие из проповедей о равенстве человека, и злейшие войны и казни, вытекающие из проповеди о любви, не подтверждают этого предположения».
Вслед за этим Толстой в свойственной ему прямой манере указывает и на причину того, что абстрактные, теоретические понятия выдаются за цель и причину поведения целых народов:
«К такому заключению историков могли привести только следующие соображения: 1) ... история пишется учеными, и потому им естественно и приятно думать, что деятельность их сословия есть основание движения всего человечества, точно так же, как это естественно и приятно думать купцам, земледельцам, солдатам (это не высказывается только потому, что купцы и солдаты не пишут истории), и 2) ... духовная деятельность, просвещение, цивилизация, культура, идея - все эти понятия неясные, неопределенные, под знаменем которых весьма удобно употреблять слова, имеющие еще менее ясного значения и потому легко подставляемые под всякие теории ... историки придумывают самое неясное, неосязаемое и общее отвлечение , под которое возможно подвести наибольшее число событий, и говорят, что в этом отвлечении состоит цель движения человечества. Самые обыкновенные, принимаемые почти всеми историками общие отвлечения суть: свобода, равенство, просвещение, прогресс, цивилизация, культура. Поставив за цель движения человечества какое-либо отвлечение, историки изучают людей, оставивших по себе наибольшее число памятников, - царей, министров. Полководцев, сочинителей, реформаторов, пап, журналистов, - по мере того, как все эти лица, по их мнению, содействовали или противодействовали известному отвлечению. Но ... ничем не доказано, чтобы цель человечества состояла в свободе, равенстве, просвещении ли цивилизации».
Таким образом, Толстой указывает и на связь, существующую между двумя группами причин, выдаваемых обычно историками за «движущие силы истории» - деятельностью «великих людей» и предлагаемыми этими людьми «идеями».
Проницательность, с которой Толстой в приведенных цитатах характеризует всю суть современных ему исторических воззрений, поразительна. Еще более удивительно то, что Толстой фактически предвидел и состояние исторической науки через много десятков лет после написания романа. Все 130 лет после выхода в свет «Войны и мира» буржуазная историография упорно объясняет исторические процессы «стремлением народов к демократии, правам человека и т.п.». Интересно, что и в рамках коммунистических воззрений господствовало все то же представление о ведущей роли идей в развитии как человечества, так и отдельных стран: вспомним знаменитые высказывания классиков марксизма о том, что если прежняя философия только объясняла мир, то создаваемая ими наука должна была изменить мир, представления об идеях, «овладевающих массами», стремление построить социалистическое общество в соответствии с теорией марксизма и т.д.
Увы, и в конце 20-го века все мы были свидетелями того, как абстрактными понятиями прикрывали любые неблаговидные поступки - необходимость убийства тысяч мирных граждан во время бомбардировок Югославии и Косова странами НАТО оправдывали правами человека. Увеличение детской смертности и уменьшение продолжительности жизни в результате катастрофического понижения доходов населения и, как результат, преждевременную смерть миллионов российских граждан в период с 1992 по 2000 год нам объясняли необходимостью «курса реформ», «переходом к гражданскому обществу и демократии»... Ничто не изменилось за 130 лет, прошедших со времени написания Толстым его великой книги.
«История всех людей»
Как мы видим, критика Толстым жульнических, шарлатанских представлений об истории, необычайно актуальна и в наши дни. Столь же актуальна для нас и собственная позиция писателя по проблемам истории. В чем же заключаются представления Толстого о причинах исторических процессов?
Схематически, концепция Толстого включает в себя четыре основных аспекта:
1. Он считал, что основная движущая сила истории - все население, «все люди» соответствующей страны, а если мы занимаемся всемирной истории, то все население земного шара.
2. В основе исторических процессов лежит сочетание чрезвычайно большого количества в значительной степени непредсказуемых событий и непрерывных процессов (в которых, тем не менее, есть свои закономерности). Многое при этом определяется не разумом, а подсознанием людей
3. Чрезвычайно важен (а для Российской истории - жизненно важен) географический аспект исторических событий. В «географии» кроется объяснение многих закономерностей пути России.
4. Наконец, важную (для России ключевую) роль играют особенности национального характера.
Рассмотрим вначале первый «постулат» Толстого. Цель всякого истинного историка, как он считает, должна заключаться в том, чтобы «уловить кажущуюся неуловимой - жизнь народа ... За разрешением этих вопросов здравый смысл человечества обращается к науке истории, имеющей целью самопознание народов и человечества» (подчеркнуто нами - Е.Д.). Изучение этих вопросов показало писателю, что «Движение народов производит не власть, не умственная деятельность, даже не соединение того и другого, как то думали историки, но деятельность всех людей, принимающих участие в событии...».
Такая постановка вопроса, как признает Толстой, делает задачу историка несравненно более сложной, чем описание деяний отдельных «великих личностей», но тем не менее анализ побуждений, мотивов поведения широких масс населения абсолютно необходим для понимания исторических процессов. Заметим, что точка зрения Толстого расходится с марксистскими воззрениями, в рамках которых считалось необходимым изучение в основном классовых аспектов поведения людей. По мнению Толстого, одинаково важны все стороны повседневной жизни, причем, если мы говорим об истории определенного народа (в особенности такого большого, как русский), национальные особенности поведения людей в критические моменты могут быть важнее классовых особенностей.
В этом Толстой является предшественником замечательного русского историка и географа (и своего полного тезки) Льва Николаевича Гумилева. Сходство между их воззрениями иногда почти буквальное. Так, в тексте романа Толстой много раз использует понятие «жизненной силы» (в сценах выздоровления Наташи Ростовой, в описаниях нравственного возрождения Андрея Болконского и Пьера Безухова), поясняя его таким образом:
«В науках опытных ... то, что неизвестно нам, мы называем жизненной силой. Жизненная сила есть ... выражение неизвестного остатка от того, что мы знаем о сущности жизни. Точно так же в истории ...».
