Первоначальное сообщение
| Smeshoutine
Вдохновитель
  |  "Профессионализм как гарант независимости"
, Sat 28 Apr 08:59 
Только профессионализм гарантирует независимость
ИГРЫ НА ЧУЖОМ ПОЛЕ
Общественность совершенно правильно рассматривает силовой захват «Газпромом» НТВ как покушение власти на свободу слова. Попытки власти подменить существо конфликта и вместо координат «власть — свобода» измерять его в системе «собственность — свобода» никого по большому счету не убеждают.
В то же время у конфликта действительно имеется и совсем другое измерение, которое упорно не рассматривается общественностью. Это измерение «общество — свобода СМИ».
Дело в том, что свобода, в том числе свобода слова, у нас трактуется в понятиях фольклорной демократии: разрешено все, что не запрещено. Поэтому в нашей свободе слова всегда имеется тот, кто что-то запрещает. Возможностью запрета в лучших традициях российского права обладают сразу два медведя, обосновавшиеся в одной берлоге, — редактор (на основании Закона о СМИ) и собственник (на основании Закона об акционерных обществах). Такая ситуация потенциально конфликтна, она дает возможность власти «наезжать» на неугодных ей редакторов через зависимых от нее собственников изданий.
Закон — это лишь форма, в которую приведены договоренности, достигнутые между субъектами общества. В российском обществе никаких договоренностей о свободе слова по большому счету не достигнуто. В лучшем случае сформулированы некоторые общие принципы (например: свобода — это хорошо, а цензура — это плохо), на основании которых написан столь же общий Закон о СМИ. Отсюда и проистекает возможность власти трактовать свободу слова как свободу для собственников изданий, а не для журналистов и соответственно решать свои проблемы с прессой через ее собственников или всевозможные «проверки хозяйственной деятельности» независимых изданий.
В нормальной демократии под свободой слова понимается право свободно говорить только то, что точно знаешь (а не как у нас — все, что взбредет в голову). При таком подходе гарантом объективности СМИ является имидж того, кто пишет. У журналиста он зависит от качества добываемой им информации и ценится в журналистской среде. Имидж комментатора зависит от профессионализма его комментариев и ценится в среде соответствующих специалистов. А так как для творческих личностей имидж имеет главенствующее значение, рисковать им в угоду собственнику дураков нет. Поэтому возможности редакторов и собственников влиять на журналистов и комментаторов минимальны.
Если бы наши журналисты только лишь добывали информацию, их конфликты с собственниками носили бы исключительно товарный характер, а не были бы, как сейчас, конфликтами интересов. Но раз наши журналисты выражают свои собственные дилетантские мнения, любой собственник всегда может сказать любому журналисту: «А ты кто такой?»
Если журналисту можно рассуждать о предметах, в которых он не разбирается, то почему то же самое не позволительно делать собственнику? И тоже со ссылкой на свободу слова. Ведь то, что нравится журналисту и не нравится собственнику, далеко не всегда удовлетворяет критерию объективности. В итоге возникающий между ними конфликт носит псевдообщественный характер, и журналист всегда обречен на поражение. Спор разрешается на чужом для него поле, на котором у собственника оказывается больше прав: кроме права собственности, есть еще и такое же, как у журналиста, право говорить все, что ему вздумается.
Самый профессиональный тележурналист России — Владимир Познер. Он никогда не претендует на профессионализм своего мнения и, высказывая его, всегда подчеркивает, что оно «бытовое». Михаил Леонтьев, наоборот, всегда претендует на истинность своего мнения по любым специальным вопросам, хотя не является профессионалом ни в экономике, ни в политологии. Поэтому Познер, где бы он ни работал, всегда имеет возможность быть независимым, тогда как Леонтьев всегда зависим — может работать только на того собственника, которого устраивает его мнение.
Журналистское сообщество не понимает простой истины: независимым может быть только профессионал. Потому что он неуязвим для власти — в обществе не существует институтов, способных силовым образом воздействовать на профессионализм. И пока журналисты не станут полноценными профессионалами, они не смогут противостоять власти.
Сегодня свобода слова целиком и полностью находится в руках журналистов. И отстоять ее смогут только репортеры, умеющие добывать объективную информацию, комментаторы, являющиеся авторитетами в своих областях, обозреватели, профессионально разбирающиеся в том, что они обозревают. Только с таким по качеству журналистским сообществом ни власть, ни собственники изданий ничего не смогут сделать.
Как бы этого ни хотелось журналистам, время митингов и других мускульных способов борьбы с новой властью пока не наступило. Последняя это прекрасно понимает и потому считает себя вправе делать то, что ей нравится. А действует грубо только потому, что не видит перед собой опасных противников.
Сегодня с журналистами обращаются по-омоновски, потому что они, по сути, являются фанатами собственников СМИ. И, конечно, борьба за свободу слова в союзе с Березовским и Гусинским — это только борьба за их интересы.
Михаил КРУГОВ
23.04.2001
Новая Газета
|
|
Ответы:
|
| Zotov
Руслянин
|  "Позднер: как дать понять, с кем мы имеем дело"
, Sat 28 Apr 09:17
Владимир ПОЗНЕР:
ВСЕ ПОНЯЛИ, ЧТО НАДО СИДЕТЬ И НЕ ЧИРИКАТЬ!
Президент Академии Российского телевидения считает все происшедшее с НТВ сигналом для региональных властей
– Владимир Владимирович, договариваясь о встрече с вами, я намеревалась предложить вам поговорить о взаимоотношениях общества, власти и средств информации в целом, нарочно не упоминая конкретные имена и названия каналов. Но после событий последних дней это уже вряд ли возможно...
— То, что произошло с НТВ, конечно же, не случайность, но я не вижу оснований (по крайней мере пока!) переносить это на СМИ в целом. Вокруг НТВ шла совершенно определенная война. Она связана с ошибочными расчетами Гусинского. Насколько мне известно из самых разных и авторитетных для меня источников, война эта началась со встреч Гусинского с Путиным, когда тот еще не был президентом. Первая, если я не ошибаюсь, состоялась в августе или в сентябре 99-го, а вторая — в декабре. Было сказано что-то типа: или вы будете нас поддерживать, или вы не станете президентом. Но Гусинский не понял, с кем имеет дело. И началась война. Давайте не будем забывать, что деньги, которые выдавались в качестве кредитов, были политическими. «Газпрому» было абсолютно невыгодно давать эти деньги, но он давал их под давлением Черномырдина, который, в свою очередь, делал это под давлением Ельцина. Но если вы частная компания и берете деньги у государства, то должны понимать, что вам придется на это государство работать. Гусинский сам подставил собственную компанию.
— Позвольте некорректный вопрос. Окажись вы на месте журналистов НТВ в ту субботу, что бы вы делали?
— Если быть абсолютно честным, я не знаю! Я могу только предполагать, что я бы все-таки ушел, потому что другая сторона мне отвратительна. Я бы ушел. Но это не значит, что я бы пошел за Киселевым на ТВ-6. Более того — не пошел бы. То, что происходит сегодня с ТВ-6, можно назвать «Йордан, вторая серия», но в ухудшенном варианте: ведь с НТВ по сути дела никого не вынуждали уйти — в отличие от ТВ-6.
— А если бы оказались в роли Киселева на улице с коллективом, который за вами пошел?
— Коллектив не пошел за Киселевым, коллектив пошел против Йордана.
— Но Киселев ответствен за тех, кто ушел.
— Нет, Киселев отвечал, только пока он был гендиректором НТВ. Я не сидел в мозгу Евгения Алексеевича, но у меня ощущение, что он сделал для гибели компании не меньше, чем Гусинский. Компания могла и не погибнуть. Для этого нужно было идти на некоторые компромиссы. Коль скоро ты взял деньги, тем более у государства, ты уже пошел на компромисс. Понимая это, можно было что-то сделать для спасения компании. Например, Гусинский мог от нее отказаться. Он человек весьма богатый.
— Но при этом НТВ пришлось бы поменять свое направление.
— Вы говорите «свое направление»... Последний год у меня не было ощущения, что НТВ — эталон объективной журналистики. НТВ проводило именно политику Гусинского. Точно так же, как в свое время ОРТ проводило политику Березовского. Никакой разницы нет.