Этот пассаж из эпилога к «Войне и миру» очень напоминает теорию Гумилева о «пассионарности» (термин, которым Гумилев заменяет толстовскую «силу жизни»). Все дело в том, что по Толстому, как и по Гумилеву, «неизвестный остаток от того, что мы знаем о сущности жизни» и есть самое важное в жизни, в данном случае - в истории. Именно «сила жизни» или «пассионарность» и определяет ход жизни, которая, в свою очередь, не имеет некоторой конечной, заданной умозрительной «цели».
Раскрытию сущности «силы жизни» по существу и посвящены основные рассуждения в эпилоге, как и весь роман; к этим вопросам мы перейдем в следующих разделах эссе. Здесь же упомянем еще, что сопоставление исторической науки и естественных наук в приведенной цитате, как и во многих разделах «Войны и мира» чрезвычайно характерно для Толстого. В сущности он не видит непреодолимой стены между жизнью народов и жизнью в широком понимании этого слова, то есть природой. Точно так же Гумилев считал историю разделом естественных наук и применял к ее изучению методы последних. Отсюда вытекает и еще одна важная, необычная и смелая для своего времени черта подхода к истории двух наших великих историков: рассматривая эволюцию народов во многом как естественный процесс, они не считают возможным в общем давать «оценки» тем или иным историческим событиям и деятелям, «судить» их:
«Про деятельность Александра и Наполеона нельзя сказать, чтобы она была полезна или вредна, ибо мы не можем сказать, для чего она была полезна и для чего вредна».
«Действия людей подлежат законам, выражаемым статистикой»
Удивительный для беллетриста вывод сформулировал Толстой относительно закономерности поведения людей:
«Действия людей подлежат общим, неизменным законам, выражаемым статистикой»!
Как известно, статистика имеет дело с большими совокупностями разнообразных объектов и с большим количеством случайных, слабо предсказуемых событий. Но ведь именно такой видится Толстому цепь исторических событий, определяемых миллионами их участников. В самом романе и в эпилоге часто указывается на непредсказуемость, хаотичность сцепления человеческих судеб: «Взволнованное историческое море Европы улеглось в свои берега... , но таинственные силы, двигающие человечество, продолжали свое действие»; «Слагались, разлагались различные группы людских сцеплений; подготовлялись причины образования и разложения государств, перемещений народов». Во многих случаях Толстой отмечает иррациональность, незапрограммированность исторических событий, видя в этом не отрицательную, а наоборот, жизнетворную их сторону:
«Положим, что эта программа была бы возможна ... и что Александр действовал бы по ней. Что же сталось бы тогда с деятельностью всех тех людей, которые противодействовали тогдашнему направлению правительства? Деятельности бы этой не было; жизни бы не было; ничего бы не было. Если допустить, что жизнь человеческая может управляться разумом, - то уничтожится возможность жизни».
Необходимо заметить, что Толстой по существу использует понятия «случай», «случайность» в двух различных смыслах. Одно значение - «случайность как антипод необходимости» исследуется Толстым на протяжении многих страниц эпилога в основном в связи с проблемой «роли личности в истории». Другое же значение слова «случай» близко к современному его пониманию и означает «непредсказуемое (или плохо предсказуемое) событие». Так, Толстой пишет о Наполеоне:
«Случайность, миллионы случайностей дают ему власть ... Случайности делают характеры тогдашних правителей Франции подчиняющимися ему; случайности делают характер Павла I ... случайность делает против него заговор... Случайность посылает ему герцога Энгиенского ... Случайность делает то, что он напрягает все силы на экспедицию в Англию ... Случайность и гениальность дают ему победу под Аустерлицем ... и случайно все люди теперь признают за ним власть».
Вслед за этим, правда, наступает цепь противоположных случайностей, подчиняющихся, таким образом, некоторым важным закономерностям (статистическим, как пишет Толстой), которые будут рассмотрены в следующих разделах эссе.
Жизнь народов и история вообще, следовательно, имеют в своей основе большое количество мелких, кажущихся случайными событий. Недаром, когда Толстой подыскивает аналогию для процесса понимания всей этой цепи случайностей, он прибегает к сравнению с пчелами - как известно, мелкими и многочисленными животными:
«Но конечная цель пчелы не исчерпывается ни тою, ни другою, ни третью целью, которые в состоянии открыть ум человеческий. Чем выше поднимается ум человеческий в открытии этих целей, тем очевиднее для него недоступность конечной цели. Человеку доступно только наблюдение над соответственностью жизни пчелы с другими явлениями жизни. То же с целями исторических лиц и народов».
В других местах Толстой также описывает исторический процесс как реализацию лишь одного из бесконечного количества теоретически возможных вариантов событий:
«Всякое исполненное приказание есть всегда одно из огромного количества неисполненных. ... в историческом изложении целый ряд бесчисленных, разнообразных, мельчайших событий ... обобщаются в одно событие по тому результату, который произвел этот ряд событий».
Подчеркнем, что та важность, которую Толстой приписывал случайным событиям, «мелким» происшествиям - была совершенно неприемлема для историков того времени (да и современных историков), которые во всем ищут «железные», неопровержимые закономерности и теории (которые и придумывают безапелляционно и в больших количествах). В этом отношении Толстой предвосхитил тот интерес к случайной составляющей исторических событий, который позже был характерен для Гумилева.
«Географические условия ... определяют образ правления»
Необходимо отметить, что Толстой в «Войне и мире» во многом предвосхитил то направление в русской историографии, которое можно назвать «географо-этнологическим» и к которому примыкали К.Леонтьев, М.А.Боголепов, «евразийцы» (Г.Вернадский), Л.Н.Гумилев и некоторые другие ученые, полностью «запрещенные» в советский период и не жалуемые в настоящий момент.
Роль географии и географического пространства играет исключительно важную роль в исторической концепции Толстого:
«... известные географические и политико-экономические условия определяют тот ли другой образ правления, ... известные отношения населения к земле производят движение народа». Далее он продолжает: «если установился какой-то образ правления или совершилось какое-то движение народа вследствие каких-то географических, этнографических или экономических условий, то воля тех людей, которые представляются нам установившими образ правления или возбудившими движения народа, уже не может быть рассматриваема как причина».
Как видно из этого вывода Толстого, географическим предпосылкам исторических событий Толстой отводит первое место, перед политическими и экономическими условиями. Очень интересен тезис Толстого «известные отношения населения к земле производят движения народа» - здесь Толстой на много десятков лет опередил учение Л.Н.Гумилева, о стереотипах в поведении народов как результате приспособления народов к географическим условиям населяемой ими территории.
Не только в эпилоге, но и в основном тексте «Войны и мира» географическое пространство занимает важное место и призвано не только быть одним из доводов в теоретической концепции Толстого, но выполнять определенную функцию в художественном замысле автора. На протяжении всего романа «пространство» России как бы противопоставляется «пространству» Европы. Если первое «приспособлено» к повседневной жизни русских людей и ведению военных действий, то второе враждебно, непривычно, слишком ограничено.
Во многих эпизодах эта ограниченность европейского пространства служит важным элементом повествования. Русский человек чувствует «недостаток пространства», ощущает себя «зажатым» в условиях малых по площади европейских государств с пересеченным рельефом. Вспомним эпизоды отступления русской армии по дороге в Кремс, когда войска рискуют быть отрезанными основными силами Наполеона; бой при Шенграбене, где отряд Багратона «стиснут» между авангардом французов, горами и узкой дорогой на Кремс, которую ни в коем случае нельзя открывать; сцены паники на Кремской дороге и на мосту, запруженном отступающими русскими и австрийцами; Аустерлицкое сражение, где русская армия оказывается зажатой между Праценскими высотами и прудами и т.п.
Чрезвычайно интересны и те эпизоды в «Войне и мире», где находят отражение вопросы, как бы сейчас сказали, геополитики того времени. Знаменательно то, как геополитические интересы России отражались в мнениях простых солдат из крестьян (то есть, народа!). Солдаты, прошедшие пол-Европы, так характеризуют увиденные народы и страны: в Речи Посполитой «хоть и поляк, а все русской короны», «а тут народ совсем оголтелый пошел - сплошной немец». В этих коротких, но емких фразах есть все - недоверие и осуждение по отношению к «не-нашим» (немцам, австрийцам), одобрение расширения территории России за счет других стран («все русской короны»), одним словом понимание и одобрение широкими, как сказали бы недавно, солдатскими и крестьянскими массами завоевательной политики России того времени и ее геополитических интересов, которые были одновременно и общенациональными интересами.
Принципиально иную роль играет пространство и геополитика во второй части романа, когда действие переносится на российскую землю. Война 1812 года начинается с «установки» Наполеона, которую тот «озвучил» во время встречи с посланником Александра генералом Балашовым:
«Да, я заброшу вас за Двину, за Днепр и восстановлю против вас ту преграду, которую Европа была преступна и слепа, что позволила разрушить».
Это знаменательное высказывание звучит очень многозначительно и дает нам ключ для понимания сути войны России с Наполеоном. Все дело в том (и Наполеон подчеркивает это), что война 1812 года была не просто войной между Наполеоном и Александром, не просто войной между Францией и Россией. Это была война между всей Европой с одной стороны и Россией - с другой стороны (объединявшей не только русских, но и многие, в том числе азиатские, народы). В этом отличие войны 1812 года от предыдущих наполеоновских войн и от многих войн более позднего периода. Как сказал бы Гумилев, в 1812 году происходила война между двумя «суперэтносами» - принципиально отличными друг от друга объединениями, каждое из которых включало большое количество народов и стран - европейских с одной стороны, российского и азиатских - с другой стороны.
В этом причина особого характера войны 1812 года - ее «неправильного» (с точки зрения политики того времени) ведения, особой ожесточенности, «странного» поведения русской армии и населения, размаха партизанской войны, провала военной стратегии Наполеона. Эти особенности, кстати, во многом видит и чувствует Наполеон. В тексте романа неоднократно подчеркивается то, что он отождествляет Россию именно с Азией (формально неверно, но по существу правильно - принимая во внимание противостояние Европы и евразийской России).
Совершенно другой представлена в романе роль пространства, когда речь идет о войне 1812 года по сравнению с предыдущими, описанными в романе войнами. Основной мотив при описании военных действий 1812 года - большая продолжительность переходов, монотонность местности, континентальность климата, скудная растительность и скудная «сельскохозяйственная база» населения. Российское пространство влияет абсолютно на все аспекты войны. Один, но характерный пример: из-за больших расстояний наполеоновские войска вынуждены проходить их с большой скоростью. Из-за этого за ними не поспевают обозы с провиантом. Отсюда голод и повальные болезни во французской армии, падение дисциплины. Отсюда же - грабеж солдатами местного населения, жестокости французов, ответная реакция местных жителей и начало партизанской войны.
Многое другое может быть написано о географических аспектах и причинах исторических событий, описанных в «Войне и мире» - для этого необходимо специальное развернутое исследование. Отметим только, что суть великих исторических событий конца 18-го - начала 19-го века Толстой в своем эпилоге описывает именно в географических и геополитических терминах:
«движение с запада на восток и с востока на запад составляют сущность и цель этих событий». И далее: «начиная с французской революции разрушается старая, недостаточно великая группа; уничтожаются старые привычки и предания; вырабатываются, шаг за шагом, группа новых размеров, новые привычки и предания, и приготовляется тот человек, который должен стоять во главе будущего движения».
В этом тексте Толстой формулирует свое замечательное открытие о глубинной связи, которая существует между политическими и социальными событиями во Франции времен Великой французской революции и последовавшим геополитическим столкновением Европы и Евразии. С точки зрения всемирной историей события того времени именно во Франции были «случайностью», столкновение же между Европой и Евразии было рано или поздно неизбежным, то есть «необходимым». Это доказывается последующим развитием истории: в 1941-1945 годах картина столкновения между Европой (возглавляемой на этот раз Германией - случайность с точки зрения мировой истории) и СССР в своих принципиальных чертах напоминает войну 1812 года, и это уже не случайность, а необходимость.