— Но так или иначе это было единственное оппонирующее власти электронное СМИ.
— А где в мире есть оппонирующее телевидение? Нигде! В Америке телевидение могло быть оппонирующим в какие-то определенные моменты, но не в целом. Например, телевидение оппонировало во время вьетнамской войны, из чего властями был сделан вывод, и во время «Бури в пустыне» прессу уже никуда не допускали. Но сказать, что АВС, CBS, СNN или NBC — это оппонирующее ТВ, невозможно в принципе. Это странная идея, что должен быть канал, принципиально оппонирующий властям. Отдельный журналист — да, каждый журналист по сути своей профессии оппонирует власти. Он понимает, что власть постарается невыгодную для себя информацию не сообщить. А он, журналист, должен ее сообщить. Но только сообщить, а не толковать! Есть большая разница между тем, чтобы выдавать информацию, и тем, чтобы сразу же ее комментировать, что НТВ делало постоянно.
— А ОРТ, РТР не делают?
— Конечно, делают, только с другим знаком, а в остальном — никакой разницы. Меня недавно попросили поговорить в эфире о том, что американцы вышли из киотского соглашения. Давайте, говорю, только дадим и американскую точку зрения. Согласились, но не сразу. А ведь штука-то очевидная: как же можно критиковать кого-то или что-то, не выслушав соображения и аргументы этой стороны? У нас же каналы и газеты представляют одну точку зрения и тут же комментируют, не давая возможности зрителям и читателям судить о двух точках зрения. Понятие свободы слова в нашей стране странно исполняется.
— Но даже вам, Владимир Владимирович, хотя вы признаете, что находитесь на ОРТ в несколько привилегированном положении, в программе, посвященной НТВ, посадили цензора в лице Александра Любимова.
— Во-первых, привилегированность моего положения сводится к тому, что я там не служу, у меня нет там ни кабинета, ни секретаря, ни служебной машины, не ОРТ платит мне зарплату. Во-вторых, какой же Любимов цензор, когда я говорил все, что хотел. Любимов сказал одно, я с ним не согласился, какой же он, к черту, цензор! Вот если бы из программы что-то вырезали, тогда можно было бы говорить о цензуре. Цензор — это тот, кто не дает тебе возможности высказаться. Я знаю, что такое цензура, я при ней жил.
— Делая «Времена,» вы сталкивались с каким-то ограничением вашей свободы?
— Пока нет. Но я действительно в исключительном положении, я это признаю. Я всегда говорил о том, что независимость — это категория внутренняя. Но когда ты при всей своей внутренней независимости думаешь, что ты еще и в ответе за других людей, за свою семью, здесь возникают непростые моменты. Поэтому твое экономическое положение имеет отношение к реализации независимости. Я за свою жизнь заработал какую-то сумму денег, говорю об этом, не стесняясь, и это помогает мне быть независимым. Конечно, будет жалко, если я потеряю эту работу, я ее очень люблю, и мне кажется, работаю небесполезно. Но меня не страшит такая перспектива. Я не пропаду. Но пока я не испытываю никакого давления. И не было темы, которую я бы хотел поднять, и не было гостя, которого я хотел бы пригласить, а мне бы сказали «не надо».
— Но, насколько я знаю, во время ваших эфиров и Эрнст, и Любимов сидят в аппаратной.
— Они считают, что «Времена» — это главная информационная передача ОРТ (я ее, правда, так не расцениваю), поэтому приходят и внимательно смотрят. Кстати, когда Светлана Сорокина вела на НТВ «Глас народа», то в аппаратной был Евгений Киселев, а когда вел эту программу Киселев, в аппаратной был Добродеев, — почему никто не намекал на то, что это цензура? А потому, что это нормальная работа, к цензуре она не имеет отношения.
— На Москву программа идет уже в записи?
— У ОРТ пять «Орбит». Мы работаем в прямом эфире днем, когда выходим на первую из «Орбит», а потом идет запись — не можем же мы пять раз повторять в прямом эфире одну и ту же тему.
— По сравнению с прямым эфиром что-то меняется?
— Два раза чуть подрезали, но не по смыслу, а потому, что я перебрал по времени. И все.
— Вы несколько лет проработали на телевидении в США. Там чувствовали себя свободнее, чем здесь?
— Свобода западной журналистики — это тоже миф. Когда я работал в Соединенных Штатах с Филом Донахью, дело кончилось тем, что нам закрыли передачу. Пришел новый президент компании CNBC, человек консервативных взглядов. Он сказал, что готов продлить с нами контракт в том случае, если в нем будет записано, что компания имеет право редакторского контроля за содержанием программ. «Простите, — говорю ему я, — в Москве это называется «цензура». Я не для того приехал в Нью-Йорк, чтобы меня цензурировали». На что он ответил, что ему плевать, как это называется в Москве. Донахью послал его к черту, передача исчезла, никто и не ойкнул. Конечно, у нас власть пытается ограничить и контролировать СМИ, для меня в этом нет ничего нового. Но меня удивляет, что люди, которые в течение многих дней выступали по НТВ, кричали о своей беде и несли по кочкам всех, в том числе президента, теперь говорят, что нет свободы слова. Не будь свободы, их бы могли выключить из эфира 35 раз. В итоге их не выключили, а просто оттуда выставили. Выставили как хозяева. А теперь они сами как хозяева выставляют других на ТВ-6. Кстати, еще один странный миф, что Тернер мог им гарантировать свободу в их понимании. Если НТВ и нужно Тернеру, то не как оппозиционный канал. При Тернере все будет выстроено, спокойно, объективно. Никаких тебе «Кукол», никакого «Итого» — это вы забудьте.
— Вы осуждаете приход Киселева и его людей на ТВ-6. Но что ж им было делать?
— Наниматься. И понять, что команды уже не будет. Да, у них была уникальная ситуация канала, выстроенного на пустом месте, так же, как когда-то Уильямом Пейли с нуля создавался СВS. Это особое дело. НТВ создавалось лучшими, которые пришли на волне свободы. Тогда пришли единомышленники, умельцы и в какой-то степени идеалисты, что и требовалось в тот момент. Но так бывает только вначале, во всяком случае не может продолжаться вечно. Потом возникает проклятая корпоративность. Когда мне Женя Киселев много раз говорил: «У нас тут военная дисциплина»...
— Это и Добродеев в энтэвэшные времена говорил.
— Да, но это с телевидением несовместимо. Так в советские времена говорили: «солдат идеологического фронта». Журналист не солдат. Построение в общую линию вызывает неизбежные внутренние трения. Уход Добродеева был показателем. Потом, конечно, их сплотило внутреннее давление, поэтому и ушло так много.
— Как ситуация отразится на обществе?
— Плохо отразится. Все происшедшее — это сигнал для региональных властей. Даже если у центральной власти не было задачи посылать этот сигнал, он прошел. Журналистам пальчиком погрозили: если так расправились с мощным НТВ, то уж с вами... И сейчас пойдет волна «расправ» с местными, неподвластными администрациям СМИ. Аморфность нашего общества, которое за этим наблюдает без особых переживаний, удручает. Но тут уж виноваты сами журналисты. Лет десять назад журналисты выглядели как рыцари на белом коне. А теперь...
— ...запачкались.
— Да, но как! Доверие общества отвоевать очень и очень трудно, потерять же — легко. Да никто и не собирается отвоевывать. Все поняли, что надо сидеть и не чирикать.
— Чего и добивалась власть.
— Да. Власть в лице нашего президента очень прогрессивно представляет себе экономическое развитие. Видит весьма привлекательный конечный пункт Б, в который надо попасть из нынешнего пункта А. Но не понимает, что если идти таким путем, как сейчас, то придешь не в пункт Б, а в совсем другой.
— Конфликтные ситуации выявляют проблемы не только общества, но и нашего журналистского цеха. После программы «Времена», посвященной НТВ, многие коллеги и в частных разговорах, и в газетных комментариях оценили вашу работу как мастер-класс журналистского мастерства. А вы как оцениваете общий уровень профессионализма?