Завершим этот раздел замечанием о том, что самому великому полководцу всех времен, Наполеону в 1812 году так и не удалось воплотить в жизнь свой замысел относительно России («Я заброшу вас за Двину, за Днепр и восстановлю против вас ту преграду ...»). Однако эта провидческая программа оказалась полностью (даже с лихвой) выполнена в наше время, и Россия оказалась «заброшенной» не только за Двину, но в пределах Европейской части вернулась к границам времен Бориса Годунова.
«Идеал добра и простоты»
В наибольшей степени Толстого-художника интересует, конечно, психология людей и психологическая подоплека исторических событий. Вид психологического наблюдения имеет и та основная рекомендация, вывод, которым он завершает свой роман: «хорошим», честным людям следует объединиться, последовав примеру людей «плохих».
В связи с этим возникает, правда, вопрос: кого Толстой считает «плохими» людьми, а кого «хорошими». На первый взгляд ответ на этот вопрос очевиден. «Хорошие люди» - это Пьер Безухов, Князь Андрей, Мария Болконская, Наташа Ростова (вообще - все Болконские и Ростовы), Кутузов, Тушин, Денисов, Платон Каратаев и многие другие. Плохие люди - Наполеон, Маршал Даву, капитан Рамбаль, мадемуазель Бурьенн, а среди русских - Аракчеев, Сперанский, Ростопчин, Анна Павловна Шерер, Элен, Анатоль и старый князь Курагины, Борис Друбецкой, Жирков и т.д. Такова точка зрения Толстого и точка зрения российского читателя.
Однако, если мы поинтересуемся мнением, скажем, французских читателей и литературоведов, то вряд ли они причислят Наполеона, Рамбаля, Бурьенн, Сперанского и многих других к отрицательным персонажам. Очевидно, что мнение Толстого - типично русское, основанное на российских стереотипах, привычках и психологии.
Проблемы психологии героев «Войны и мира» и национальной психологии, незримо присутствующей во всем романе, подробно исследованы русским критиком - современником Толстого - Николаем Николаевичем Страховым, а затем, с неожиданной проницательностью - американским ученым Ричардом Густафсеном (ссылки на их труды приведены выше). Более того, психологические открытия Толстого спустя много лет нашли свое подтверждение в трудах замечательных специалистов по психологии сознательного и бессознательного личности и коллектива - К.Юнга и Г.Айзенка .
Попытаемся пояснить исторический смысл эпилога и основной части «Войны и мира» как с точки зрения современных воззрений на коллективную и индивидуальную национальную психологию, так и с точки зрения психологических открытий самого Толстого. Если перевести мысли Толстого на язык современной психологии, то преобладающим русским национальным психологическим типом является интровертно-эмоциональный тип (по наиболее универсальной классификации - Юнга-Айзенка). Это тип людей с широким диапазоном (неровных) эмоциональных состояний (знаменитое бисмарковское «медленно запрягает, но быстро едет») и притом обращенных в значительной степени к своей внутренней, «духовной» жизни. Характерно то, что большинство «положительных» героев «Войны и мира» относятся, в той или иной степени, именно к такому типу людей («полюс духовности» - Андрей и Мария Болконские, Каратаев, «полюс эмоциональности» - Наташа Ростова). Напротив, для большинства народов западной Европы и Северной Америки характерен экстравертно-устойчивый тип психики и психологических установок: ровное (притом, может быть, и высокое) эмоциональное состояние и большая, чрезвычайно активная вовлеченность в события внешнего, по отношению к «душе» человека и самому человеку, мира. Два перечисленных психологических типа являются основными, но в любом народе есть многочисленные исключения: «отрицательные» русские персонажи романа как раз и есть такие исключения: неэмоциональные Элен и Сперанский, «бездушный» князь Василий, «бездушная машина» - Аракчеев, «излишне» расчетливый Борис Друбецкой и т.д. Заметим, что одни и те же качества, представляющие собой достоинство в одном народе (так как ими обладает большинство), могут выглядеть недостатками в другом народе. Добавим также, что психологический тип в определенном народе отбирается, культивируется и поощряется географическими условиями его жизни, историей и результирующими «стереотипами поведения».
Толстой, во многом впервые в мировой художественной литературе наглядно продемонстрировал, что между людьми, принадлежащими к разным психологическим типам, может сложиться полнейшее непонимание («пары»: Пьер - Элен, Пьер - Рамбаль, Мари Болконская - Мадемуазель Бурьенн, Андрей Болконский - Анатоль, если обращаться к государственным деятелям, то на определенном этапе своей жизни - Андрей Болконский и Сперанский, Кутузов - Александр Первый, Кутузов - Наполеон) (на существование таких психологически несовместимых пар в романе указал Густафсен). На уровне народов психологически несовместимая пара в начале 19-го века была - Европа-Россия. Таким образом, суть войны 1812 года сводилась не только к политическому, экономическому и военному противостоянию двух «суперэтносов», но и к их психологическому противостоянию и борьбе - подвижно-эмоциональных российских интровертов против устойчиво-эмоциональных европейских экстравертов. Приведем в этой связи характерное высказывание Толстого:
«Простая, скромная и поэтому действительно великая фигура не могла соответствовать тому фальшивому образу европейского героя - претендующего на то, чтобы командовать - и которого изобрела история». В другом месте Толстой пишет: «Нет величия там, где нет простоты, добра и правды».
Заметим, что черты Кутузова - типично интровертные и приведем комментарии Н.Н.Страхова к словам Толстого:
«Но мы видим это во всех русских людях, во всех персонажах «Войны и мира». Их чувства, мысли и мечты, если есть в них героическое, не соответствуют чуждым и фальшивым образам, созданным Европой. Русский духовный склад проще и скромнее ... Обычно мы прельщаемся и долго еще будем прельщаться блеском и мощью тех форм жизни, которые основаны на силе, а не на гармонии равновесия. Европа и древний мир создали много таких впечатляющих форм ... Мы, самая молодая из великих наций, прельщаемся этими формами чуждой для нас жизни».
Заметим, что все перечисленные качества национального русского характера были чрезвычайно полезны в эпохи больших оборонительных войн с коалициями иностранных государств (в период противостояния татаро-монголам, в 1612, 1812, 1941-1945 гг.), но не способствовали развитию внутриполитической и экономической жизни в западном стиле.
«Эпилог к эпилогу»
Перевернута последняя страница последней части «Войны и мира» - величайшей книги, когда-либо написанной на русском языке, подлинной энциклопедии русской жизни. Удивительно не только то, насколько живо описаны Толстым события и люди начала 19-го века, но и то, насколько актуален Толстой-историк в наше время. Разве на наших глазах нас не «забросили» за Двину и Днепр, как предсказывал Наполеон Бонапарт? Разве не повторяют в наши дни многие россияне слова старого князя Болконского: «Погибла Россия»? Разве среди современных историков и обществоведов не распространены все те же самые, бездарные теории, которые высмеивал Толстой, и разве понимают эти обществоведы суть и причины современного положения России?
Увы, мы плохо усвоили уроки Толстого-историка. Но еще есть надежда - великий роман Льва Толстого жив, и молодые люди по всей России читают волнующе строки:
«Я хотел сказать только, что все мысли, которые имеют огромные последствия, - всегда просты. Вся моя мысль о том, что ежели люди порочные связаны между собой и составляют силу, то людям честным надо сделать только то же самое. Ведь так просто».
Alekhin
|
|
Ответы:
|
| AlexBattler
Буревестник
|  "Re(1):Тостовцы, как зеркало рос. контррев"
, Thu 5 Jul 18:14
Толстовцы, как зеркало российской
контрреволюции
Уважайте класс писателей, но не допускайте
же его овладеть вами совершенно.
А.С.Пушкин
Русский национализм:
реакция на униженность России
Мой ответ на проект С. Алехина с Е. Меркурьевым г. (по поводу Манифеста) породил ответное послание, а точнее целое эссе, в котором С. Алехин, опираясь на "глыбу" – Л. Толстого, пытается рассуждать на тему "причин исторических событий" и "роли личности в истории".
Я бы не стал отвечать на это эссе, поскольку поднятые в нем проблемы давно решены не только учеными марксистского направления, но и экономистами и философами еще домарксовского периода. Понимаю, что стиль моего изложения не может не коробить С. Алехина, судя по всему, очень интеллигентного человека. Желание его не обидеть было второй причиной моего молчания. Но тут по странному стечению обстоятельств за это время я вынужден был прочитать очень толстые книги. Одна из них – книга Э. Позднякова "Философия культуры" (М., 1996, 576 с.), другая – С. Кара-Мурза "Манипуляция сознанием" (М., 2000, 734 с.), третья – В.А. Корзуна "Кто мы? Откуда пришли? Зачем здесь? Куда идем? Взгляд земной на мир горний" (М., 2001, 512 с.). К своему удивлению я обнаружил у всех авторов, кстати, моих хороших знакомых, одно любопытное сходство – презрение к Западу, его мыслителям, постоянное подчеркивание превосходства отечественных мыслителей и писателей. Дескать, это хваленый Запад не смог даже ответить на такой вопрос: в чем смысл человеческой жизни? (Э. Поздняков), а вся их наука ничто иное, как манипуляция сознанием (С. Кара-Мурза), и вообще вся их "мудрость" состоит из одних противоречий (В. Корзун).
Хочу подчеркнуть, что эти книги написаны весьма известными российскими учеными (все доктора наук и академики каких-то академий), которых я всегда относил и отношу к самой высшей категории российских ученых, пишущих в сфере общественных наук. Когда я сопряг их труды с десятками книг, написанных в национал-патриотическом ключе, у меня сложилась некая целостная картина, суть которой заключается в следующем.
В нынешней России утвердилось довольно мощное идеологическое течение, в основе которого лежит идея превосходства России над Западом, души над рационализмом, правды над истиной. Это – не идеология шовинизма, а типичный классический образец идеологии оскорбленного национализма. Разница заключается в том, что шовинизм покоится на силе, причем не на силе духа, а именно на материальной силе. Примером могут служить нынешние США и даже Япония, которая, после того как стала второй экономической державой, устами бывшего премьер-министра Я. Накасонэ провозгласила лозунг: теперь не мы должны учиться у Запада, а Запад – у нас. Это, повторяю, шовинизм. Истоки национализма – в слабости. Любое национальное или национально-освободительное движение являет собой реакцию на унижение, оскорбление со стороны внешних сил или внутренних обстоятельств.
Современная Россия – униженная и разоренная страна. Попытки вновь восстановиться по западным моделям провалились. Демократия и рынок в этой стране не сработали. Реакция: Запад – дерьмо. Естественно, дерьмо и все, что связано с Западом: его культура, философия, экономика. Патриоты взывают к внутренним резервам русского народа, к его духовным силам, которые не раз и не два в истории показывали "кузькину мать" этим западным недоумкам. Но нужна патриотическая идея. Где ее взять? Поскольку крупных оригинальных философов Россия не знала, то начали обращаться к своим писателям, которые потрясали мир. Именно они и открывали ПРАВДУ. Обычно в этой связи называется великая троица: Толстой-Достоевский-Чехов.
О причинах исторических событий и роли личности в истории рассуждает любой думающий человек, в том числе и автор эссе С. Алехин, который в подкрепление своим мыслям привлек великого писателя Льва Толстого, как якобы истинную меру. Ему (Алехину) показалось, что в романе Толстого Война и мир, точнее во второй части Эпилога есть правильное разъяснение этих животрепещущих проблем. Но, сожалеет Алехин, гениальные толкования писателя не вошли в сознание читателей, скорее всего потому, что мало, кто дочитал роман до конца.
Возможно, я был один из немногих (знаю это по своему окружению), кто дочитал этот роман до конца вместе с Эпилогом. Теперь я сожалею об этом. Чтение именно Эпилога отвратило меня от произведений Толстого. Я опасался встретить в них аналогичный уровень философского мышления Толстого, какой был представлен в Эпилоге. А теперь все по порядку.
С. Алехин об исторических открытиях Толстого
С. Алехин просуммировал "четыре основных аспекта" концепции Толстого, которые ему показались настолько новаторскими, что их поймут только будущие поколения "через сто-двести лет". Вот они:
"1. Он (Толстой) считал, что основная движущая сила истории - все население, «все люди»
соответствующей страны, а если мы занимаемся всемирной историей, то все население земного шара.