— Мы не совсем верно понимаем понятие «профессионализм» применительно к журналистике как сумму технических приемов. Габриэль Гарсиа Маркес, который себя называет журналистом, замечательно писал в маленьком эссе, что его спрашивают о соотношении этики и профессионализма в журналистике, тогда как попытаться разделить эти два понятия — все равно что пытаться отделить жужжание от мухи, то есть журналистика без этики — непрофессиональна. Исходя из этого принципа, у нас непрофессиональная журналистика. А что касается журналистских приемов, то при наличии определенных способностей этому можно научить.
— Вы учились здесь или в Америке?
— Я учился этому вообще. И интуитивно, и осознанно. Когда я вещал на Запад по волнам московского радио и, конечно же, говорил полуправду, я часто думал над тем, можно ли ради какой-то большой цели недоговаривать и пытаться найти оправдание тому, чему оправдания нет. И пришел к выводу, что нельзя. К этому ответу я шел довольно долго и нагрешил на этом пути. Но когда я понял, что нельзя, с этого момента я стал работать по-другому. Сказал себе, что никогда не буду служить, не буду членом никакой партии, никогда не буду проводить никакой государственной политики.
— Многих удивило, как, задавая абсолютно корректные вопросы, вы выставили тех же Йордана или Кулистикова полными дураками.
— Я никого не приглашаю специально для того, чтобы, как это принято теперь говорить, «мочить». Я приглашаю для того, чтобы зритель понял, с кем он имеет дело. Я встречался и с Кохом, и с Йорданом, и с Кулистиковым, и у меня сложилось представление о каждом из них. Но важно было, чтобы зритель тоже понял, кто они. Ведь что такое Кох? Он явно неглупый человек, умеет держать удар, его не сбить с панталыку. И не надо сбивать. Надо дать ему говорить. Остальное он скажет сам. Главное, что мы не умеем делать в интервью, — мы не умеем слушать. Когда я вспоминаю, как слушает Фил Донахью, я представляю человека, который кормит маленького ребенка и всем своим существом повторяет движения ребенка. Донахью слушает так, что губами повторяет слова собеседника. Когда я в 1986 году впервые попал к нему в передачу, он, слушая, что я говорил, услышал то, что я прятал в себе. И он меня выставил полным дураком. За что я ему очень благодарен!
— ?!
— Он помог мне преодолеть свои комплексы. Донахью говорит: «Вы — еврей!», а мой папа всегда говорил: «Какой же я еврей, я русский интеллигент!» И я резко ответил, что мать у меня француженка, католичка, поэтому по догме я не могу считаться евреем. «А у вас была бармицва?», — спросил Донахью, и я резко сказал: «Нет!».
— А что такое бармицва?
— Ритуал у евреев. Считается, что мальчик в 13 лет становится мужчиной, и этому посвящен обряд. Тогда я этого не знал. Фил посмотрел на меня задумчиво и сказал: «Владимир, вы это говорите с некоторым энтузиазмом». И тут я понял, что я просто полный идиот!
— Вас не пугает, что после разговора с вами у ваших собеседников могут быть такие же ощущения?
— Но мне же это пошло на пользу! Сделает ли человек выводы, зависит от него. Соглашаясь прийти в программу, он понимает, что мы будем говорить не о погоде. У меня есть долг — не перед собеседником, не перед Константином Львовичем и Александром Михайловичем, не перед Березовским, когда тот владел акциями ОРТ, а перед зрителем. И только! Я хочу, чтобы собеседник ответил на некоторые вопросы. Я понимаю, что он не ответит, если я буду задавать вопросы прямо. Тогда я задаю вопрос грубо, враждебно, прямолинейно, «криво», так что либо мой собеседник ответит, либо все поймут, что он хочет скрыть.
— Вы довольны своей новой программой «Времена»?
— Мне очень нравится формат. Конечно, что-то будет меняться. Я сторонник того, чтобы брать главную тему и как следует ее обговаривать, а не гнаться за количеством. Хочется больше говорить с аудиторией, на это обычно не хватает времени. Большая проблема — сюжеты: на ОРТ, к сожалению, нет журналистов, умеющих делать сюжеты на уровне «Итогов». Но в целом я страшно доволен. Впервые у меня есть команда, которая работает только на эту программу. И они делают все для того, чтобы я мог делать то, что могу я.
Елена АФАНАСЬЕВА
23.04.2001
Новая Газета
|
|
|