2. В основе исторических процессов лежит сочетание чрезвычайно большого количества в значительной степени непредсказуемых событий и непрерывных процессов (в которых, тем не менее, есть свои закономерности). Многое при этом определяется не разумом, а подсознанием людей.
3. Чрезвычайно важен (а для Российской истории - жизненно важен) географический аспект исторических событий. В «географии» кроется объяснение многих закономерностей пути России.
4. Наконец, важную (для России ключевую) роль играют особенности национального характера".
Предположим, что именно в этих "аспектах" проявил себя Толстой как великий философ. Разберем их подробнее. Я сознательно не буду ссылаться на работы Маркса или Энгельса и вообще социалистическую литературу XIX века, в которой все названные "аспекты" разжеваны-пережеваны в мельчайших деталях, причем нередко близком к толстовскому пониманию ключе. Обратимся к другим, так сказать, не-марксистам — не-социалистам.
Берем аспект № 1. И оказывается, что еще в начале XIV века итальянец Марсилий Падуанский в своем известном для образованных людей трактате "Защитник мира" писал, что именно народ является источником всей власти, носителем суверенитета и верховным законодателем, и потому именно народ, т.е. масса (правда, лучшая ее часть) признается творцом государства, а в те времена это означало — творцом истории. После него эту идею (для того времени, между прочим, весьма крамольную) распространяли сотни философов (была целая падуанская школа), и среди них Томас Мюнцер, который эту идею пытался воплотить в своей революционной практике.
Но в еще более теоретизированном варианте о народе писал французский историк Жюль Мишле именно в свое знаменитом трактате "Народ". Именно о Мишле и Фюстеле де Куланже другой французский историк Марк Блок писал в своей "Апологии истории", что они "уже давно научили нас это понимать: предметом истории является человек. Скажем точнее – люди". А тот и другой написали свои основные труды до выхода романа Война и мир.
Но самое интересное: о народе как творце истории писал русский историк Т.Н. Грановский. Достаточно прочитать его лекции 1848/49 и 1849/50 гг.
Аспект №2. Об этом писали практически все без исключения (кому не лень, полистайте хотя бы Гоббса, Локка, Вико, Гердера и от него до Гегеля).
Аспект №3. О важности географического фактора, о котором, кстати, сам Толстой упоминает вскользь, писал еще француз Жан Боден в своем обширном труде "Шесть книг о республике" (1576 г.), где подчеркивал, что "тип государства зависит от географии и климата". Затем давал характеристики странам, исходя из данной идеи. Географический фактор не был загадкой и для русских историков. Помимо С.М. Соловьева, весьма подробно эту тему развивал В.О. Ключевский. И если у Толстого не было возможностей прочитать Ключевского к моменту написания своего знаменитого романа, то С. Алехин мог бы хотя бы мельком взглянуть на специальную статью Ключевского по данной теме ("Этнографические следствия русской колонизации Верхнего Поволжья...Влияние природы Верхнего Поволжья на народное хозяйство Великороссии и на племенной характер великоросса").
Аспект №4. Об особенностях национального характера до Толстого писали не только на Западе, но и в России, начиная с Ломоносова. В толстовские времена об этом подробно писал во множестве статьей Н.Я. Данилевский еще до выхода романа Война и мир, а в последствии он изложил это в знаменитой книге "Россия и Европа", кстати, опубликованной в год выхода толстовского романа.
Так что же нового привнес Толстой в понимание истории, чего не было бы уже высказано до него. Ответ однозначен — ни-че-го.
С. Алехин, противопоставляя точку зрения Толстого марксистским воззрениям — первый, дескать, исходил из того, что для понимания исторических процессов "одинаково важны все стороны повседневной жизни", а марксисты обращали внимание "в основном на классовые аспекты поведения людей" — измеряет в одной плоскости толстовство и марксизм, тогда как это методологические полярности, перпендикулярные направления мышления.
Господин Алехин, судя по всему, не знаком с оригинальными работами Маркса и Энгельса (иначе он не написал бы ТАКОЕ эссе), а то очень бы удивился, прочитав хотя бы один том переписки двух титанов, где Маркс и Энгельс живо обсуждали такие стороны "повседневной жизни", как достоинство табака и вин в Алжире и наличие тараканов в гостиницах Карловых Варов. Но дело не в этом. Для описания "всех сторон жизни" существует масса писателей. Социальные же ученые обязаны сконцентрироваться на тех аспектах, которые как раз и оказывают влияние на ход исторических событий. Ученый обязан из бесконечных сторон повседневной жизни выявить те стороны, которые во взаимодействии определяют движение нации, государства, мировой ход истории. Философ Толстой этого не сумел сделать и поэтому оказался в плену частностей, так и не поняв стержень российской действительности даже под конец своей жизни. Марксисты же именно на основе классового анализа предсказывали ход развития не только в Европе, но и в России. Напомню, что Энгельс по годам прогнозировал политическую и экономическую ситуацию, в том числе и в России, задолго до свершения событий.
Фраза о "важности всех сторон повседневной жизни", на истинности которой сконцентрировался С. Алехин, бессмысленна в принципе. Что это значит? Что все стороны жизни важны? Так и хочется возразить: да ну? Рассмотреть же все стороны в целостности не один писатель или ученый никогда не сможет — их бесконечное множество. Это просто красивые слова человека-писателя, не имеющие научного содержания.
С. Алехин перепечатывает массу цитат глупых историков из толстовского Эпилога, которые нужны были Толстому, чтобы показать скудоумие историков, в частности их, так называемую "теорию вождей" (или "теорию заговоров"). Но историки на то и историки, чтобы описывать то, что они видят. Таковыми, между прочим, были наши Н.М. Карамзин и Н.И. Костомаров. А видели они, как правило, даже не явление, не говоря уже о сути, а поверхность явления. В исторической науке таких историков, между прочим, называли хронологистами. Но разве было не понятно Толстому, что о сути явлений писали не историки-хронолигисты, а философы или политэкономы. А именно их-то Толстой, видимо, не читал или, если и читал, то слишком выборочно, т.е. тех, кто ложился в его схему о глупцах. Какие имена он в этой связи упоминает? Вот они: Гервинус, Шлоссер, Ланфрей и Тьерри. Кроме последнего, остальные канули в вечность, как только почили в бозе. У Тьерри же просто был вырван "кусок", который совсем не характеризует его как действительно крупного историка. Но ведь были и другие историки: французы Франсуа Гизо, Алексис де Токвиль, немец Ф. Лоренц, русские историки, хотя бы те же самые С.М. Соловьев или Т.Н. Грановский. Я не называю имен философов истории, их десятки, и все — весьма выдающиеся.
Конечно же, традиция описывать царей и королей была сильна среди историков XIX века. Но эта традиция постепенно ломалась. И окончательно ее сломала, между прочим, именно социалистическая литература, которая впервые как раз на основе классового подхода поставила роль масс в истории на первое место. Но если граф Толстой не был знаком с этой литературой, то господин Алехин мог бы все-таки поинтересоваться кое-какой литературой на эту тему и взглянуть иначе, например, на ту же роль личности в истории. Даже не читая работ В.Г. Плеханова на эту тему, исходя из практики XX века, мог бы Алехин осознать, что она не так пассивна, как представлял ее себе Толстой. Но здесь начинается та самая диалектика, которую все русские учили, конечно, не по Гегелю. (В скобках отмечу, те, кто одолевал Гегеля становились на уровень европейских мыслителей: Белинский, Герцен, Чернышевский, Бакунин, Ткачев, Кропоткин). Разрешение взаимодействия истории, народа и личности в каждом конкретном случае происходит по-разному, в том числе и так, что в этой триаде может решающим оказаться именно личность.
Алехин с удовольствием цитирует Толстого в этой связи: «Про деятельность Александра и Наполеона нельзя сказать, чтобы она была полезна или вредна, ибо мы не можем сказать, для чего она была полезна и для чего вредна». Исходя из подобной посылки, видимо, нет ответа и в отношении деятельности Гитлера, Муссолини, Ельцина, Горбачева. Но если кто-то не может сказать, для чего была полезна или вредна деятельность той или иной исторической личности (даже не обязательно исторической), то ему вообще ничего не надо ни говорить, ни писать. Поскольку уровень его сознания находится в доисторическом состоянии.
Алехин пишет: "Подчеркнем, что та важность, которую Толстой приписывал случайным событиям, «мелким» происшествиям — была совершенно неприемлема для историков того времени (да и современных историков), которые во всем ищут «железные», неопровержимые закономерности и теории (которые и придумывают безапелляционно и в больших количествах)".
Алехин явно не понял, что Толстой как раз сам опровергает тезис о случайностях. Именно на этом строится его концепция "свободы и необходимости", к чему я еще вернусь. Но он также не прав и в отношении современных историков, многие из которых как раз зациклились на теории случайностях. Достаточно прочитать работы сторонников социальной бифуркации, особенно в России. (Кстати, когда Алехин обвиняет современных историков или философов, не дотянувшихся до Толстого, не понятно: историков и философов каких стран он имеет в виду. Если французских, то у меня возражений нет, поскольку современных я не знаю. Если американских или русских, то их не знает Алехин. Кого же он имеет в виду?).
Опять же (то ли Алехин совсем оторвался от России, то ли его принципом является "не читать, а писать"), он совершенно не прав, когда пишет, что "географо-этнологическое" направление историографии не жалуется в настоящее время в России. Да вся идеология "неоевразийства" построена на этих принципах. Один А. Дугин чего стоит: всех замордовал этой географией и этнологией.
Судя по всему, Алехин не понял и рассуждений Толстого о войне между Наполеоном и Александром, которая, дескать, была войной между всей Европой с одной стороны и Россией – с другой. Сам Толстой, хотя и мельком, но написал как бы в ответ на это: "Люди идут с запада на восток, убивая себе подобных, и событию этому сопутствуют слова о славе Франции, низости Англии и т.д. История показывает нам, что эти оправдания события не имеют никакого общего смысла, противоречат сами по себе, как убийство человека, вследствие признания его прав, и убийство миллионов в России для унижения Англии"(курс. мой) .
Тезис о борьбе всей Европы с Россией притянут за уши ради именно евразийской идеи. На самом деле Наполеон воевал всю континентальную Европу, в том числе и Россию, из-за стратегических противоречий с Великобританией. Точно так же, как в 1813 г. вся Европа насела на Наполеоновскую Францию, а в 1815 г. устроила ей Ватерлоо. Где здесь водораздел между Европой и Россией? Это же элементарные войны геостратегического происхождения в эпоху слома двух формаций. И приписывать Толстому наивность по этой теме означает недооценку самого Толстого.
Алехин в завершение одного из разделов своего эссе почему-то назвал Наполеона "самым великим полководцем всех времен". Видимо, совсем офранцузился. Или не знает таких имен как Александр Македонский, Батый, Чингиз хан, Тамерлан, не говоря уже о российских полководцах, например, Суворова (который весьма успешно бил того же Наполеона), не говоря уже о Сталине, разбившего самую мощную армию всех времен и народов — гитлеровскую армию. Или у Алехина другие критерии "величия"?
Вообще-то в интерпретации Алехина Толстой предстает в очень бледном свете как историк и философ. Это получилось потому, что сам Алехин просто его не понял, или подогнал кое-какие его высказывания под свое видение истории, которое ему было необходимо, чтобы обосновать свои взгляды на нынешнюю ситуацию в России.
Поэтому есть смысл обратить к самому Толстому, к его Эпилогу, тем более, что проблемы, которые он там поднимает хотя в научном плане давно решены, но могут показаться актуальными с политической точки зрения.
Великое "открытие" Толстого
Итак, Толстой через философствование пытается понять, "какая причина исторических событий?" (с.321). Отвечая на этот вопрос, он выстраивает цепочку слов: случайность–сила–власть–свобода–необходимость, которым придает понятийное содержание.
Посмеявшись над историками, описывающими историю на базе случайных событий, он через цепь рассуждений приходит к понятию НЕОБХОДИМОСТИ. Но перед этим он "пробует" и понятие СИЛЫ, которое в исторических объяснениях, по его мнению, сводится к понятию ВЛАСТИ. Он разбирает несколько определений понятия власти (одно из них: "Власть есть совокупность воль масс, перенесенная выраженным или молчаливым согласием на избранных массами правителей". – с.315). Обнаружив в них тавтологию, он заключает, что "власть есть слово, значение которого нам не понятно" (с.321). И таким образом сила—власть устраняется из его объяснения о "причинах исторических событий".
Затем он переходит к анализу слова СВОБОДА, поскольку многие историки именно через стремление к свободе объясняют цель исторического движения. Толстой справедливо доказывает, что "полной свободы" быть не может, она всюду чем-то ограничена (в частности, той самой географией). Несмотря на это, "все стремления людей, все побуждения к жизни суть только стремления к увеличению свободы" (с.332). То есть человек без свободы уже не человек (с. 342). И тем не мене эта свобода действия людей должна быть ограничена и ограничена "неизменным законом, выражаемым статистикой" (с.333). Причем в данном случае статистика, Толстой не объяснил, но задолго до него роль статистики очень хорошо объяснил Т.Н. Грановский. Но все равно верно по существу. Толстой сопряг понятие свободы и необходимости и начал разбирать их соотношения. Приведя ряд банальных примеров, он поначалу еще раз повторяет: ибо как только нет свободы, нет и человека. "И потому представление о действии человека, подлежащем одному закону необходимости, без малейшего остатка свободы, так же невозможно, как и представление о вполне свободном действии человека" (с.342). Вместе с тем: "Для того чтобы представить себе человека совершенно свободного, не подлежащего закону необходимости, мы должны представить его себе одного вне пространства, вне времени и вне зависимости от причин" (курс. Толстого, с.343).
Вообще-то все это можно было бы выразить одной фразой: свобода есть осознанная необходимость. Вместо этого, он продолжает довольно нудно и пространно разъяснять эту мысль, которая, видимо, для него самого казалась великим открытием.
В конечном счете, вся его философия свелась к утверждению диалектической взаимосвязи свободы и необходимости. Все это хорошо, только подобное утверждение, фундаментально обоснованное именно философски, было сделано задолго до Толстого. Достаточно было почитать, например, Баруха Спинозу, посвятившего немало страниц проблеме "меры свободы индивидуума и государства", и который в одном месте писал (цитирую по памяти): "свобода возможна лишь на основе и в границах познанности естественных необходимостей". Я уж не говорю о Гегеле, где все эти вещи расписаны до мельчайших деталей.
Толстой, конечно, не философ. Когда он начинает философствовать, его яркий язык художника приобретает поразительную неуклюжесть, многословность; мысль скачет от одного понятия к другому. Вся вторая часть Эпилога — это сплошное косноязычие. И совершенно прав был И.С. Тургенев, писавший П. Анненкову: "«Беда, если самоучка принимается философствовать, как это делает Толстой»
Но самое смешное: сделав "открытие" во взаимоотношениях между свободой и необходимостью, Толстой не объяснил, какое отношение оно имеет к вопросу о причинах исторических событий. Вот квинтэссенция его понимания истории, выраженная им в послесловии к своей книге:
"Зачем миллионы людей убивали друг друга, тогда как с сотворения мира известно, что это физически и нравственно дурно?
Затем, что это так неизбежно было нужно, что, исполняя это, люди исполняли тот стихийный, зоологический закон, который исполняют пчелы, истребляя друг друга к осени, по которому самцы животных истребляют друг друга. Другого ответа нельзя дать на этот страшный вопрос" (с.357).
Это типичный образец социал-дарвинизма, т.е. перенесение законов животного мира на мир общественный. Другими словами, история человечества, по Толстому, развивается по "зоологическим законам". То есть с помощью своей философии он так и не сумел вскрыть ни противоречий исторического развития, ни пружины поступательного движения истории, или, как говорил Грановский, "прогресс рода человеческого". Не случайно в одном месте Толстой пишет: "Почему происходит война или революция? мы не знаем" (с.329).
Повторюсь: Толстой оказался не в состоянии разобраться в перипетиях российских событий даже в конце своей жизни. Но он сумел ярко отразить их как художник. Он велик как писатель, но отнюдь не как историк или философ, тем более, не как разъяснитель нынешних бед России.
Нынешней России нужны не толстые
Алехин пишет: «Увы, мы плохо усвоили уроки Толстого-историка. Но еще есть надежда - великий роман Льва Толстого жив, и молодые люди по всей России читают волнующе строки:
"Я хотел сказать только, что все мысли, которые имеют огромные последствия, - всегда просты. Вся моя мысль о том, что ежели люди порочные связаны между собой и составляют силу, то людям честным надо сделать только то же самое. Ведь так просто"».
К сожалению, а может быть, к счастью, молодые люди по всей России не читают Толстого. Они читают Стефана Кинга, Даниель Стил, какую-то Маринину, которая пишет про "ментов" и погони (но это уж точно, к сожалению). Господину Алехину не надо обольщаться и не надо внушать себе то, чего нет и не будет.
А приведенная фраза Толстого говорит только о том, что он не понимал жизни, не понимал законов общественного развития, не понимал сути исторических процессов. Поэтому "Толстой смешон, как пророк, открывший новые рецепты спасения человечества, и — поэтому совсем мизерны заграничные и русские «толстовцы», пожелавшие превратить в догму как раз самую слабую сторону его учения". Надеюсь, все поняли, кому принадлежит эта цитата. К ней я бы добавил: еще более смешны современные толстовцы, особенно те, кто, находясь за рубежом, пытаются спасти Россию. Не спасут ее и местные толстовцы, чья смиренная проповедь "непротивления злу" насилием обессиливает волю масс к сопротивлению и умножает его беды и страдания.
Нынешняя Россия нуждается не в толстых, "юродствующих во Христе", не в тех, кто не знает, что такое революция, а в тех, кто не только знает, что такое революция, но и понимает, что без революции Россия обречена на уничтожение.
Желаю здравствовать
Алекс Бэттлер
http://www.rusglobus.net/Battler/index.htm
|
|
|
